Жанр: Любовные романы
Все или ничего
... не имею, молодой человек. У меня нет никакой зацепки, —
сказал он мягко. — В любом случае толку от этого
экспедиенте
оказалось
немного, ибо не успели Валенсия успокоиться, что владеют своей землей на
законных основаниях, как явились Соединенные Штаты и объявили войну Мексике.
Это было в 1846 году. Война была не так чтобы очень серьезная —
калифорниос
сдали весь штат в январе 1847 года, как раз перед золотой
лихорадкой сорок восьмого года — на редкость непродолжительная борьба, как я
всегда считал. Или наоборот — удивительно удачная, смотря на какой вы
стороне. Ха!
— Если
калифорниос
сдали весь штат, то как удалось Валенсия сохранить
свои владения? — спросил Кейси ровным голосом.
Описывая ужасы процессов по делу о землевладении, мистер Уайт
продемонстрировал некоторую бесчувственность, казалось, он получал
удовольствие, разбивая вдребезги их наивные надежды.
— Им снова пришлось предстать перед судом, в соответствии с законом
конгрессмена Гвина 1851 года, который предусматривал урегулирование
земельных исков комиссией из трех уполномоченных. В течение двух лет все
единоличные пожалования — всего числом около восьмисот — должны были быть
представлены этой комиссии — хотите верьте, хотите нет, но эти иски касались
двенадцати миллионов акров земли! Хаос, полный хаос, дорогая Джез. Могу себе
это отлично представить.
Генри Уайт замолчал и сидел, качая головой, как если бы он от души радовался
тому, что ему не довелось пережить этот период калифорнийской истории.
— Но, мистер Уайт, Валенсия продали землю Килкулленам в 1865 году, —
настаивал Кейси. — Сделка наверняка была оформлена по закону.
— О, в этом я не сомневаюсь. Нет, конечно, Килкуллены не стали бы
платить без официального оформления купчей... Они были не дураки, я полагаю.
Чтобы удовлетворить повторные слушания в суде США, им надо было подтвердить
мексиканское пожалование еще одной петицией, еще одним, более полным
дизеньо
, подтвержденным американским генеральным инспектором, как и всякую
самую ничтожную бумажку, которую они только могли представить в поддержку
своих притязаний на землю. А потом, после удовлетворения иска, все эти
бумаги должны были составить новое
экспедиенте
. Оно должно было быть
скопировано на кальку, и служащий из конторы генерального инспектора должен
был бы скрепить оригинал подписью и печатью.
— Наверное, ответ меня не удовлетворит, но все же — где бы могло быть
это второе
экспедиенте
? — спросила Джез, пытаясь предугадать ответ по
выражению его лица.
— Мне действительно неприятно говорить вам об этом, моя милая, но
большинство положительных решений по таким делам подлежало регистрации в
Генеральной земельной конторе, которая — увы — находилась в Сан-Франциско.
— И, разумеется, до землетрясения.
В голосе Джез прозвучала одновременно и догадка и недоверие.
— До землетрясения и, что еще хуже, до пожара. Боюсь, что бумаги
погибли в огне.
— Но это означает, что мы ищем несуществующую бумагу! — взорвалась от
негодования Джез. — Это нечестно!
— Может быть, поэтому теперь и не преподают больше историю Калифорнии,
— сказал Кейси, взяв ее руки в свои. — Это было бы слишком жестоким
разочарованием.
— По всей видимости, когда земля переходила к другому владельцу, —
добавил мистер Уайт как будто в запоздалом раздумье, — документ,
устанавливающий право собственности, поступал на хранение в Окружной архив в
Санта-Ане.
— Что?!
— О, я полагал, вам это известно, иначе я бы сказал об этом раньше. Да,
да, в самом деле, купчая крепость на приобретение ранчо Монтанья-де-ла-Луна
Майклом Килкулленом должна была поступить к архивариусу, чтобы вступить в
законную силу. Ха! В таком случае все эти подлинные документы, о которых мы
толковали, оказываются неважными, несущественными... Абсолютно
несущественными...
Тогда почему он не сказал об этом сразу, подумала Джез с раздражением. Зачем
надо было посвящать нас во все эти малозначительные детали, вместо того
чтобы просто направить нас в Санта-Ану? Но Генри Уайт еще не закончил, а
рука Кейси крепко сжимала руки Джез, мешая ей вскочить и броситься к машине,
чтобы ехать дальше.
— С другой стороны, — размышлял Генри Уайт, снимая очки и разглядывая
потолок, — свидетельства, купчие крепости, дела — зачастую главная загадка
кроется не в них, не так ли? Вот почему у нас есть историки, библиотекари,
хранители музеев, а не только адвокаты по недвижимости. Ха! Да, вам бы
следовало наведаться еще в Банкрофтскую библиотеку, знаете, в Беркли, или в
архив Исторического общества Сан-Диего, или в отдел рукописей
Хантингтонского музея в Пасадене, или в Историческое общество округа Оранж,
а может, даже в Историческое общество Сан-Хуана... Никогда нельзя знать, на
что наткнешься... У них там хранятся всякие клочки и бумажки, старые
документы, какие-то кусочки...
— Благодарим вас, мистер Уайт, — твердо сказал Кейси. — Вы нам очень
помогли. Мы с Джез очень вам признательны.
— Всегда к вашим услугам, мистер Нельсон, в любое время. Всегда приятно
преподать молодым людям маленький урок истории! Не припомню, когда мне еще
доводилось так замечательно провести утро.
— А, вот вы где, все утро вас ищу, — сказала Валери раздраженно, увидев
Фернанду и Джорджину, которые завтракали возле одного из бассейнов отеля
Ритц
. — Могли бы оставить мне записку, а, Ферни? Я умираю с голоду, а есть
одной мне не хотелось.
— Извини, Вэл. Я думала, ты с Джимми уехала в Лос-Анджелес.
— Я собиралась, но оказалось, что у него свидание с Джоном по какому-то
другому делу, не имеющему к нам никакого отношения. Терпеть не могу, когда
все разбегаются в разные стороны, не говоря мне ни слова!
Валери говорила с гораздо большим негодованием, чем того заслуживал случай,
но она все еще не остыла после утренней размолвки с мужем. Билли просто не
желал считаться с ее новым положением богатой наследницы! Он вел себя с ней
так, как со своей старушкой Валери, на которой он женат вот уже столько лет,
будто бы ровным счетом ничего не произошло — просто у старушки вдруг
завелись небольшие карманные деньжата.
От Уильяма Малверна-младшего опять слышалось одно нытье. Кухарка
увольняется, горничная ушла, холодильник не в порядке, и вместо льда —
наполовину вода, у каждой из трех дочерей свои проблемы, и все они пытаются
взвалить их на его плечи, ему до смерти надоело быть запасным танцором на
вечеринках. Валери слишком долго болтается в своей Калифорнии, — одна
глупость за другой, как если бы Валери была той же самой, что и до смерти
отца.
Ей хотелось крикнуть ему:
Перебирайся жить в отель! Питайся в своих клубах!
Скажи девчонкам, чтобы перестали валять дурака! И ради бога, перестань меня
пилить!
Но она прикусила язык и попыталась все загладить, не обещая,
однако, как он того хотел, сегодня же вернуться в Нью-Йорк.
В голове у Валери созрел план, но она еще не была готова его осуществить,
следовательно, не готова была и к конфронтации с мужем, ибо двадцать два
года замужества научили ее ценить преимущества обладания привлекательным,
покладистым мужчиной, пусть даже он и был для нее источником раздражения.
Ее план предполагал сожжение мостов, сожжение каждого проклятого мостика,
соединявшего отвратительный, вонючий, тесный остров Манхэттен с остальной
частью Соединенных Штатов, причем сжечь их она предполагала настолько
основательно, что, откажись Билли Малверн последовать за ней, он никогда
больше ее не увидит. Она пока не была уверена, что к этому готова, не знала,
хватит ли у нее мужества сделать этот шаг, в результате чего она бросит свою
семейную жизнь и все, что казалось ей раньше важным.
Но боже мой, какое это было искушение, какое глубокое, первобытное искушение
— бросить все, к чему она стремилась, и бежать — так наверняка истолкуют ее
поступок все, кого она знает, — бежать в Филадельфию, начать жить другими
радостями, более человечными привычками, жить новой жизнью, в которой не
надо будет покупать себе положение в обществе!
О, если бы только это оказалось ей под силу — ей, которая сама заработала
свои прочные позиции в этом жестоком городе, ей, Валери Малверн, считавшейся
одной из самых долговечных фигур нью-йоркского общества, и вдруг
превратиться в провинциалку! После стольких лет в самой гуще моды и блеска,
в американском эквиваленте Версальского дворца в самом пике правления
Людовика Шестнадцатого — не покажется ли жизнь на обочине ужасным падением?
Что, если ее впечатление от Филадельфии имеет привкус романтики только лишь
потому, что она там не живет и не знает повседневной реальности, совсем не
такой, как при случайных визитах? Не исключено, что Нью-Йорк на самом деле
притягивает куда больше, чем она себе представляет, а Филадельфия окажется
такой же скучной и неинтересной, как загородное поместье для французских
аристократов, изгнанных из Версаля и быстро зачахнувших в провинции.
Стоит вам оставить Нью-Йорк — и вы забыты. По всей стране встречаются
женщины такие же богатые, какой скоро станет она, — но кто о них слышал в
Нью-Йорке? Никто их не фотографирует, никто не пишет о них — разве что в
местной газетенке. Единственный незначительный взлет в их жизни происходит
тогда, когда
Таун энд кантри
избирает их город для своей очередной статьи
и они вдруг оказываются среди героев журнального репортажа. Если же этим
женщинам случается быть в Нью-Йорке, их приезд проходит не замеченным никем,
кроме нью-йоркских друзей, а едва они улетят домой, как никто в Нью-Йорке о
них и не вспомнит.
Валери села за столик к Джорджине и Фернанде, заказала салат из креветок и
принялась за еду, не пытаясь подключиться к их беседе, которая касалась,
кроме всего прочего, достоинств разных джемов и желе.
Валери попыталась подвести черту под своим новым положением в городе, где
последние несколько лет ей приходилось из кожи вон лезть, чтобы
соответствовать в глазах общества тому уровню благосостояния, какой ей
приписывался.
Теперь у нее будут почти неограниченные средства. Ее фамильное состояние
было ничуть не хуже, чем у какой-либо другой женщины ее круга, — нет, даже
лучше, если задуматься всерьез. Что касается ее вкуса, то в нем никто не
может усомниться. Деньги, имя, вкус. У нее есть все, чтобы, не ударив
пальцем о палец, стать королевой Нью-Йорка.
Но боже мой, до чего же острая стала конкуренция в этом обществе! Все эти
избранные, которые сменяют друг друга на постоянно публикуемых снимках, —
вот они щеголяют нарядами, наперебой дают деньги на благотворительность,
покупают картины, развлекаются, отдыхают — и все напоказ перед всем светом,
— разве ей на самом-то деле хочется быть царицей среди этих людей?
Билли Малверну это, конечно, по душе, он наслаждается каждой секундой, в
этом можно не сомневаться. Ему не дано увидеть суть вещей. Неужели Билли
согласится на переезд? Неужели его можно заставить начать жизнь сначала?
— Валери, что ты молчишь? Ты не одобряешь наших планов насчет чайной? —
спросила Джорджина.
— Какой чайной?
— Которую мы с Ферни собираемся открыть, — сказала Джорджина,
скептически качая головой. — Мы только об этом и говорим.
— Извини, я задумалась. Мне нужно сделать несколько звонков. — Валери
торопливо поднялась.
Она больше не могла выносить общество таких дур, как Джорджина с ее
оформительскими делами и Ферни с ее вечными семейными проблемами, нет,
больше ни одной минуты. Это уже слишком — ждать от нее, что она будет
слушать какие-то дурацкие планы относительно открытия чайной.
— Увидимся позже, — сказала она резко.
— Я что-то не так сказала? — спросила Джорджина у Ферни. — Если да,
напомни мне, чтобы я сделала это еще раз.
— С Вэл это бывает. Ей утром звонил муж, после этого она сама не своя.
— Эти мне мужья... — сказала Джорджина задумчиво, но с оттенком
скрытого осуждения.
— А ты — зачем вышла за Джимми?
— Ферни, дорогая, что за вопрос!
— Ну... Я только подумала, что, зная твое отношение к мужчинам в жизни
женщины, ты не стала бы утруждать себя...
— То есть ты хочешь сказать, что если мне не нужен мужчина для секса,
то он мне не нужен вовсе? Ферни, ты просто дитя. Во-первых, Джимми такой
милый, а поскольку быть замужем гораздо удобней, чем оставаться одной, то
это не такой уж плохой выбор. К тому же много значили его деньги. Мой отец
не так богат, скорее наоборот, а нас у него немало, и всех надо было
устроить. Поэтому мои родители были просто счастливы, когда я приняла
предложение Джимми. Если бы я не вышла замуж, никто бы этого просто не
понял. Хуже того, все бы начали удивляться по моему поводу, а то еще и
подозревать меня в чем-то. Муж — самая удобная маскировка для чего бы то ни
было. А кроме того, может быть, мне захочется детей, как всякой женщине.
Лицо Джорджины слегка смягчилось при мысли о детях. В самом деле, почему
нет? Это было бы чудесно.
— А потом, — продолжала она, — всегда существует проблема провожатого.
За мной всегда увивались толпы мужиков, они таскали меня на вечеринки, были
у меня на побегушках, но, естественно, каждый из них считал, что после
нескольких свиданий он заслуживает большего, чем легкий прощальный поцелуй в
щечку. Й мне приходилось прощаться с ними навсегда. И все это стало каким-то
безнадежно предсказуемым. У меня появилась репутация бессердечной кокетки, а
этого уже нельзя было терпеть, ты согласна?
— А Джимми? Ему-то перепадает побольше, чем поцелуй на ночь? — спросила
Фернанда с неподдельным любопытством. Она жаждала услышать ответ и
одновременно боялась его.
Джорджина опустила глаза и стала рассматривать скатерть, лицо ее внезапно
ожесточилось и стало казаться намного старше. Кусая губы, она молчала, как
будто решая, отделаться ли и на этот раз обычной для себя шуткой. Наконец
она помотала головой, как человек, твердо решивший сказать всю правду, и, не
поднимая глаз, проговорила:
— Когда я сказала, что Джимми очень милый, я имела в виду, что он
всегда очень мил со мной. Но постель... Это та цена, которую мне приходится
платить. Господи, как я это ненавижу! Наверное, мне не следовало бы
жаловаться, и каждый мужчина вправе ожидать такого же от своей жены, но
Джимми... нет, ты даже представить себе не можешь, что это такое! Не то
чтобы он когда-нибудь плохо со мной обращался, дорогая, не подумай ничего
такого, он никогда не сделал мне больно, но он... он такой ненасытный. Он
такой отвратительно ненасытный, меня просто тошнит, такой он настойчивый и
неутомимый. Ох, не знаю, Ферни, может, они все такие. Я никогда не спала ни
с кем другим, поэтому не могу сравнивать, но он никогда не бывает
удовлетворен до конца. Ты думаешь, это нормально? — Задавая этот вопрос
дрожащим голосом, Джорджина осмелилась наконец поднять глаза на Фернанду.
— Нормально? Ничего нормального не существует, — ответила Фернанда с
нажимом. — Во всяком случае, не в отношении мужиков. Вы женаты только два
года. Конечно, рано или поздно он поумерит свой пыл, это, во всяком случае,
я тебе обещаю.
Фернанда подумала о том вечере, что она провела с Джимми Розмонтом, и о том,
что если бы она могла убить его на месте, то сделала бы это с радостью.
— Господи, я только об этом и молюсь! Начать с того, что ни для кого не
секрет, что он за фрукт. Даже во время медового месяца у него были другие
женщины! Хвала господу: чем больше у него юбок налево, тем легче мне. А
когда он старается провернуть какое-то дело, как вот в эти несколько недель,
то он почти оставляет меня в покое. Конечно, когда все будет сделано, он
захочет... как бы это сказать... отметить. — Джорджина передернулась. — И
самое странное, Ферни, — он уверен, что я фригидна, но для него это не имеет
ровным счетом никакого значения. Что ты об этом думаешь? Как может мужчина
насильно брать женщину, которая, он знает, не хочет его? Нет, что бы ни
было, его забавляет сама идея. Если уж он не может меня... ну, сама
понимаешь... то тогда и никто не сможет. Он рассматривает мою фригидность
как самый надежный пояс верности. Очень ценное качество для жены. Давай
больше никогда не будем о нем говорить, обещаешь мне, дорогая? Нам нет до
него дела. Он просто неизбежное зло.
Глядя в глаза Фернанде, Джорджина улыбнулась ей жадной, собственнической,
опасно-соблазнительной улыбкой, полной воспоминаний, восхищения и признания
ее прав на все ее эмоции, все ее порывы.
— Господи! Когда ты говоришь это
ну, ты понимаешь
, как стыдливая
старая дева, я чуть не... ну, ты понимаешь, — сказала Фернанда, понизив
голос.
— О, дорогая моя, давай расплатимся и вернемся в номер, — сказала
Джорджина настойчиво. — Я так тебя ревную, что не могу больше терпеть.
— Ревнуешь! Не думаешь ли ты, что я подпущу к себе какого-нибудь еще
мужика? Немедленно по возвращении в Нью-Йорк беру развод, чего бы это мне ни
стоило.
— Я не к мужчинам тебя ревную. Теперь, когда ты знаешь о себе... когда
ты знаешь, что тебе нужно... тебя повсюду будут окружать женщины, о которых
тебе и в голову не придет, что они предпочитают женщин, но они будут
пытаться затащить тебя в постель. И чем старше ты будешь, тем больше будет
их, они будут роем виться вокруг тебя. Женщины вроде нас становятся наиболее
притягательными лишь к сорока.
— Что за бред! Это просто какие-то кривые зеркала, все наоборот! —
возразила Фернанда.
— Подожди немного, сама увидишь, милая моя Ферни. Вокруг так много
женщин, падких именно до зрелого тела, как раз до сорокалетних! Но не
вздумай набирать вес, тогда ты станешь просто неотразимой.
— Но почему? — спросила Фернанда как зачарованная.
— Ты станешь выглядеть еще более женственно. Женщины, которые любят
женщин, обожают женское тело, а ты пока еще слишком тоненькая, слишком
свежая, слишком незрелая — на вкус многих.
— Господи, до чего странно, — сказала Фернанда почти безразличным
тоном. Никогда в жизни ей не доводилось слышать одновременно так много
приятных вещей, но она, конечно, не собиралась использовать сразу все свои
преимущества. Это надо растянуть на годы и годы.
— Барбра оценила бы это место, — сказала Джез, обращаясь к Кейси.
— Кто?
— Стрейзанд. Когда я ездила в Малибу, чтобы сфотографировать ее для
Вог
, то там система безопасности была не хуже здешней. — Она обвела рукой
приемную отдела рукописей Хантингтонского музея.
Ей нет нужды развлекать меня, подумал Кейси, глядя на ее прекрасное лицо, на
котором только удрученные глаза выдавали ее тяжелое настроение. Когда они
примчались в контору архивариуса округа в Санта-Ане и наконец отыскали
запись о продаже ранчо Монтанья-де-ла-Луна, бывшего в собственности дона
Антонио Пабло Валенсия, Майклу Килкуллену, они в волнении впились глазами в
занимавшую целый лист официальную опись землевладения, которая была
датирована 1865 годом и подписана продавцом и покупателем, и не обнаружили в
ней ровным счетом ничего, что указывало бы на какое-либо обязательство.
— Пожалуй, это все, дорогая, — сказал Кейси.
— Это не может быть все! — вскипела Джез. — Я этого не допущу!
Кейси велел временному старшему пастуху — сезонному вакеро, который замещал
его, пока он был в больнице, — продолжать работу, а сам с Джез на целый день
отправился в Историческое общество Сан-Диего в надежде отыскать хотя бы один
из
кусочков и клочков
, обещанных мистером Уайтом. На следующий день они
перевернули Историческое общество Сан-Хуана, и все с тем же минимальным
результатом, а затем провели такой же бесплодный, обескураживающий пыльный
день в Историческом обществе округа Оранж. После этого Джез пришла в голову
идея, что им следовало начать с Банкрофтской библиотеки в Беркли, потому
что, как ей казалось, во время пожара в Сан-Франциско кто-то должен был
сохранить присутствие духа и спасти документы из Генерального земельного
управления. Наутро они вылетели в Сан-Франциско, а вечером того же дня
вернулись не только с пустыми руками, но и с пустыми желудками, ибо в этой
Мекке гурманов у них не нашлось свободной минутки, чтобы перекусить.
Они перерыли гораздо больше
клочков и кусочков
калифорнийской истории, чем
Кейси мог себе представить, но ни один из них не имел никакого отношения к
шестидесяти четырем тысячам акров земли между горой и морем, которые
составляли ранчо Килкулленов.
Теперь они находились в последнем месте из тех, что указал им мистер Уайт, —
в Хантингтонском музее, в районе Пасадены под названием Сан-Марино. Музей
был известен здесь как Музей синего мальчика.
Конечно, они могли провести в Калифорнии многие недели, роясь в кипах бумаг
многочисленных исторических обществ, которые существовали в каждом старом
городе, но всякий раз хранители, видя их разочарование, говорили им, что на
что-либо значительное можно рассчитывать скорее в крупных, хорошо известных
собраниях.
Впрочем, никто не называл их затею сумасбродной, хотя это и было написано на
их лицах, с сарказмом думал Кейси. Когда они объясняли, что им надо найти
обет
, само это слово звучало таким потусторонним — как если бы речь шла о
сговоре с самим дьяволом, — что, наверное, их просто сразу относили к
разряду сумасшедших, решил Кейси. Не то чтобы им никто не хотел помочь,
напротив, все действовали весьма профессионально, но никто не выказывал ни
малейшего удивления, когда договора с францисканцами в конце концов не
оказывалось.
На следующий день после их безрадостного и утомительного путешествия в Сан-
Франциско Джез позвонила в Хантингтон-ский музей и условилась о встрече с
Вильямом Франком, младшим хранителем западных рукописей.
И вот, дважды проверенные людьми в форме во время стремительного подъема в
гору среди потрясающих садов и лугов, которые когда-то представляли собой
парк поместья Хантингтон, они припарковали машину, отыскали современное
здание, в котором находилась библиотека, взобрались по лестнице и, миновав
загадочную вереницу дверей, оказались наконец в безукоризненно обставленной
комнате, в которой, кроме них, никого не было.
Кейси уже начинал жалеть о том, что Джез нашла письмо своей прабабки и
сумела его перевести, он предпочел бы, чтобы выигрышная карта была в руке
Джимми Розмонта, и тогда Джез смогла бы переключить свое внимание на
перспективы их совместной жизни.
Кейси казалось, что с того дня, как она согласилась стать его женой, они
говорят только об этом письме, об этой легенде, об этом
обете
. Джез была
вся захвачена своей идеей уберечь свою землю от лап гонконгских банкиров и
их планов создать здесь второе Монте-Карло. Все ее жизненные интересы
отодвинулись на второй план. И любовь, в которой они только что признались
друг другу, и женитьба, на которую они только что решились, — все отошло
назад, далеко-далеко назад, скрытое загадочным
обетом горе
.
А может быть, думал Кейси, охота за ним — лишь способ отказаться от
счастливой жизни вместе? Может быть, где-то в глубине подсознания, над
которым она не властна, она не считает себя вправе стать счастливой так
скоро после убийства отца? Сильно обеспокоенный, Кейси понимал, что чем
скорее развеется ее фантазия и рухнет ее последняя надежда, тем быстрее она
вернется с небес на землю — и к нему.
— Дорогая, — сказал Кейси, — когда мистер Франк спросит тебя, что мы
конкретно ищем, почему бы тебе не назвать это частной сделкой о земле, а не
обетом? Мне как-то все время не по себе, когда мы просим какого-то
незнакомого человека помочь нам отыскать документ, которому больше двухсот
лет от роду.
— А мне это кажется вполне разумным, — возразила Джез.
— Может быть, на этот раз пойдем на компромисс и сделаем по-моему?
— Компромисс, — мрачно заметила Джез. — Именно об этом мне и говорила
Рэд. Все замужество — сплошные компромиссы.
— Но когда мы сообщили ей, она была так рада...
— Конечно, но потом, когда мы с ней остались вдвоем, она принялась
рассказывать мне, как я должна учиться компромиссу. Черт, я даже слово это
ненавижу! Оно такое невыносимо тускло
...Закладка в соц.сетях
