Жанр: Любовные романы
Школа обольщения
...стно влюблен во все
и вся, что связано с женской половиной этого мира. Во-вторых, у него
оказался великолепный вкус. Его художественное чутье было врожденным и
бессознательным и проявлялось в вещах и сочетаниях, на первый взгляд ничего
не значащих для большинства равнодушных: например, он устраивал прекрасные
фотостенды, прикалывая на огромную доску фотографии из газет и журналов и не
забывая менять экспозицию; или создавал у себя на книжных полках галерею
образов, используя самые разные предметы быта и живой природы, причем
пользовался этим приемом задолго до того, как в искусстве была провозглашена
концепция
открытия мира вещей и природы
; длинный ряд пустых банок из-под
апельсинового мармелада, выброшенные за ненадобностью уличные знаки, пара
детских коньков образовывали по его прихоти композицию, необъяснимым образом
чарующую глаз. Даже свои джинсы и футболки он носил чуть-чуть не так, как
другие парни, надевавшие такое же тряпье.
Когда ему исполнилось тринадцать, родители матери подарили ему первый
фотоаппарат, небольшой
Кодак
. Сам капитан Эллиот время от времени делал
попытки сфотографировать членов своей семьи, но ему никогда не удавалось без
угроз собрать вместе всех девочек, какая-нибудь непременно корчила рожу и
портила снимок. Однако то, что они не хотели сделать для отца, они с
восторгом делали для Паучишки, соревнуясь друг с другом в этой новой игре,
наряжаясь в старые шляпки миссис Эллиот и туфли на высоких каблуках,
повиснув на ветках деревьев, окружив кольцом статую нимфы в дальнем углу
обширного сада и являя собою цветник нераспустившейся женственности.
Когда Спайдеру исполнилось шестнадцать, он купил в ломбарде подержанную
Лейку
. У нее был сломан затвор, поэтому она досталась ему задешево, и,
когда он ее почистил, отполировал, сменил объектив и починил затвор, камера
стала работать прекрасно. Спайдер расплатился за покупку, проработав летом в
ателье, где он ночами проявлял фотографии для паспортов. Фотография стала
его хобби; сестры постепенно перестали служить его вдохновению, теперь его
куда больше воодушевляла работа, а девочкам вдруг понадобилось сниматься с
их лучшими подругами, зато Холли и Хизер пожелали иметь свои фотографии,
чтобы одаривать ими мальчиков. Спайдер переоборудовал ванную в темную
комнату, купил подержанный увеличитель и кюветы у владельца ателье,
самостоятельно, методом проб и ошибок, нашел оптимальные режимы для проявки
и печатания. Часто, вдохновленный фотографиями из
Лайф
, он выходил из дома
и снимал деревья, холмы и промышленные здания или отправлялся в центр Лос-
Анджелеса, чтобы попытаться запечатлеть душу улицы. Он изводил по целой
пленке, но неизменно чувствовал себя счастливее всего, когда работал с
сестрами. Они подросли, превратившись в красавиц, и начали стесняться перед
камерой. Он научился повелевать ими и знал, как заставить их расслабиться и
помогать ему. В честь окончания школы от все тех же бабушки и дедушки он
получил новенький
Никон
, а вместе с ним и неограниченные возможности для
фотографирования женщин, ибо в университете в них не было недостатка.
Спайдер вступил в фотоклуб, но его истинным увлечением стало мгновенное
фиксирование образов калифорнийских девушек, вытворявших те восхитительные
штучки, которыми они так славятся. К тому времени как Спайдер окончил
университет по специальности
политические науки
, он понял, что ошибся в
выборе специализации. Хобби его постепенно превратилось в дело жизни, в то,
чем он теперь желал заниматься профессионально. Он решил стать модным
фотографом, а для этого ему пришлось отправиться в Нью-Йорк, который для
модной фотографии является тем же, чем Амстердам — для торговли алмазами.
Подобное решение весьма естественно для человека, обожающего женщин,
наделенного чрезвычайно тонким художественным вкусом обладателя собственного
Никона
, но осуществить свои амбиции свежеиспеченному выпускнику колледжа
бывает не легче, чем устроиться начинающим репортером в отдел городских
новостей
Вашингтон пост
.
Как бы то ни было, осенью 1969 года Спайдер Эллиот прибыл в Нью-Йорк, имея
на руках накопленные за двадцать три года сбережения в виде чеков,
подаренных на дни рождения и на Рождество, а также деньги, заработанные
летом, — всего около двух тысяч семисот долларов, и сразу же ринулся
искать дешевое жилье. Довольно скоро он нашел подходящий чердак среди нижних
кварталов покрытых гарью Тридцатых улиц, неподалеку от островка оптовых
меховых магазинов Восьмой авеню. Жилье представляло собой одну огромную,
длинную, обшарпанную комнату, казавшуюся просевшей посередине, но зато из
нее открывался вид на Гудзон, и в потолке на высоте пяти с половиной метров
имелись семь окон. Он стал обладателем крошечной ванной, которая при
необходимости могла служить темной комнатой, и владельцем кухонного стола с
раковиной. От предыдущего жильца ему досталась старая печь и еще более
старый холодильник. Спайдер прикупил кое-какую мебель, соорудил настил для
сна, покрыл его матрацем из вулканизированного пластика, приобрел несколько
подушек, простыни, две кастрюли и сковородку. Потом выкрасил обшарпанный пол
в золотисто-песочные тона, а стены — четырьмя разными оттенками голубого;
потолок покрасил в грязно-белый цвет. Расставил на полу три кенийские
пальмы, купленные оптом у Кайнда, провел к ним снизу подсветку, используя
напольные лампы, и по ночам, лежа на своем матраце, как на плоту, и глядя
вверх через семь потолочных окон на проплывавшие над городом облака, на тени
от пальмовых ветвей, отплясывавшие на стенах тропический танец, слушал
пластинки Нэта Кинга Коула или Эллы Фицджеральд и чувствовал себя беспечным,
свободным и счастливым, как на пляже.
Дом, в котором снял чердак Спайдер, представлял собой отсыревшую и
обветшавшую производственную постройку, не предназначавшуюся для жилья. Но
там был старинный лифт с дверями, напоминавшими раздвижные железные ворота;
на нижних этажах гнездилась пестрая уйма дышавших на ладан фирм, компания
торговавших по почте, каких-то полуобанкротившихся изготовителей пуговиц,
оптовых торговцев залежалым текстилем, а также две бухгалтерские конторы,
чьи помещения были обставлены с поистине диккенсовским убожеством. На
последнем этаже, где поселился Спайдер, размещались еще несколько жильцов,
которые вставали и ложились в совершенно непонятное время и лишь изредка
попадались ему на лестнице или в вестибюле.
Через два с половиной месяца настойчивых поисков работы талант, терпение и
удача Спайдера с лихвой окупились, что случается не так уж часто: он
устроился техническим ассистент том в студию Мела Саковица. Саковиц, второ—
или даже третьеразрядный фотограф, выполнял кучу нудных заданий для
каталогов и время от времени делал фотографии для газет, выпускаемых
небольшими магазинами.
Однажды субботним утром поздней осени 1972 года Спайдер, подобно Робинзону
Крузо, увидевшему отпечаток ноги на песке, обнаружил своего нового соседа по
верхнему этажу собственной персоной. Он возвращался из итальянских магазинов
с Девятой авеню, неся полную сумку продуктов, неторопливой трусцой
поднимаясь по пологой старой лестнице и, по своему обыкновению, спрашивая
себя, не лишит ли его последних сил жизнь без тенниса. На самом верху
третьего пролета он, набрав полную скорость, завернул за угол лестничной
площадки и резко притормозил. Только благодаря отличным рефлексам он не сбил
с ног женщину, с трудом поднимавшуюся вверх, сердито ругаясь про себя по-
французски. Она несла тюк чистого белья, две полные хозяйственные сумки,
завернутый в газету букет желтых хризантем и две бутылки вина, зажатые под
мышками.
— Привет! Извиняюсь! Я не думал, что на этой лестнице окажется кто-
нибудь... здесь... Позвольте вам помочь.
Она стояла спиной к Слайдеру и не могла повернуться, потому что бутылки
медленно выползали у нее из-под локтей.
— Идиот! Держите бутылку! Она сейчас упадет.
— Которая?
— Обе!
— Поймал.
— Очень вовремя!
Которая?
Разве вы не видели, что они обе
выскальзывают? Да уж,
которая?
!
— Ну, не очень-то удобно нести вино под мышками так, как это делаете
вы, — мягко пожурил ее Спайдер. — Лучше бы прихватить сумку.
— Как бы я понесла еще одну сумку? У меня и так пальцы обрываются.
Чертов домохозяин! По субботам нет света в холле и не работает лифт —
безобразие, отвратительно. — Она обернулась, и в тусклом свете,
падавшем на лестничную площадку из потолочных окон, он увидел, что она
молода, что нельзя было угадать по ее дьявольскому характеру.
— Я провожу вас и помогу донести все это наверх, — вежливо
предложил он.
Она согласно кивнула, вручила ему все, кроме цветов и вина, и молча
поднялась на три пролета, ни разу не оглянувшись. Остановившись у своей
двери, метрах в шести от комнаты Спайдера, она извлекла из сумочки ключ.
— Итак, наконец-то я встретил во плоти свою соседку, — сказал
Спайдер, дружелюбно улыбаясь ей в спину.
— Похоже, так. — Она не обернулась, не ответила на улыбку, лишь
стояла к нему спиной у закрытой двери.
— Внести все это к вам? — Спайдер кивнул в сторону груды сумок и
тюка, притащенных им на площадку.
— Оставьте их там. Я позабочусь о них позже. — Женщина вставила
ключ в замочную скважину, открыла квартиру, проскользнула внутрь, быстро
обернулась и захлопнула дверь прямо перед носом Спайдера. Ее жилье оказалось
залито солнечным светом, выбившимся наружу в полумрак коридора, и за краткое
мгновение Спайдер успел разглядеть прихотливое кружево рыжих кудрей,
прелестный вздернутый носик и зеленые глаза, потрясающие, как половодье.
Он постоял с минуту, ошарашенный ее неучтивостью, уставившись в запертую
дверь, — ее лицо стояло у него перед глазами. Затем повернулся и сбежал
по лестнице, охваченный странным ощущением, которому не мог подобрать
названия. Это было похоже на сбой в ритме, на короткую гулкую паузу,
повисающую после того, как официант в переполненном ресторане роняет поднос
со стаканами и приборами: все разговоры на мгновение обрываются, а затем,
осознав, что произошло, посетители возвращаются к прерванным на полуслове
беседам. Но для Спайдера нынешняя пауза затянулась дольше обычного. В
отличие от случая с упавшим подносом подобная неожиданность произошла с ним
впервые. За двадцать два года жизни в Калифорнии и почти за три с половиной
года работы в Нью-Йорке еще ни одна женщина не выказывала столь полное
отсутствие интереса к нему. Он встречал женщин, которые по той или иной
причине активно не любили его, однако женщины, не подпадавшие под эту
категорию, все же проявляли к нему некоторую теплоту, а чаще — пыл. Но чтобы
женщина вот так просто не замечала его?! Спайдер пожал плечами, решил, что
это ее трудности, и отправился на Мэдисон-авеню в свой еженедельный поход по
картинным галереям.
Вернулся он в конце дня. У его порога стоял бумажный пакет с его
собственными покупками и продуктами, о котором он совсем позабыл, а рядом —
бутылка вина и под ней свернутый листок бумаги с наспех нацарапанными
словами:
Выпейте за меня
. Даже подписи нет, с удивлением подумал он. Взяв
бутылку, он направился по коридору к ее двери и постучал. Когда она открыла,
он не двинулся с места, оставшись снаружи.
— Моя матушка взяла с меня обещание никогда не принимать питье из
незнакомых рук, — торжественно заявил он.
Она протянула ему руку:
— В прошлую нашу встречу я забыла представиться. Вэлентайн О'Нил.
Пожалуйста, входите и примите мои извинения. Боюсь, я была просто стервой,
правда?
— Довольно справедливое определение, но, пожалуй, несколько щадящее.
— Зловредная неблагодарная стерва?
— Так будет точнее.
Взгляд Спайдера блуждал по комнате — на стенах и потолке дрожали полутени,
разбегавшиеся за пределами световых кругов, выхваченных зажженными лампами с
розовыми абажурами. Пышный диван, обитый красным бархатом со старинной витой
бахромой, несколько кресел в полотняных бело-розовых чехлах, на них небрежно
брошены юбки, ковер с цветочным узором и красные занавески с бахромой. По
комнате льется негромкая музыка: Пиаф поет что-то очень знакомое о вечной
поэзии любовных страданий.
Спайдер заметил, что все столики завалены чем-нибудь: листья папоротника,
цветы, книги в суперобложках, пластинки, журналы, фотографии в рамках. Что-
то в обстановке казалось Спайдеру необычайно знакомым, напоминавшим о чем-
то, хотя он знал, что никогда раньше не видел этого интерьера.
— Мне нравится ваша комната, — сказал он.
— Это всего лишь старые вещи, — ответила она, исчезая за ширмой,
обтянутой выцветшим полотном. — Боюсь, для этой комнаты их слишком
много, но другое помещение мне необходимо для работы. — Она появилась,
неся на подносе открытую бутылку охлажденного белого вина, два стакана,
французский хлеб, кусок паштета и полголовки камамбера на керамической
тарелке. Поднос она поставила прямо на пол перед диваном. — Выпьем за
что-нибудь? Или сначала вы мне представитесь?
Спайдер вскочил на ноги:
— Прошу прощения. Я — Спайдер Эллиот.
Оба с нелепым видом снова пожали друг другу руки. Он бросил на нее еще один
быстрый взгляд и успел разглядеть лишь, что ее рыжие волосы — двух оттенков;
копна самоуверенных непослушных кудряшек очень интенсивного цвета — чуть
темнее моркови — рассыпалась вокруг белокожего лица с правильными мелкими
чертами. Все вдруг улеглось в его сознании: обстановка в комнате, поднос с
едой на полу, ее голос, пластинка с песней Пиаф.
— Послушайте, я только что понял — вы француженка. Эта комната...
Словно я в Париже. Я никогда не был в Париже, но я уверен...
Она перебила его:
— Я, по случайности, американка, и родилась в Нью-Йорке к тому же.
— Как же вы можете смотреть на меня своими французскими глазами,
говорить с этим вашим легким акцентом, расставляя слова именно в этой
неправильной последовательности, и заявлять, что вы американка?
Вэлентайн проигнорировала его вопрос. Сердито спросила:
— Что это за дурацкое имя — Спайдер?
— Это мое прозвище. Помните, Человек-паук? — На лице ее отразилось
непонимание. — Ну-ка, ну-ка, подождите, вы не знаете его и говорите,
что вы американка! Это непростительный промах.
— Я не желаю иметь соседа по имени Паук, — раздраженно сказала
она. — У меня аллергия на пауков — я покрываюсь пятнами, едва подумаю о
них. Ну и имечко! Это уж слишком! Я буду звать вас Эллиот.
— Как вам будет угодно, — вымученно улыбнулся он.
Что это вдруг произошло с экстравагантной чудачкой? Ощетинивается от самого
безобидного вопроса. Никакая она не американка, да и не верит он в ее
аллергию на пауков.
Умиротворенная его быстрым согласием, Вэлентайн наконец соизволила
удовлетворить его любопытство:
— Я родилась в Нью-Йорке, но ребенком меня увезли в Париж, там я и
жила, а сюда вернулась месяц назад. Вот! Теперь давайте выпьем.
— За что?
— За то, чтобы я нашла работу, — сразу ответила Вэлентайн. —
Она мне очень нужна.
— За то, чтобы вы нашли работу, и за то, чтобы я нашел работу получше.
Они чокнулись, и в этот момент Вэлентайн подумала, что гость — вылитый
американец: такой неуязвимый, беззаботный, жизнерадостный. Он был первым
молодым американцем, с которым она разговаривала в неофициальной обстановке,
и она чувствовала себя неуверенно, словно подросток. Он такой
непринужденный, обезоруживающе открытый. Не зная, как держать себя с ним,
она невольно заняла оборонительную позицию, ибо не привыкла к фривольным
беседам.
— Чем вы занимаетесь? — спросила она, вспомнив статью, виденную ею
в
Элль
, где говорилось, что американцы задают друг другу этот вопрос сразу
же после знакомства, при первой встрече.
— Я фотограф моделей, а в данный момент всего лишь ассистент фотографа.
А вы?
— Пойдемте, я вам покажу. — Она провела его в другую комнату, что
оказалась поменьше первой. У окна стояли стул и стол со швейной машинкой. На
еще одном длинном столе были аккуратно сложены рулоны разных тканей. В
центре комнаты помещался портновский манекен, задрапированный материей,
водопадом спускавшейся до полу, по стенам приколоты эскизы. Больше в комнате
ничего не было.
— Вы портниха? Не может быть?
— Я модельер. К тому же уметь шить совсем не вредно... Или вы так не
считаете?
— Я никогда не задумывался над этим, — ответил Спайдер. — А
то, что на вас, это ваша модель?
Она была одета в уютное длинное платье с широким вырезом из тяжелой шерсти
абрикосового цвета, и, хотя ни в одной линии покроя не было ничего
потрясающего или необычного, от силуэта девушки исходило ощущение роскошной,
ненарочитой и неповторимой самобытности, с которой Спайдер не ожидал
столкнуться в лице проживающей по соседству чердачной мышки.
— И модель, и исполнение — каждый стежок! Но лучше вернемся в другую
комнату. Сыр как раз созрел. Давайте съедим его, пока он не выпрыгнул из
тарелки.
Подавая Спайдеру хлеб, намазанный камамбером, Вэлентайн улыбнулась самой
привлекательной, но ничуть не соблазняющей улыбкой из всех, которыми женщины
когда-либо одаривали Спайдера. Он понял, что она не флиртует с ним, ничуть
не флиртует. Какая же она после этого наполовину француженка? Или даже
наполовину ирландка? Или просто женщина, в конце концов?
Спайдер Эллиот потерял невинность в выпускном классе школы с грубоватой,
большегрудой тренершей женской баскетбольной команды, которую не столько
восхищали его спортивные достижения, сколько его спортивные трусы, севшие на
три размера в результате хозяйственного усердия одной из любящих сестер,
пытавшейся сделать их белее белого. И до конца жизни у Спайдера возникала
эрекция, стоило только ему вдохнуть запах раздевалки. Это обстоятельство
делало затруднительным для него занятия спортом в залах, и ему пришлось
избрать теннис и бег.
Территория Калифорнийского университета славится не только изобилием солнца,
щедро палящего, но и укромными уголками, подходящими для любовных утех.
Однако Спайдер вскоре обнаружил, что студии фотографов, работающих с
моделями, тоже представляют собой своего рода злачные места, где секс
реализуется словесно. Хотя среди модных фотографов множество
гомосексуалистов, каждый из них для успешной работы вынужден создавать
атмосферу чувственности. Фотомодель настраивают на рабочий лад с помощью
многословных наставлений и указаний, помогая ей войти в образ, подводя ее к
должному состоянию, подобно неопытному перепуганному пилоту, который выводит
свой самолет на посадку с помощью авиадиспетчера. Наставления фотографов
ласкают слух, даже если произносятся сквозь стиснутые зубы, они почти всегда
сопровождаются негромкой, действующей на подсознание эротической музыкой,
подогревающей входящую в образ модель. Бывает, что в студиях возникает
неподдельная эротическая атмосфера, но чаще всего из всех щелей сквозит
надуманностью, фальшивостью, даже не игрой, и в воздухе стоит нервный
обертон скрытой неприязни фотографа к модели, далекой от совершенства.
Нанявшись на работу к Мелу Саковицу, Спайдер произвел на арене студийных
экзерсисов примерно такое же замешательство, какое сотни лет назад выпало
испытать пресыщенным, развращенным европейским дворам, когда морские
капитаны прибывали из чужедальних стран и демонстрировали свою
благородную
свирепость
. Спайдер, в рабочей одежде, в старых белых джинсах и футболке с
эмблемой Калифорнийского университета, являл собой реальное свидетельство
того, что мужчины — настоящие, необузданные, сильные, любящие — еще
существуют на свете и даже в тепличном мире моды.
Не прошло и нескольких недель, как фотомодели, до той поры не отличавшие
проявителя от пены для ванн, начали выказывать необычайный интерес к
негативам и увеличителям, что настоятельно требовало от них посещения темной
комнаты Саковица, где увлекшиеся фототехникой дамы вопрошали, ощупывая
мускулистое калифорнийское предплечье Спайдера:
— Это благодаря теннису? Как необычно!
Вскоре Спайдер обнаружил, что запах темной комнаты тоже вызывает у него
эрекцию. Однако теперь он мог с этим справляться, что и делал. Заботясь об
удобстве девушек, он тайно натащил в комнатку груду подушек, ибо не мог
спокойно думать о нежных маленьких задиках, покрывавшихся синяками на полу.
Большинство моделей Спайдера настаивало на канилингусе — такой способ не
сопровождался беспорядком, возникающим в их одежде и прическах. От них
требовалось только скинуть трусики. Однако Спайдер, как они вскоре узнали,
всегда неуклонно требовал расплаты. Во всяком случае, никто не жаловался, и
служащие из агентств по найму фотомоделей отметили, что стало куда легче
подыскать девушек для работы у Саковица, чья студия обычно считалась
последним прибежищем неудачниц.
Прежде чем сделать хоть одно телодвижение, Спайдер предупреждал каждую
девушку:
— Наш роман будет коротким, детка. Со мной бывает начало, бывает
середина, но никогда не бывает конца. Меня не интересует прочная, как в
тюрьме, привязанность и вся эта чепуха об уникальных межличностных связях. Я
не даю обещаний даже насчет завтрашней ночи.
— Паучок, душка, а что, если я скажу, что все в жизни когда-нибудь
впервые случается?
— Ты не скажешь ничего, кроме того, что я слышал много раз.
Единственное, чего я так и не смогу понять в женщинах, так это — почему они
отказываются верить, когда им честно говоришь, что кое у чего абсолютно нет
будущего. Разве можно выразиться еще яснее?
— Надежда цветет вечно, и все такое прочее... Отчего бы тебе не
заткнуться и не трахнуть меня, Паучило? Без преамбулы запросто — с
наслаждением и не торопясь. Я бы рискнула...
К моменту знакомства с Вэлентайн Спайдер успел дважды сменить место работы,
выбравшись из темных комнат в иные помещения и практикуя в качестве
ассистента при известных фотографах. За три года его имя в мире моды
превратилось в нарицательное. Он горячо любил всех девушек, любил честно,
чувственно, всем сердцем, и они это знали. Они слишком часто спали с
мужчинами, которые много говорили о любви, но не любили по-настоящему. Когда
девушка занималась любовью со Спайдером, это был для нее словно чудесный
подарок ко дню рождения: ей было хорошо еще долгое время после того — она
чувствовала себя настоящей женщиной.
В первые же месяцы пребывания в Нью-Йорке Спайдер обнаружил, что большинство
фотомоделей не считают себя
настоящими женщинами
. Почти никого из этих
девушек не просили о свидании после выпускного бала. Когда мальчики в
возрасте пятнадцати-шестнадцати только начинали оперяться, девочки к тому
моменту бывали уже высокими, тощими и наиболее уродливыми среди своих
одноклассниц, становясь объектами бесконечных насмешек, поводом для
разочарования матерей, как бы хорошо их матери ни прятали свое
разочарование. А к тому моменту, когда они обретали навыки ухода за своими
лицами и выясняли для себя, что их чересчур высокие талии, отсутствие бюста
и бедер делают их идеальными живыми вешалками для модной одежды, их
самооценка неумолимо приближалась к нулю. Разумеется, некоторым из них
посчастливилось еще в детстве быть хорошенькими в обычном понимании, и они
принимали участие в конкурсах
Мисс подросток Америки
, однако самые
классные модели, самые интересные внешне, пребывали в уверенности, что
настоящая женщина должна быть не выше ста шестидесяти пяти сантиметров,
носить лифчики хотя бы среднего размера и с самого рождения уметь болтать с
мальчиками, а еще лучше, если она ни разу не ударила ракеткой по мячу.
В период взросления почти все из них готовы были отдать что угодно, лишь бы
их обнимали мужские руки. Спайдер давал им почувствовать, что ему нравится
их обнимать, целовать, ласкать, тискать, поддразнивать, щипать, что ими
можно даже восхищаться. Они все ему нравились: и долговязые техаски, все еще
носившие на зубах пластинки и почти с религиозным усердием поправлявшие их
между сеансами, и лихие девицы, любившие грязно выражаться, даже если это
никого, кроме них, не шокировало, и близорукие, вечно терявшие свои
контактные линзы в ворсе толстого ковра
...Закладка в соц.сетях
