Жанр: Любовные романы
Школа обольщения
... овладевать французским. Она уже
улавливала смысл отдельных фраз в беседах окружающих. Она, стесняясь,
показывала на предметы, чтобы выяснить, как звучат их названия по-
французски. За столом она пыталась отвечать на вопросы и все замечания и
поправки удерживала в своей цепкой памяти. Так как у нее не было опыта в
разговорном французском, она не мучилась и с акцентом либо неправильной
фонетикой, от которой в противном случае пришлось бы избавляться.
Разговорный французский Билли, разумеется, был пока ужасен, но произношение
и интонация стали такими же, как у графини де Вердюлак.
Однажды вечером, спустя пять недель со дня приезда Билли в Париж, Даниэль и
Соланж впервые поспорили, обсуждая гостью. Все прежние постоялицы их матери
были настолько безразличны девочкам, что они редко упоминали их в своих
разговорах.
— Любопытно, — сказала Даниэль своим ясным, чистым
голоском, — у нас перебывало много худых девушек, которые только
толстели, выдувая все мамино вино и таскаясь каждый вечер по ресторанам со
своими дружками, но толстой девушки у нас не было никогда.
— Достаточно и одной, — огрызнулась Соланж.
— Не будь такой несносной. Может быть, она не виновата, может, это у
нее гормональное, — предположила более терпимая Даниэль.
— А может, это связано с прожорливостью американцев, которые поедают
все, что видят?
— Соланж, я верю, что она похудеет. Честно...
— Это будет нелегко. Разве ты не заметила, что она за завтраком всегда
берет по три тартинки, а если бы можно было, она взяла бы и четыре. К тому
же я уверена, что она потихоньку таскает сахар. Когда вчера вечером я
относила кофейный поднос на кухню, сахарница оказалась почти пуста, а ведь
мама всегда пьет кофе без сахара.
— Даже если это и так, обрати внимание, что юбка стала ей велика. Да и
блузка тоже.
— Скажем прямо, они никогда хорошо не сидели.
— Глупая! Говорю тебе, она худеет. Посмотри же на нее хорошенько.
— О нет, благодарю! Иди заниматься, дурочка, ты отрываешь меня от
Расина.
В период оккупации и в трудные послевоенные годы Лилиан выработала привычку
немедленно выбрасывать из головы все, что причиняет страдания. Повинуясь
этому благоприобретенному качеству, она ни разу прямо не взглянула на свою
новую пансионерку с того самого дня, когда девушка, появившись, произвела
впечатление чего-то огромного, гротескного, ни в чем не имевшего чувства
меры: тяжелая масса темных волос, в беспорядке свисавших вдоль пухлого лица,
слишком темные глаза, какой-то голодный взгляд, невообразимый наряд, на
удивление добротная тяжелая обувь, массивные дорогие наручные часы. И хотя
Лилиан пришлось выполнить свои обязанности гида и провести Билли по всем
положенным историческим местам Парижа, графиня абсолютно не интересовалась
реакцией Билли. И у нее не возникло желания превратить эти походы в
традицию. Прежние пансионерки очень скоро находили способ позаботиться о
самих себе, и Лилиан прямо-таки с нетерпением ждала того непременного дня,
когда они однажды не вернутся на бульвар Лани к ужину, поскольку вдруг
обнаружат для себя кое-что поинтереснее. А эту бостонскую гиппопотамшу,
подумала Лилиан, словно приклеили к месту: каждое утро подхватывает у Лилиан
Ле Фигаро
, едва дождавшись, когда та дочитает, весь день читает Колетт у
себя в комнате, слоняется по гостиной от обеда до ужина, никогда не
пропускает дневной чай, время от времени прогуливается в лесу, но не рискует
заходить слишком далеко, чтобы не пропустить очередное кормление. И тем не
менее Даниэль почему-то решила, что Билли начала худеть.
В тот вечер Лилиан второй раз пристально взглянула на Билли. И она поверила
своим глазам — француженка всегда верит своим глазам, рассматривает ли она
сырую курицу или новую коллекцию Ива Сен-Лорана. Лилиан увидела перед собой
чудовищно тяжеловесную девушку, слишком толстую, видит бог, слишком
высокую, но не лишенную неких скромных возможностей. Та гиппопотамша, что
приехала недавно от леди Молли, вроде не обладала возможностями. Никакими!
Француженка обожает заложенные в ком-либо возможности едва ли не больше, чем
собственное совершенство. Они дают надежду что-нибудь обустроить, наладить,
а всевозможные мероприятия по организации и обустройству являются исконно
галльской страстью.
Arranger
,
s'arranger
— этими словами во Франции
обозначают успешное избавление от любых проблем, начиная от сложного
юридического казуса до исчерпанного любовного приключения, от постановления
о перестановках в правительстве до выбора пуговиц.
Са va s'arranger
,
Je
vais m'arranger
,
L'affaire est arrangee
,
On s'arrangera
— ключевые
фразы во Франции, ибо ими оповещают о сдержанных обещаниях, данных
гарантиях, принятых обязательствах. Ни один народ на земле, за исключением,
может быть, японцев, не умеет так устраивать дела. Трудные обстоятельства
всего лишь требуют более сложных утрясок.
Лилиан пришла к выводу, что проблему Билли Уилтроп все же можно решить
должным образом. Ей показалось, что девочка потеряла не меньше десяти
килограммов, а возможно, и больше, просто при ее полноте трудно было сказать
наверняка, насколько она стала тоньше. Если такое удалось ей за пять недель,
то через два или три месяца она приобретет вполне приличный облик, и тогда,
может быть, все же удастся что-нибудь устроить для нее. Однако пока следует
уладить вопросы с гардеробом. Ей противопоказано носить эту коричневую
хлопчатобумажную юбку, неряшливо схваченную в поясе большой английской
булавкой. А эта блузка! Ужас. Вот уж точно: типично по-бостонски, заметила
себе Лилиан.
— Я нахожу, что это сочетание шикарно, а вы не находите? — Лилиан
выжидательно смотрела на Билли.
Они стояли в одном из магазинов на проспекте Виктора Гюго, где обычно
покупали готовую одежду по умеренным ценам элегантные женщины Шестнадцатого
округа. Билли пребывала в замешательстве — она не знала, что такое
шикарно
. Ей никогда не приходило в голову употребить это слово по
отношению к тому, во что она одевалась. Она понимала, что такое
ноская
,
подходящая
одежда, но что такое
шик
и что является шикарной вещью, она
сказать не могла.
— Да, мадам, очень шикарно, — наконец согласилась Билли, потому
что по выражению лица графили поняла, что та уже приняла решение.
Сколько Билли себя помнила, она всегда избегала смотреться в зеркала
примерочных. Зато она умела простаивать во время примерок, кроткая и
сговорчивая, перекрестно отражаясь в нескольких зеркалах, пока продавщица и
одна из тетушек выбирали для нее одежду. У Билли не бывало своего мнения —
оно было ни к чему.
Билли не вдохновилась и на сей раз, но постаралась придать своему голосу
воодушевление, и, услышав ответ девушки, Лилиан впервые заметила, как молода
ее пансионерка. Она ведь еще совсем дитя, всего на год старше Соланж,
подумала Лилиан. Ни одна из самоуверенных постоялиц графини не принимала ее
советов и даже игнорировала присущее хозяйке пигмалионовское рвение. Лилиан
внезапно вновь ощутила прилив своей всегдашней доброты.
— Только взгляните, Билли, как ладно сидит эта серая фланелевая юбка.
Она очень мудро скроена: в ней вы смотритесь настолько изящнее, что и мне с
трудом верится в вашу упитанность. Оглянитесь и посмотрите на себя, и вы
убедитесь, что я права. Эти ниспадающие складки скрадывают килограммы вашей
пышности! А вот эти темно-красные свитера необыкновенно к лицу вам! Этот
цвет оживляет, ваша кожа кажется теплой и нежной...
Билли неохотно повернулась: этого вида унижения она боялась больше всего,
ибо ненавидела свой облик и всегда старалась игнорировать свою внешность,
избегала даже улиц с широкими витринами, в которых мог бы отразиться ее
силуэт. Она поняла, что мадам не успокоится, пока она не выкажет интерес к
новой юбке и свитерам. Запросы графини не так-то легко было удовлетворить,
не то что тетушек. Билли никогда прежде не слыхала в ее голосе таких
решительных ноток: можно подумать, что здесь, в магазине, решаются вопросы
государственной важности.
Она бросила беглый взгляд в трехстворчатое зеркало и тут же отвернулась.
Однако, пораженная, решилась еще на один взгляд. Затем с изумлением
всмотрелась в свое отражение. Оглядела себя с одной стороны, с опаской
повернулась и посмотрела с другой. Наконец развернула створки зеркала так,
чтобы увидеть себя сзади. Слезы набежали на глаза, затуманивая чудесное
видение, — она выглядела великолепно! Действительно, хороша! Впервые в
жизни она нашла себя великолепной. Она подошла к хрупкой графине и вдруг
обняла ее, навсегда изгнав отчуждение, сквозившее дотоле в их отношениях.
— Vive La France! — затараторила Билли, смеясь и плача
одновременно. Лилиан де Вердюлак тоже заплакала, сама не понимая почему.
Вспыхнувшая страсть прекрасна, особенно если она озаряется первой любовью и
надеждой. Билли много лет не любила себя, и все последние годы в ней
медленно угасала надежда. Париж явился для нее последним прибежищем надежды,
и, глядясь в зеркала примерочной на проспекте Виктора Гюго, Билли ощутила
слабое пробуждение любви к себе.
В характере Билли стали постепенно проявляться черты ее отца — Уинтропа:
девушка демонстрировала абсолютную преданность делу, истовую самодисциплину,
готовность добиваться желаемого любой ценой, неуклонное стремление достичь
совершенства. Билли повела себя так, словно эти качества были присущи ей всю
жизнь, качества, необходимые и для становления выдающегося медицинского
исследователя, и для превращения толстушки в стройную барышню.
Билли была умной девушкой, но всегда бежала от желания заглянуть в себя. Она
поглощала горы съестного, чтобы избавиться от мысли о том, почему ее не
любят. Отныне, поначалу, правда, стесняясь, а затем все более смело Билли
свыкалась с мыслью, что надо полюбить себя. Скоро она полюбила себя
настолько, что научилась радоваться чувству голода, понимая, что это чувство
ей необходимо. В считанные недели в ней развился навязчивый ужас перед
ощущением приятной сытости, и она боялась теперь встать из-за стола,
чувствуя тяжесть в желудке, прежде постоянно сопровождавшую ее.
Возвратившись после первого похода в магазин, Лилиан, торжествуя,
представила Билли дочерям, будто преподносила роскошный рождественский
сюрприз. Даниэль, радуясь, кинулась танцевать вокруг Билли, она искренне
поздравила девушку, и даже холодная, язвительная Соланж вынуждена была
признать, что
при весе в восемьдесят один килограмм постоялица не так
сильно приводит окружающих в замешательство, как при своих девяносто
восьми
. Лилиан извлекла из кладовки напольные весы и установила их в
ванной. Теперь все четыре женщины еженедельно взвешивались. Билли стыдливо
запахивала махровый банный халатик, который, как было установлено, весил
килограмм. С каждой неделей Билли сбрасывала по два с половиной килограмма,
за что ее по воскресеньям в дополнение к обычной диете награждали лишним
куском нежирного жареного цыпленка без кожицы. Достигнув шестидесяти одного
килограмма, Билли стала не так быстро терять в весе и наконец остановилась
на пятидесяти семи килограммах при росте в сто семьдесят восемь сантиметров.
Жир постепенно таял, и Билли обнаружила, что у нее тоже есть кости, причем
тонкие, как у всех в роду ее матери, и длинные, как в роду отца.
Тонкие
длинные кости, длинные тонкие кости
, — часами бормотала она про себя,
твердя приятную новость, словно заклинание. Затем она обнаружила, что
нисколько не мускулиста, сильные мышцы были заметны только на ногах, они
развились еще в прежней жизни благодаря увлечению хоккеем на траве и ездой
на велосипеде по крутым холмам Эмери. Она записалась в ежедневную школу
современного танца на улице Лилль, находившуюся в нескольких километрах от
дома, и ни разу не пропустила ни одного занятия.
Билли с головой ушла в соблюдение многочисленных ритуалов, связанных с
уходом за собственным телом. На занятия она непременно добиралась пешком, и
если пропускала день, то заставляла себя идти пешком и туда, и обратно.
Теперь она не позволяла себе взять за завтраком третью тартинку, пила только
черный кофе, ежедневно расчесывала волосы щеткой, проводя но волосам не
менее двухсот раз. Каждый вечер перед сном она стирала новое, недавно
купленное белье, как бы ни устала за день. Билли записывала обо всем, что
съела, в потайную тетрадочку и высчитывала, сколько граммов она прибавила
или убавила в течение дня. Она преклонялась перед худобой, будто перешла в
новую веру. Если бы пришлось надеть власяницу, Билли носила бы ее с
радостью.
Портнихе Лилиан приходилось вновь и вновь ушивать серую юбку Билли. Скоро и
темно-красные свитера стали висеть на девушке, но она не собиралась покупать
новые, пока не перестанет терять в весе. Она выбросила все старые наряды,
кроме шубы из темно-коричневой нутрии, подаренной ей на восемнадцатилетие
тетей Корнелией. Пока она продолжала худеть, графиня сводила ее в
Гермес
,
где они купили широкий пояс, чтобы стягивать пальто, и узкий — подпоясывать
свитера. Кроме того, Билли приобрела там свой первый шарф от
Гермеса
—
Лилиан внушила ей, что в ладно скроенной юбке, при паре хороших туфель,
приличном свитере и совершенно обязательном шарфике от
Гермеса
любая
француженка может считать себя одетой не хуже, чем королева Англии, королева
Бельгии или графиня Парижская, жена претендента на французский трон, потому
что именно так эти коронованные особы и одеваются в повседневной жизни.
У Билли появилась тайна. Она начала понимать почти все, что говорилось за
столом. Сама она нечасто заговаривала с другими, так как между дрейфом
понимания и отважным плаванием в бурном море беседы лежит огромная разница.
Но каждый день она убеждалась в том, что делает успехи. Это знание наполняло
ее трепетным чувством предвкушения, но она старалась отогнать его. Правила
грамматики и набор лексики из словаря, когда-то зазубренные и погребенные в
экзаменационных тетрадях, внезапно оживали в памяти. Они зажили своей
жизнью, они скакали и пели в ее голове, и даже глагольные окончания встали
на свои места и воспринимались как логически необходимые. Оказалось, что во
всем есть высший смысл. Билли оберегала французский, как скупой рыцарь —
свои сокровища; новый язык стал золотым ключиком, который вот-вот отопрет ей
дверь в сказочную страну. Но она еще не была готова помериться силами в
общей беседе.
Первой заметила достижения Билли Даниэль:
— Мама!
— Да, милая?
— Мне кажется, у Билли хорошее ухо.
— В самом деле?
— Да, я даже уверена. На днях мы остались вдвоем на несколько минут, я
похвалила ее за потерю в весе, а она ответила мне, и мы немного поболтали. У
нее есть слух. Ее грамматика и словарный запас оставляют желать лучшего, и
она совсем не понимает соподчинений, но ухо у нее хорошее.
Лилиан торжествовала. У девушки есть слух, а это значит, у нее есть все.
Человек может прожить во Франции двадцать лет и говорить на безукоризненно
правильном книжном французском, но, если у него нет слуха, француз никогда
не сочтет его язык французским. В отличие от американцев, французы не
находят ни малейшего очарования в том, чтобы улавливать премилый иностранный
акцент, когда кто-то говорит на их обожаемом языке. Единственное исключение
делается для англичан благородного происхождения; в этом случае акцент
является понятным, даже простительным, если уж не допустимым. И раз у Билли
есть слух — а Даниэль вряд ли могла ошибаться в таких важных вещах, —
то это произошло потому, что она, Лилиан, настояла, чтобы никто не говорил с
девушкой по-английски. Дочери графини, которых она упорно каждое лето
отправляла погостить в семьях своих английских друзей, говорили на
безупречном аристократическом английском. Как известно, овладение вторым
языком является фундаментом для любого приличного образования. Но Билли даже
не подозревала, что может разговаривать с девочками на своем родном языке.
Это уничтожило бы все старания. Все должно было устроиться само собой,
естественным образом.
В конце декабря графиня получила в подарок от своего племянника графа Эдуара
де ла Кот де Грас четырех прекрасных жирных кроликов, которых тот подстрелил
на своих охотничьих угодьях в Иль-де-Франс, в шестидесяти четырех километр
pax от Парижа. Луиза, славившаяся в счастливые довоенные времена умением
готовить традиционные блюда местной кухни, отправилась в особенно серьезный
поход по магазинам и вернулась домой с полным набором компонентов для
классического рагу де ляпан
и своего коронного десерта — открытого
яблочного пирога с глазурью. Графиня пригласила прославленных дядюшку и
тетушку — маркиза и маркизу дю Тур ла Форе, а также еще одну приятную пару
средних лет — барона и баронессу Малларме дю Новамбр, с которыми Билли
встречалась однажды на одном из нечастых камерных вечеров, устраиваемых
графиней в случае, если кто-нибудь из друзей-охотников преподносил ей в
подарок дичь.
Графиней Лилиан де Вердюлак двигало не только чувство радушия и
гостеприимства или расположение к старым друзьям, но и желание
продемонстрировать свои достижения: Билли, не сомневалась она, сделает ей
честь. По правде говоря, в девочке еще нет шика. Если бы все проблемы
решались с помощью шарфика от
Гермеса
, весь мир мог бы стать шикарным. Но,
по мнению графини, девочка приобрела нечто гораздо более важное: в ней
заговорила порода. Ее кожа была абсолютно чистой, зубы, благодаря настояниям
тети Корнелии регулярно посещать дантиста, оказались просто замечательны,
длинные темные волосы, собранные сзади в
конский хвост
, отличались
густотой и ухоженностью, а юбка и свитер были из достаточно дорогой ткани.
Поведение и жесты говорили о скромности, осанка благодаря занятиям в
танцклассе — о благородстве, ибо оказалась великолепна, и девушка выглядела
именно так, как и полагалось —
une jeune fille americaine de tres bonne
famille
, то есть как молодая американка из хорошей семьи. Графиня прекрасно
знала своих друзей. Они судили с помощью высочайших и древнейших критериев,
применяемых аристократами; им нельзя было подсунуть суррогат, даже самая
искусная подделка не обманула бы их. Графиня никогда не пригласила бы друзей
отобедать в узком кругу, навязав им девушку из Техаса или девушку из Нью-
Йорка, но девушка из Бостона — это совсем другое дело. Такая способна
выдержать испытание. Ее молчаливость в обществе может сойти за сдержанность,
и, самое главное, девушка уже не толстая, что совершенно недопустимо в
высшем обществе и позволительно лишь для очень старых и очень высокородных
господ.
В последнее время во внешности Билли стали заметны признаки того, что
графиня считала подлинной красотой, но она сурово напоминала себе, что
судить еще слишком рано, ведь пока неизвестно, предвещают ли эти изменения
будущее совершенство или она всего лишь принимает желаемое за
действительное. Достаточно и того, что Билли не полнеет, осторожничала сама
с собой Лилиан.
Маркиз дю Тур ла Форе, восхищавшийся мужеством своей племянницы, не
потерявшей чувства собственного достоинства в стесненных финансовых
обстоятельствах, принес к обеду три бутылки шампанского и галантно настоял
на том, чтобы Билли выпила по бокалу из каждой откупоренной бутылки,
абсолютно не обратив внимания на ее энергичные протесты и заявления, будто
она вовсе не привыкла пить вино. Стол раздвинули, чтобы четверо гостей могли
рассесться свободнее, и, пока Даниэль и Соланж обносили присутствовавших
яблочным пирогом, баронесса Малларме дю Новамбр попыталась вовлечь робкую
юную пансионерку в беседу, начав с вопроса о том, верна ли старая молва о
бостонцах: что Лоуэллы разговаривают только с Кэботами, а Кэботы, в свою
очередь, беседуют только с богом?
А это как раз не тот вопрос, который можно запросто задать Уинтропам. И даже
в шутку. Прежде чем Билли успела улыбнуться в ответ, соглашаясь или отрицая
высказанное, как это бывало с ней прежде, когда она без слов, мимикой или
улыбкой поддерживала беседу, на сей раз она неожиданно для себя обнаружила,
что говорит, и говорит свободно и пространно, пустившись, в сложное и
подробное объяснение родственных связей Гарднеров, Перкинсов, Солтонстоллов,
Холлоуэллов, Ханненуэллов, Майнотов, Уэлдсов и Уинтропов с Лоуэллами и
Кэботами. Она коснулась особенностей семейного древа Уолкоттов, затем
Бердсов, Лайменов и Кодменов, но вдруг что-то заставило ее умолкнуть: ее
страстные, подогретые шампанским пространные толкования генеалогических
связей были встречены недоуменным выражением лица мадам, и Билли дрогнула.
Она говорит слишком много? Слишком громко? Нет! Она говорит по-французски!
Барьер был сметен, и его не воздвигнуть вновь — однако такого прорыва в
языке достаточно. Будто все потайные дверцы в мозгу у Билли распахнулись,
все колебания стихли, и робость была побеждена.
Заговорив по-французски, Билли почувствовала себя другим человеком, не
таким, как прежде: она словно никогда не была отверженной в школе, никогда
не была бедной родственницей, никогда не считалась последней из кузин.
Казалось, она даже и толстой не была. Не была одинокой, нелюбимой. Уроки,
когда-то заученные наизусть и вскоре забытые, оживали в голове, наполненные
таким ясным и логичным реальным содержанием, что Билли чуть не задохнулась
от горя, вспомнив, как всего год назад зубрила их, не понимая смысла. Она
говорила, говорила, говорила. С кондуктором в автобусе, с Луизой, с Даниэль
и Соланж, с детьми в парке, с девушками в танцклассе, с кассирами в метро, а
больше всего — с Лилиан.
Теперь она ежедневно упражнялась во французском, как некогда тренировала
свое тело в танцклассе. Она жадно всматривалась в реалии французской жизни,
пристально изучала условности, этикет. Например, к герцогине, после того как
вы с ней познакомитесь, нужно обращаться
мадам
, и в то же время консьержку
непременно надо называть
мадам Бланш
, когда бы вы с ней ни встретились. Во
Франции нелегко прожить, не умея по правилам развести огонь, потому что по
закону домовладельцам разрешается топить в домах только тогда, когда трубы
могут замерзнуть. Незамужняя девушка никогда не должна допускать к руке, но,
если уж ей поцеловали руку, она не смеет подать вида, что заметила подобное
нарушение этикета. На званом обеде женщины — хозяйки дома раскладывают
угощение сначала по тарелкам мужчин и только потом берут порцию себе — во
всяком случае, так заведено у мадам. И, что самое удивительное, графиня
может считать себя доброй католичкой, хотя ходит к мессе только на Пасху.
Послать упакованные или аранжированные цветы считается оскорблением, ибо
адресат может подумать, что вы намекаете на его неспособность составить
букет из срезанных цветов, но даже эта оплошность не так страшна, как если
вы напечатаете личное письмо на пишущей машинке.
С некоторых пор Билли покупала новую одежду с типично бостонской, как
определила графиня, предусмотрительностью и тщательностью. Гардероб девушки
составляли теперь несколько свитеров и юбок, шелковые блузки, сшитое на
заказ шерстяное пальто и одно простое черное платье, к которому Билли
надевала свой лучший жемчуг, подаренный тетей Корнелией в честь окончания
Эмери
. Все покупки совершались в магазине на проспекте Виктора Гюго и
только с одобрения Лилиан, которая раз и навсегда ввела Билли в узкий круг
дам, имеющих представление о том, какая глубокая пропасть разделяет вещи,
которые идут, и вещи, которые не идут. Она неуклонно постигала тайный смысл
покроя и качества. Вместе с Лилиан они ходили на демонстрации коллекций
Диора, и директриса Сюзанна Люлинг, долговязая особа с хриплым голосом,
подруга Лилиан, бронировала для них великолепные места во втором ряду спустя
всего пять недель после премьеры, когда серьезные покупатели уже сделали
заказы, оставив возможность насладиться тем, кто хотел попасть в зал, чтобы
просто посмотреть. Они ходили и на другие показы моделей — к Сен-Лорану и
Лянвэну, к Нине Риччи и Бальмэну, к Живанши и Шанель, но, как правило, места
там были похуже, иногда совсем скверные, ибо в знаменитых домах моделей не
очень-то чтили обедневших графинь. Однако комментарии, которыми Лилиан
шепотом сопровождала наряды, вводя Билли в курс дела, были такими
выдержанными и точными, будто она осматривала каждую вещь придирчивым
взглядом покупателя.
— Эта модель совсем тебе не подходит, слишком вычурна для женщин моложе
тридцати;
...Закладка в соц.сетях
