Жанр: Любовные романы
Серебряная богиня
...ех случаях, когда это было абсолютно необходимо, когда я уговорила
Топси заказать ей портрет детей маслом или когда я достала для нее тот,
другой заказ. Но как, как она говорила это свое спасибо? Так, словно она
делала мне одолжение! Если есть на свете одна вещь, которую я никогда никому
не прощаю, это неблагодарность. Сколько раз, когда я звала ее на приемы, она
отказывалась, ссылаясь на занятость? Какого черта она о себе так много
понимает!
— Ванесса, все, кто у тебя бывал и кто имеет вес в Нью-Йорке, говорят в
один голос: твои приемы самые лучшие. Что ты обращаешь внимание на ее
слова? — уже в сотый раз терпеливо пытался вразумить ее Робин.
— Не в этом дело, ты же знаешь. Меня бесит ее отношение. Это
высокомерное
ты не можешь до меня дотронуться, потому что я не такая, как
все
... или
ты мне не интересен, можешь не стараться
... Вот чего я не могу
переварить. А все эти платья, которые ты ей давал? Фактически ты должен был
просто навязывать их ей! Черт подери, получалось так, как будто ей нравилось
носить эти идиотские театральные обноски. Она буквально кипела от ненависти
к Дэзи, и началось это со времени той злополучной прогулки на яхте прошлой
зимой. Но затем, когда рекламная кампания, осененная именем княжны Дэзи,
начала набирать обороты, когда имя Дэзи замелькало в прессе, когда в газетах
и журналах обсуждался миллионный контракт, подписанный ею, и когда, наконец,
Ванесса узнала о готовящейся к публикации статье в
Пипл
с портретом Дэзи
на обложке, зависть ее достигла такого накала, что буквально пожирала ее.
— Что-то она не к тебе за нарядами явилась, — со злобной
язвительностью процедила Ванесса, глядя на мужа, который пожал плечами и
ничего не ответил. — Извини, дорогой, — со вздохом добавила она,
нежно касаясь его руки, — я не хотела тебя обидеть, у меня просто
сорвалось. Ее вкус настолько чудовищен, что, конечно, ей не хватило бы ни
ума, ни стильности, чтобы носить твои модели. Вот и все, что я хотела
сказать.
— Да все в порядке, — успокоил он жену. — Хочешь немного
вина, дорогая? Это поможет тебе заснуть.
Ванесса вновь отрицательно покачала головой, выражая свою непреклонность.
— Уверяю тебя, Робин, что я абсолютно равнодушна ко всем этим дешевым
рекламным трюкам. Это ее звездный час — и пусть она воспользуется им сполна,
мне на это плевать. Но вот чего я не могу простить и чего никогда не прощу
ей, так это то, как она испортила нашу шикарную поездку на яхте. Ты вообще
можешь понять, какой идиоткой по ее милости я предстала перед людьми?! И
какие жуткие веши наверняка они говорят о нас с тобой с тех пор? Каждый из
тех, кто был тогда на яхте, я уверена, разболтал об этом всем, кого только
знал. Прошли уже месяцы, а люди все продолжают при встрече покусывать меня:
Ванесса, дорогая, так эта твоя попытка помирить тех двоих... по тебе же
ударила бумерангом, да?..
,
Ванесса, я слышала эту волнующую историю... Так
что же случилось на самом деле, милая?..
,
Ванесса, зачем это ты
распорядилась, чтобы яхта повернула обратно? И почему вдруг Дэзи Валенская
сбежала среди ночи? Что вынудило Рэма Валенского сидеть, запершись у себя в
каюте всю оставшуюся часть пути... Это так с его стороны невежливо...
Дорогая, милая, ну расскажи же нам... уверена: ты знаешь больше, чем
говоришь... Как могли они позволить себе такое поведение по отношению к
тебе?
. О, Робин, ты просто ушам своим не поверишь. Все эти слухи —
мстительные, низкие, глупые, безобразные... И во всех я предстаю как
величайшая в мире идиотка. И все это слышишь буквально повсюду от людей,
которых я привыкла числить своими друзьями. Я сейчас даже не осмеливаюсь
договариваться о встречах за ленчем, потому что заранее ожидаю всех этих
ужасных расспросов. Разве ты не понимаешь, что она проделала со мной, эта
тщеславная тварь?!
— Ты преувеличиваешь. Люди поговорили — и забыли. Уверен, что забыли:
не такое это событие, чтобы помнить до бесконечности, — не слишком
уверенным тоном утешал жену Робин, который и сам нередко становился жертвой
подобных расспросов.
— Ерунда это все! И ты сам понимаешь не хуже моего. Вот если бы Рэм не
вел себя так, тогда — другое дело. Я вполне могла бы сказать, что у Дэзи
случился приступ морской болезни, аллергия или еще что-нибудь в этом духе.
Но ему, видите ли, надо было непременно удалиться к себе в каюту и сидеть
там запершись! Не мог даже, черт подери, пожелать гостям спокойной ночи! Вот
из-за чего все приняло такой оборот. Вот почему об этой истории заговорил
весь свет! Когда вспоминаешь, сколько неприятностей пришлось пережить из-за
этого подонка, сколько пришлось уговаривать Дэзи поехать с нами на яхте,
просто тошно становится! Хорошо, пусть он вложил свои деньги в твою
последнюю коллекцию моделей, но разве это дает ему право выставлять меня на
всеобщее посмешище?!
— Ванесса, дорогая, умоляю тебя — перестань! Нельзя же так себя
изводить. Это невозможно выдержать... надо постараться забыть.
— Думаешь, я не хочу?! — Ванесса решительно встала, кутаясь в
банный халат. — Сколько сейчас времени... в Англии? — неожиданно
повернулась она к Робину.
— Сейчас там утро, а что? — удивился тот.
Не отвечая на его вопрос, она заказала разговор с Лондоном и все время, пока
ее не соединили с Рэмом, оставалась в спальне.
— Привет, дорогой, это Ванесса! — заворковала она как ни в чем не
бывало. — Мы с Робином только что выпили по стаканчику на ночь — и тут
вдруг оба поняли, что мы уже бог знает сколько времени не имеем о тебе
никаких известий. Вот я и подумала: а почему бы не снять трубку и не
позвонить тебе? Ужасно обидно, что тогда на яхте ты себя плохо почувствовал.
В общем-то, мы даже серьезно забеспокоились. Конечно, я понимаю... у меня
тоже бывают страшные мигрени. Нет, нет, не надо извинений. Но сейчас все в
порядке, так ведь? Очень за тебя рада. Робин и я, мы оба в прекрасной форме.
Ты, я уверена, в курсе последних новостей относительно Дэзи? У нее дела идут
просто превосходно. Но она, конечно же, тебе писала... Тут такое творится —
даже трудно себе представить! Вокруг нее, дорогой, поднята небывалая шумиха.
Чудеса, да и только! Ты тоже так думаешь? Только вообрази: у нее в жизни не
водилось денег, а тут вдруг целый миллион! Твой родовой титул, оказывается,
чего-то все-таки стоит по эту сторону океана... демократия там у нас или не
демократия, но стоит! Как и англичане, мы обожаем аристократию и всяких
лордов. Просто жить без них не можем... Даже
Пипл
дает о ней разворот и
посвящает обложку княжне Дэзи! И уж после этого, можешь не сомневаться, ее
имя станет известно в каждом американском доме. Так что ты, дорогой мой,
готовься к тому, что твоя маленькая сестренка будет красоваться на всех
афишных тумбах, рекламных щитах, на страницах газет и журналов, телеэкранах
— и не только здесь у нас, но и у тебя в Англии. Ты меня понял? Ты должен
привыкнуть к тому, что человек, носящий фамилию Валенских, будет
рекламировать губную помаду и еще бог знает что. Потому что ради Патрика
Шеннона она пойдет на что угодно, можешь не сомневаться. Что? Тебе не вполне
ясны мои слова насчет Патрика Шеннона? Он стоит во главе... извини, дорогой,
ты, безусловно, знаешь, чем он занимается и кого представляет. Я имела в
виду совсем другое. Эти двое безумно влюблены друг в друга. В Нью-Йорке все
только и делают, что сплетничают на их счет. С тех самых пор, как они
вернулись вдвоем из Англии. У них потрясающий роман! На них так приятно
смотреть, когда они вместе... Прямо опять начинаешь верить, что на свете
существует любовь. А ты что, разве не виделся с ними, когда они были в
Англии? А, понимаю... на Ближнем Востоке... значит, ты не застал наших
птенчиков... А жаль... Здесь-то, по-моему, Дэзи и проявила свои истинные
способности. Вот именно.
Пипл
и прочее — это все прекрасно, конечно, но
Патрик Шеннон, можешь поверить моим глазам — они не слишком часто
ошибаются! — это намного прекраснее. И потом, этому человеку достается
все, чего он только пожелает! Как раз вчера в
Нью-Йорк тайме
была статья
об
Элстри
, и там цитировались его слова о том, что
Дэзи уникальна
. По-
моему, это еще чересчур слабо сказано. Да, слабо, учитывая, что... впрочем,
он просто, наверное, старался быть сдержанным... Так вот, учитывая, что,
когда я их видела недавно вдвоем в ресторане, он не то что глаз, а и рук не
мог от нее отвести! Ну не будь же таким старомодным, Рэм! Дэзи уже давно
совершеннолетняя и вправе иметь хоть целую дюжину любовников... Правда, пока
что, похоже, ей достаточно одного Шеннона. Но тут ее винить не в чем!
Она сделала паузу и заключила:
— Хорошо, дорогой мой, не буду тебя дольше задерживать. Я ведь просто
звонила, чтобы справиться, как ты там, — вот и все. Старые друзья не
должны надолго исчезать из нашей жизни. Робин просит передать тебе свои
наилучшие пожелания. До свидания, любовь моя. До встречи.
И Ванесса повесила трубку с таким выражением блаженства на лице, какого
Робин не видел у нее уже много месяцев.
— Знаешь, — обратилась она к мужу, — пожалуй, я все-таки
выпью немного вина.
— Ну как, тебе получше теперь? — с усмешкой спросил Робин.
— Конечно, милый, ты же меня хорошо знаешь!
Та боль, которую испытал Рэм, когда, оставив Дэзи истекающей кровью на ее
постели, бежал тайком из
Ла Марэ
, была столь чудовищной и столь
неотступной, что он прятал ее в самых глубоких тайниках своей души, там, где
боль эту не смог бы обнаружить никто. Никто, кроме него самого. Для всех
остальных он оставался все тем же вполне нормальным и уравновешенным
человеком с безупречными манерами. Он должен был существовать в мире без
Дэзи. Ему приходилось смириться с этим, подавив свою боль. Она не
принадлежала ему, однако не принадлежала и никому другому — в этом
заключалось его единственное утешение. Правда, в безумном сознании Рэма она
всегда оставалась его, и только его. Она продолжала жить в его мозгу, в
клетке, созданной его безнадежным, бесконечным, страстным стремлением
обладать ею, стремлением и самому вырваться из железных прутьев, но у него
не было ни воли, ни желания, ни сил. В клетке всегда находились лишь два
образа — Дэзи и он сам, запертые там навеки. Да, пребывая в его клетке, она
не смотрела на него, но равным образом не смотрела и ни на кого другого. Еще
бы, посмела бы она это сделать! В конце концов, Дэзи была его собственностью
— и ничьей больше.
Рэм не ревновал ее, нет. Не ревновал, потому что, в сущности, не к кому
было. На горизонте ни разу не возникало никакой реальной угрозы. Он не видел
тени третьего в клетке, где существовали только она и он, а вернее, он и его
фантазии.
И вот всего несколькими словами, несколькими вскользь брошенными фразами,
выбранными, как всегда, с безошибочным инстинктом, Ванесса сломала железные
прутья клетки, вызвав в душе Рэма обреченность и ощущение собственного
бессилия. Он уже не мог теперь сопротивляться своей боли, скрываться от нее
и скрывать от других. В сердце Рэма проснулся страшный зверь — ревность.
Этот зверь рвал его душу своими острыми когтями. Казалось, зверь этот жил в
его сердце миллионы лет и теперь, проснувшись, сразу обрушил на него всю
зрелую силу испепеляющей, разъедающей душу ярости.
Рэм быстро оделся и уже через полчаса после звонка Ванессы был в гараже при
конюшне, где стоял его
Ягуар
.
Он всегда был в курсе того, где находилась Даниэль. В дирекции школы
привыкли к его телефонным звонкам: он звонил, чтобы справиться, продолжает
ли Дэзи оплачивать пребывание сестры в специальном учебном заведении. Годами
ждал он того дня, того неизбежного дня, когда она окажется не в состоянии
помогать Даниэль и вынуждена будет обратиться к нему за помощью.
Через двадцать минут Рэм был уже за чертой города, и его
Ягуар
несся
теперь в направлении школы Королевы Анны в пригороде Лондона. Он ехал так,
словно знал маршрут как свои пять пальцев. На самом деле он проехал по нему
много-много лет тому назад, но все эти годы дорога в школу, запечатленная в
его мозгу, оставалась перед его глазами, и ему не надо было никакой карты,
чтобы добраться до цели.
24
— О боже! Нет!..
Кэндис Блюм, не выдержав, закричала. Сидевшая рядом Дженни немедленно
повернулась к своей начальнице. Лицо той приобрело мертвенно-белый цвет. На
ее столе лежал рекламный номер
Пипл
, только что доставленный
посыльным, — этот журнал появится на прилавках всех киосков Америки
ровно через двадцать четыре часа. Дженни подбежала к столу Кэндис почти в
ужасе: наверняка произошло непоправимое, и они заменили обложку!.. Кэндис
боялась этого все последние месяцы. Она всегда повторяла, что это слишком
хорошо, чтобы быть правдой. Но нет, вот она — Дэзи на обложке... и все
прекрасно... Очевидно, Дэнил сработал наилучшим образом, и выходка Дэзи
только раззадорила его. Фото потрясающее! Сбоку обложки красная строка
кричала:
Княжна Дэзи: тайная история дочери Франчески Вернон и князя Стаха
Валенского
.
Руки Дженни дрожали, пока она искала страницу, где начиналась статья.
— Страница тридцать четвертая, — выдохнула Кэндис.
Дженни в конце концов нашла двойной разворот, предварявшийся строчкой на
обложке номера. Вся правая половина разворота была занята одной большой черно-
белой фотографией. Дженни уставилась на нее, затем прочла подпись и снова
перевела взгляд на фото. Весь мир, казалось, сжался до размеров этой
страницы, этой фотографии, этих двух женских портретов. Две девушки со
светлыми волосами и черными глазами, две девушки, стоявшие в обнимку перед
камерой, улыбающиеся и такие похожие. Невероятно похожие! Обеим, казалось,
года по двадцать три.
Подпись под фотографией гласила:
Княжна Дэзи во время недавнего посещения
своей сестры-близнеца Даниэль, находящейся в доме для умственно отсталых
детей, куда ее упрятали в шестилетнем возрасте
.
Обе женщины, замерев от ужаса, смотрели друг на друга, не в состоянии
произнести ни слова, силясь понять то, чего не могло быть, но что было у них
перед глазами.
Наконец слабым голосом Кэндис все же выговорила:
— Она... она немного ниже.
— Глаза... у нее те же самые глаза... но выражение... выражение глаз...
оно не такое... в нем что-то расплывчатое... — спотыкаясь на каждом слове,
произнесла Дженни.
В том состоянии шока, в каком она пребывала, она не могла охватить всей
картины и ухватывала лишь детали.
— А волосы... они доходят только до плеч... и потом, они как будто не
такие блестящие... но вот растут, мне кажется... растут точно, как у Дэзи.
Голос Кэндис звучал так, словно она говорила из соседней комнаты.
— Черты лица, — продолжала Дженни, — отличаются, но, правда,
не настолько, чтобы не увидеть сходства. Просто они... не совсем... в общем,
не совсем такие ясные... не такие тонкие. Она выглядит, ну, я бы сказала,
моложе и... у меня такое ощущение, что она не обладает чувством юмора. Но
это, безусловно, то же самое лицо... лицо Дэзи.
— Нет! — почти выкрикнула Кэндис. — Не то же самое! Разве ты
захотела бы взглянуть на это лицо еще раз?!
— Да, вы правы, — в ужасе согласилась Дженни. — Не захотела
бы, верно. Боже, вы только взгляните на ту, другую, фотографию! — И она
показала на репродукцию обложки
Лайф
двадцатипятилетней давности. Пальцы
ее руки заметно дрожал и.
С фотографии с обложки журнала на них смотрели Стах и Франческа, а рядом
смеющийся младенец. Запинаясь, Дженни вслух прочла подпись под снимком:
Когда князь и княгиня Валенские позировали для фото на обложке Лайф
,
никто не знал, что у них родился и другой ребенок. Ребенок, которого они
поспешили спрятать от всего мира
.
— Господи Иисусе! — громко прошептала Дженни.
Обе они принялись читать статью вслух, пробегая одну за другой все пять
страниц текста.
—
В эксклюзивном интервью, которое дал нашему журналу князь Джордж
Эдвард Вудхилл Валенский, сводный брат княжны Дэзи, он сообщил Пипл
о
существовании сестры с интеллектом четырехлетнего ребенка
. Господи, Кэндис,
четырехлетнего!
Кэндис твердым голосом одернула Дженни:
— Заткнись! Там есть еще и похлеще! Ты только послушай, Дженни:
Князь
Валенский самым решительным образом возражает против того, чтобы старинное
имя его семьи эксплуатировалось в коммерческих целях. Его сводная сестра, по
его словам, рекламируя новые косметические изделия, поступает неподобающим
и весьма вульгарным образом
. Ах ты, сукин сын!.. — И Кэндис продолжила
чтение, но уже более громким и уверенным тоном. — По его мнению, если
бы в свое время Франческа Вернон не бросила его отца и не похитила бы девочек-
близнецов, у них могло бы быть вполне нормальное детство. Увы, к тому
времени, когда его отец получил детей обратно, было уже слишком поздно,
чтобы помочь Даниэль... Князь Валенский, который на семь лет старше своей
сводной сестры, княжны Дэзи, является весьма уважаемым консультантом по
инвестициям. Испытывая горечь в связи с поступком сестры, получившей миллион
долларов за участие в рекламной кампании, он заявил нам следующее: Она
получила в наследство десять миллионов долларов и фактически растранжирила
всю эту сумму, выбросив деньги на ветер, потому что у нее не хватило ума
воспользоваться советами знающих людей. И на этот раз она промотает
полученные средства столь же быстро...
— Господи! — ахнула Дженни. — Вы, правда, думаете, что она их
промотала?
— Подожди! Здесь есть кое-что и похуже: Дэзи Валенская была названа
Патриком Шенноном уникальной
, единственной в своем роде
...
Господи,
Дженни! Послушай, что тут дальше. Шеннон выложил миллионы долларов, будучи
убежденным, что ее лицо и титул создадут престижный имидж для новой
продукции... В прошлом году убытки Элстри
, как полагают, составили более
тридцати миллионов долларов... беспрецедентная блицкампания в средствах
массовой информации для рекламы очередного нового лица в бизнесе красоты,
включая...
Ну все, больше не могу читать ни слова! — И Кэндис в
изнеможении откинулась на спинку стула. — Позвони мистеру Биджуру по
внутреннему и скажи, что я долж-на немедленно его видеть.
Но еще какое-то время Кэндис и Дженни молча смотрели на фотографию Дэзи и
Даниэль. Ни одна из них не в силах была отвести взгляда от изображения двух
близнецов, так потрясшего их: они все время сравнивали незначительные, но
столь существенные различия в чертах их лиц, делавшие одну из сестер
роскошной красавицей, а другую расплывчатой оболочкой, маловыразительной, со
смазанной полуулыбкой на губах и мольбой в больших черных глазах.
— Единственная в своем роде
! — пробормотала Кэндис. —
Господи, все погибло — к завтрашнему дню эта фотография разойдется по всему
миру!
— Вы думаете, Пипл
знал обо всей этой истории, когда решил вынести
портрет Дэзи на обложку? — дрожащим голосом спросила Дженни.
— Исключается. Конечно, они подают свои статьи с каким-нибудь особым
вывертом, но чтобы задумать такую подлость... По тому, как это место подано
в тексте, я могу сказать, что информация должна была поступить в самую
последнюю минуту. Все сделано наспех и читается так, будто это напечатано в
каком-нибудь журнале новостей, а не в Пипл
.
— Но как же тогда это могло случиться? — удивилась Дженни.
— Один бог знает. Но лично мне это все равно. Когда случается такая
гнусность, то как
отступает на задний план. Соедини меня с секретарем
Биджура.
— Можно дать вам один совет? — спросила Дженни.
— В чем дело?
— Подправьте, пожалуйста, тушь на ресницах до того, как он придет.
Чтобы не видно было, что вы плакали.
В то утро, когда Кэндис и Дженни читали Пипл
, Дэзи проснулась поздно и
стала перебирать в уме все, что ей предстояло сделать за день.
Во время ленча ее должен был интервьюировать Джерри Таллмер из Нью-Йорк
пост
для очерка в одном из ближайших номеров газеты; в 2.30 намечалось
второе интервью — с Филлис Баттел из Кинг фичерс
, в половине шестого —
коктейль и одновременно еще одно интервью с Лэмми Джонстон из Ганнет
для
предстоящей передачи. На каждом интервью предполагалось присутствие Кэндис —
в качестве моральной поддержки, разумеется, поскольку отвечать на вопросы
корреспондентов было обязанностью Дэзи. Однако Кэндис всегда внимательно
следила за ходом беседы и, если того требовали обстоятельства, готова была
прийти на помощь, чтобы подчеркнуть то или иное место в разговоре или
предложить другую тему для обсуждения. Хотя эта худощавая, самоуверенная и
резкая молодая женщина была всего на три года старше Дэзи, она проявляла к
ней чувство, в чем-то напоминавшее материнское: в глазах Дэзи это была
твердо стоящая на ногах и уверенная в своем жизненном призвании женщина-
мать, выводящая в свет свою дочь-дебютантку. Кэндис обладала способностью
незаметно вставить в разговоре несколько слов, чтобы подчеркнуть достоинство
Дэзи, как сама она никогда бы не сумела сделать.
Тем не менее, пройдя через по крайней мере дюжину интервью и приобретя
некоторый опыт, Дэзи понимала: любой репортер, каким бы милым или
обворожительным он ни был, всегда ищет какой-то поворот, подлавливая ее,
чтобы она проболталась, сказав именно то, чего она не должна говорить.
Правда, делали они это как бы ненароком и без кажущегося злого умысла,
терпеливо дожидаясь того единственного признания, ради которого, по их
мнению, и стоило делать весь материал. Как раз накануне один из репортеров
спросил, действительно ли ей самой нравится запах новых духов, которые она
рекламирует. Боже, неужели он всерьез мог полагать, что она ответит
отрицательно? Для подобных людей это было всего лишь частью их работы, как
поняла теперь Дэзи, так что ответь она вместо
да
нет
, материал был бы
по-настоящему сенсационным.
Дэзи тщательно оделась в один из своих новых туалетов, что было одним из
атрибутов той роли, которую она должна была сейчас сыграть. Во время каждого
интервью за ней тщательно наблюдали, и малейшее изменение в ее туалете тут
же попадало в репортерский блокнот. Так создавался ее имидж, абсолютно
необходимый для рекламы имидж. День за днем, месяц за месяцем. Интервью за
интервью. Туалет за туалетом. Вопрос за вопросом. Может статься, думала
Дэзи, со временем она привыкнет к этому. Пока же ей приходилось напоминать
себе о том, что впереди маячит миллион долларов, — только это могло
подвигнуть ее на утренние метаморфозы. Это было неотъемлемой частью ее
работы, а раз так, то, видит бог, она будет выполнять все, что требуется,
нравится ей это или нет.
При мысли, что можно будет оставить у себя все эти наряды, которыми ее
снабдили, а потом, спустя три или даже четыре десятка лет извлечь их из
шкафа и, вдоволь налюбовавшись ими, надеть, Дэзи невольно улыбнулась. Да,
пожалуй, тогда, для шестидесятилетней, она будет одета оригинальней всех в
мире.
Она взглянула на часы. Времени оставалось только на то, чтобы добежать до
кафе
Борджиа-Н
, перехватить чашку кофе-эспрессо и домчаться в город на
первое из своих интервью во время рабочего ленча. На переодевание, косметику
и прическу у нее ушел добрый час, тогда как в прошлом на все эти операции,
когда не нужно было заботиться о своем имидже и терпеливо заниматься
собственной внешностью, у нее уходило минут семь или того меньше. Что ж,
решила она, хочешь играть амплуа княжны, смирись с потерей времени. Дэзи
схватила почту и, не глядя на нее, выбежала на улицу.
В кафе на Принс-стрит она нашла свободный боковой столик на открытой веранде
и уселась там, греясь в лучах сентябрьского солнца и с наслаждением вдыхая
запах свежеиспеченного хлеба, доносившийся из пекарни на противоположной
стороне улицы. Однако есть сейчас она ничего не будет. Из своего опыта она
вынесла заключение, что во время рабочего ленча нужно подкрепляться как
следует, потому что полный рот всегда дает тебе возможность не сразу
отвечать на вопрос, а успеть обдумать все как следует.
Выпив чашку эспрессо, она тут же заказала вторую. Пока кофе принесут, у нее
ест
...Закладка в соц.сетях
