Жанр: Любовные романы
Хозяйка ночи
... — Я слышала, вы оба ищете Дэйви Митчелла? Вроде бы он в кабаке
наговорил лишнего о вас и о нашей семье?
Дэниэл прикурил сигарету и передал ее Бриони. Она взяла с благодарностью.
— Он зарвался. Нужно преподать ему урок хороших манер.
— Совершенно с вами согласна, — сказала Бриони. — Но сейчас
не время. Завтра вы хороните Розали. Я не хочу, чтобы хоть что-то омрачило
ее похороны. Запомните это оба. Ни до, ни после похорон не будет никакого
насилия. Это дань уважения.
Дэниэл открыл было рот, собираясь возразить, но Бриони остановила его
движением руки:
— Я пришла сюда не для того, чтобы спорить. Я здесь для того, чтобы
сказать вам: никакой жестокости, никакого насилия. Пусть сначала пройдут
похороны.
Близнецы молча вперили взгляды в поцарапанную поверхность деревянного стола.
— Ну и?.. Вы слышали, что я сказала?
Бойси посмотрел на Дэниэла, взгляды их встретились. Бриони наблюдала за
братьями, как наблюдала и тогда, когда они были детьми. Порой ей казалось,
что они понимают друг друга без слов и брат может читать мысли брата.
Близнецы одновременно кивнули.
— Я серьезно, — настаивала Бриони. — Я не хочу, чтобы какое-
нибудь зверство омрачило проводы Розали. Если вы откажете мне в этом, я
никогда не прощу вас.
Дэниэл очаровательно улыбнулся и нежно взял ее руки в свои.
— Мы не откажем тебе, мам. Не волнуйся. Все будет тип-топ. Бриони
облегченно вздохнула.
Про себя же Дэнни подумал:
Он получит свое. Дэйви получит свое. Через несколько недель по-любому
.
Маркус развлекался с Лавинией в одном из лучших номеров. Посетителей было
пока мало, и Маркус пользовался временной передышкой в работе подружки. Эта
девушка, сидевшая на краешке кровати и расчесывавшая волосы, в
Бервике
могла бы стать самой сладкой приманкой — с ее ножками, с ростом под сто
восемьдесят, с обхватом груди в сто семь сантиметров и с талией шириной в
ладонь. Ах, какие длинные у нее ножки! Никогда в жизни ему не приходилось
видеть ног такой длины. Она не была натуральной блондинкой, но других
изъянов в ее совершенной внешности не имелось. Кожу девушки отличала
безупречная гладкость.
Маркус глубоко затянулся сигаретой и улыбнулся, когда Лавиния посмотрела на
него. Брови, выгнутые дугой, придавали ее глазам ярко-голубого цвета некую
таинственность. Чувственные пухлые губы снова вызвали в нем внутренний
трепет.
Лавиния, чье настоящее имя было Салли Дженкинс, лениво улыбнулась ему:
— Ты сегодня очень энергичен.
Голос ее прозвучал низко, с хрипотцой — нарочито сексуально.
Маркус засмеялся. Он знал все приемы проституток, но тем не менее ему
приходилось признать, что Лавиния действительно искусна в своем ремесле.
Правда, иногда его раздражало то, что она играла с ним, как со своим
клиентом. Он не был влюблен в нее, ничего подобного. Связь с лучшей девкой
Лондона для Маркуса являлась делом принципа. Он не платил ей, поэтому она
могла бы вести себя естественно. Но Маркус знал по опыту, что большинство
девушек не знают, когда стоит перестать играть. Даже крики восторга Лавинии
превратились в заученные и отработанные стоны. Она провела с ним за шесть
месяцев больше времени, чем любая другая женщина, но какой бы восхитительной
она ни казалась, дни их связи были сочтены.
Бернадетт в последнее время стала похожа на робота. Маркус знал, что жена
переживает смерть сестры, и понимал также, хотя и не мог признаться в этом
самому себе, что сегодня ночью ему следовало бы остаться дома, с ней. Но
Лавиния пока еще слишком сильно привлекала его. Он оправдывал себя как
только мог. Почувствовав, что желание у него пропало, Маркус от окурка
предыдущей сигареты зажег новую.
— Я присмотрела хорошенькую квартирку сегодня. Подумываю снять
ее, — заявила Лавиния.
Маркус затянулся сигаретой и промолчал.
— Я не могу позволить себе эту квартирку, но она правда хорошенькая.
Такая классная!
Маркус выпустил колечко дыма и перевел взгляд на девушку. Она все еще
расчесывала волосы, отражаясь во множестве зеркал на стенах комнаты. Он мог
видеть около двадцати Лавиний под разным углом.
— Я правильно понял тебя, Лавиния? Это должна быть очень дорогая
квартира, если ты не можешь ее себе позволить.
Она пристально посмотрела на него.
— Мы могли бы встречаться там чаще. И девочки не будут ничего знать.
Маркус закашлялся, потушил сигарету и встал. Тело его, несмотря на возраст,
все еще было стройным и подтянутым.
— Послушай, Лавиния, солнышко: мне не нужны постоянные отношения, я
говорил тебе об этом с самого начала. У меня жена и двое детей...
Лавиния подошла к нему, груди ее соблазнительно покачивались. Она положила
руки Маркусу на плечи и заглянула ему в глаза.
В этот самый момент и разразился гром.
Они услышали крики, взвизги, брань и уставились друг на друга, оцепенев.
Маркус схватил брюки, полагая, что это буянит кто-то из клиентов или
девушек, и в это время дверь с грохотом распахнулась.
Никогда еще в своей жизни Маркус не был так ошарашен — на пороге он увидел
Бернадетт с двумя чемоданами в руках. Она посмотрела на него, затем на
Лавинию. Маркус стоял в полуспущенных брюках, рот его приоткрылся от
изумления.
Бросив чемоданы, Бернадетт выпрямилась и громко произнесла:
— Он нужен тебе, дорогуша? Получи его! Его белье и все прочее.
Толпившиеся позади нее девушки наблюдали за этой сценой с ликованием.
Подарив Маркусу и Лавиний на прощанье презрительный взгляд, Бернадетт,
собрав остатки достоинства, растолкала толпу и решительным шагом удалилась
прочь.
Вечер накануне похорон Розали выдался холодным, ночью снова прошел снег,
который утром засверкал белизной, скрывая слякоть улиц. Бриони окинула
взглядом собравшуюся у могилы семью, и ее посетило нехорошее предчувствие.
Мать и Абель стояли бледные, с поджатыми губами. Она знала, что ее мать
будет безумно скучать по Розали.
Она взглянула на Керри, поддерживаемую с одной стороны Лизель, а с другой
Эвандером. Несмотря на ранний час, она явно успела выпить. Хочет того Керри
или не хочет, но после Нового года ей придется уехать. Иначе она допьется до
смерти. Бриони догадывалась, что, если бы Эвандер вернулся в Штаты, Керри
чувствовала бы себя намного счастливее. У нее все пошло наперекосяк.
Воспоминание о его предательстве не давало ей жить. Однако Лизель, казалось,
радовало то, что отец рядом. Она даже собиралась навестить его в Америке.
У Кисси на щеках, испещренных красными прожилками, еще блестели слезы.
Бедная Кисси. Им столько пришлось пережить вместе. Волна чувств окатила
Бриони, когда она смотрела на свою старую подругу. Затем ее взгляд
остановился на Бернадетт и Маркусе — на тихом и пришибленном Маркусе. Бриони
была рада видеть их снова вместе. Обе их дочери горько оплакивали свою
тетушку. Бриони наблюдала за ними. Еще две девушки из рода Каванаг, с тем же
твердым взглядом, с той же манерой держаться. Казалось, черты породы Каванаг
просто невозможно вытравить. Манера смотреть на мир являлась самым
узнаваемым фамильным признаком Каванаг и одновременно — признаком внутренней
силы.
На близнецах лица не было от горя. Бриони взирала на них с отчуждением,
невозможным еще несколько дней назад. Однако некоторые вещи, рассказанные
Томми, изменили ее отношение к ним. Бриони была уверена: она сможет пережить
шок от того, что узнала про их мстительность, про их садистские методы. Они
были ее мальчиками, независимо от того, что делали. Но ей хотелось
использовать свое влияние на близнецов, помочь им увидеть их ошибки. Она
могла попробовать изменить ребят.
Джонатан ля Билльер стоял рядом с мальчиками. Лицо его было серым.
Замечательно, что он смог прилететь из Голливуда на похороны. Он был хорошим
другом много лет и оставался таковым сейчас.
Бриони смотрела на гроб, и ей представилась живая Розали много лет назад в
подвале, хлопающая в ладоши, радостно встречающая сестру. Бриони продала
себя для того, чтобы вырвать свою семью оттуда, чтобы дать ей лучшую жизнь,
и что в результате? Эйлин мертва, Розали мертва, а у нового поколения
проблемы такие, что холод и голод кажутся игрушками по сравнению с ними.
Стоила ли игра свеч?
На такой вопрос Бриони не могла ответить. Сейчас, когда на ее сердце лежала
свинцовая тяжесть утраты, ей было не до анализа собственной жизни. Только
будущее сможет расставить все по местам, и только внимательный взгляд в
прошлое позволит разглядеть тусклый проблеск правильного ответа. Она
подождет.
Всю свою жизнь она чего-то ждала. И прежде всего — своего родного сына.
Несколько лишних лет ничего не значат.
Книга четвертая
1968—1969 Делия сильно шлепнула по пухлой ножке дочери. На коже появился красный
отпечаток.
— Фэйт, тронешь пепельницу еще раз, я тебя прибью. Фэйт испуганно
посмотрела на мать, губы ее дрожали. Она поставила яркую разноцветную
пепельницу на кофейный столик Бриони.
Бриони протянула к ребенку руки, девочка вскарабкалась к ней на колени и
заплакала оттого, что ее пожалели.
— Тетя Бриони, ты портишь ее!
Бриони громко рассмеялась:
— А для чего же еще существуют дети? Их надо жалеть и ласкать. Ей еще
только три годика, она толком и не понимает, что правильно, а что нет. Дай
ей время!
Бриони сказала это дружеским тоном, но Делия услышала в ее голосе
сдерживаемый гнев. Бриони не могла видеть, как бьют детей, это выводило ее
из себя. Делии было интересно, как Бриони вела бы себя, доведись ей жить
так, как живет сейчас она, ее родная племянница: в обшарпанной многоэтажке и
с законченным негодяем в качестве мужа.
Но вслух Делия ничего не сказала. Все родственники предупреждали ее, что это
очень опрометчиво — выходить замуж за Джимми Селларса, и ей следовало бы
тогда прислушаться к их мнению. Отвергнув все их советы, она оказалась
связана с человеком, который любил в жизни лишь три занятия: накачиваться
наркотиками, слушать Хендрикса и заниматься сексом, желательно не с женой.
Увы, Делия все еще любила его. Собственные чувства не переставали ее
удивлять. Зная, что он из себя представляет, она тем не менее хотела его.
Наверное, Джимми многое прощалось потому, что современное общество стало
более либеральным. Ее старенькая тетя Бриони тоже почти перестала стесняться
своего грязного бизнеса. И все равно Делия любила тетушку Бриони. Давно уже
не молодая, разменявшая шестой десяток, тетя выглядела замечательно. Ее
волосы не требовали подкрашивания, что удивляло всех, лицо сохранило
четкость черт, и тетя выглядела много моложе своего возраста. Кроме того, у
нее не было ни грамма лишнего веса. Делия окинула взглядом свое расплывшееся
тело и вздохнула. Это несправедливо. Даже ее мать выглядела лучше, —
правда, она сделала подтяжку лица. Лица и груди, в ее-то возрасте! Делии
было даже неловко за мать.
Делия увидела, как Бриони поцеловала Фэйт, и улыбнулась. Ребенка все очень
любили. Делию это радовало. Бриони взяла маленькую ручку девочки в свои и
покрыла всю ручку поцелуями, тем самым заставив Фэйт расхохотаться. Но затем
Бриони вдруг нахмурилась. Задрав детский свитерок, она увидела большой
пурпурный синяк.
— Это что еще такое, черт возьми? — В голосе Бриони звучало
возмущение. Делия пожала плечами и ответила небрежно:
— Ты же знаешь какие они, эти дети. Ударилась о перекладину кровати.
— В таком случае тебе надо самой укладывать ее спать, Делия!
Бриони посмотрела на девочку, сидевшую у нее на коленях, и ласково спросила:
— Моей малышке больно? Моей маленькой бедной Фэйти больно?
Фэйт расплылась в очаровательной улыбке, и Брионии расцеловала ее снова.
Делия расслабилась. Все закончилось хорошо.
Бойси и Дэниэл пришли навестить бабушку. Молли по-прежнему жила на Окслоу-
Лейн, и они взяли себе за правило частенько навещать ее. Сейчас она жила
одна — матушка Джонс умерла в 1950 году, Абель — в 1966-м от рака. Молли уже
перевалило за восемьдесят, и она жила на первом этаже, потому что ей трудно
было подниматься по ступенькам. Несмотря на немощь, она оставалась все такой
же независимой и отказывалась покинуть свой старый дом, хотя Бриони много
раз предлагала матери перебраться к ней и жить вместе.
Молли налила близнецам по большой чашке чая и села послушать их болтовню.
Они все еще были ее мальчиками, ее любимчиками. Теперь их знал весь Лондон,
но Молли, глядя на них, каждый раз вспоминала свою милую доченьку, умершую
при родах. Глаза старухи увлажнились. Все чаще и чаще в последнее время она
вспоминала тех, кто уже ушел: Абель, матушка Джонс, миссис Хорлок... Мертвые
казались ей теперь более реальными, чем живые — чем все живые, кроме ее
внуков. Смысл существования Молли заключался в этих двух крепких мужчинах.
Близнецы владели множеством игорных домов, а также стали совладельцами
большинства клубов Бриони. Они прибирали к рукам все — от фирмочек,
торговавших ворованными машинами, до крупных предприятий. Какой проект ни
возьми, они участвовали в нем, и Молли, мало зная об их делах, тем не менее
гордилась внуками.
Она задремала в кресле. В камине, несмотря на весеннее солнце, гудел огонь,
Бойси и Дэнни посмотрели на нее и улыбнулись друг другу.
— Бабуля... Бабуля... Прежде чем ты отключишься, я хочу поделиться с
тобой новостью, — сказал Бойси.
Молли выпрямилась в кресле:
— Я не спала, хитрый маленький негодяй! Я просто задумалась!
Бойси засмеялся:
— Ну, тогда подумай вот о чем: я женюсь.
Бабушка была настолько ошеломлена, что Дэниэл засмеялся, глядя на нее.
— На этой красотке Эсмеральде?
Эсмеральда была девушкой по вызову первого класса, с которой Бойси
встречался около года. Он покачал головой.
— Не-а! Я собираюсь жениться на девушке по имени Сюзанна Рэнкинс. Тебе
эта фамилия знакома?
Он говорил очень громко и медленно, и Молли шлепнула его по руке:
— Говори нормально. Если хочешь знать, я еще не страдаю старческим
слабоумием. С моими физическими и умственными способностями все в порядке.
Естественно, я помню Джесси Рэнкинс. Мы были с ней хорошими приятельницами.
Сейчас эта паршивка в доме для престарелых.
— Ну вот, я женюсь на ее внучке, дочери сына Джесси. Помнишь сына
Джесси, Фрэнки Рэнкинса?
Молли обратилась к Дэниэлу:
— Ты можешь объяснить этому придурку, что я его прекрасно слышу? Я же
не на другой стороне улицы.
Дэнни засмеялся.
— Хорошо, бабушка, не кипятись.
— Ну и сколько лет этой Сюзанне?
Бойси засмущался:
— Двадцать один, бабуль.
— Намного моложе тебя, — задумчиво сказала Молли. — Приведи
ее ко мне в воскресенье в пять вечера, и я скажу тебе, что я о ней думаю.
Инспектор Гарри Лиммингтон посмотрел в лицо человеку, сидевшему напротив
него в комнате для допросов.
— Твои грехи тянут на двенадцать лет, сынок, и я умру со смеху, когда
будут зачитывать твой приговор.
Ларри Баркер вертел в руках сигарету, и Лиммингтон заметил, что руки его
трясутся. Инспектор слегка улыбнулся. Что ж, парню пришлось хорошенько
поволноваться. Его держали в участке вот уже двадцать восемь часов, и все
это время он не спал. Баркера постоянно допрашивали, и лишь маленькая
чашечка кофе время от времени подкрепляла его силы. Лиммингтону казалось,
что парень уже готов расколоться.
— Сколько у тебя детей, Ларри? Пятеро, не так ли?
Баркер кивнул:
— Да, мистер Лиммингтон, пять мальчиков.
Лиммингтон ядовито рассмеялся:
— Еще куча головорезов растет! Что это такое с вами, негодяями? Почему
бы вам не наделать побольше дочерей?
Ларри закурил тонкую самокрутку с большим трудом — так дрожали его руки.
— Я не знаю, мистер Лиммингтон.
Лиммингтон встал и с размаху ударил кулаком по столу.
—
Я не знаю, мистер Лиммингтон
,
Да, мистер Лиммингтон
! Мне нужны
результаты, сынок! Мое терпение кончается!
С этими словами инспектор нанес Баркеру мощный удар в челюсть, и тот слетел
со стула на пол. Молодой полицейский, сидевший в углу комнаты, продолжал
невозмутимо смотреть прямо перед собой.
Инспектор грубо поднял арестованного с пола и швырнул назад на стул.
Недостаток еды и сна, передозировка никотина и побои сделали свое дело.
Баркер действительно был сломлен.
— А теперь, Баркер, ты расскажешь мне все, что знаешь о братьях
Каванаг, и тогда я помещу тебя в хорошую чистую камеру, позволю тебе поесть
яичницу с беконом и дам всласть выспаться. И не вздумай мне врать, сынок! Я
знаю, что это дело их рук, или, по крайней мере, они к нему причастны. Мне
нужен ответ сейчас, или я тебе все ребра пересчитаю!
Ларри провел трясущейся рукой по потному лбу.
— Мне нечего сказать вам о братьях Каванаг, мистер Лиммингтон. Нечего.
Со всем уважением к вам, сэр: вы действительно очень пугаете меня, но то,
как я боюсь вас, не идет ни в какое сравнение с тем, как я боюсь братьев
Каванаг. Если вы так хотите их заполучить, обратитесь к кому-нибудь другому.
Лучше я отсижу свои двенадцать лет, лучше пусть меня будут бить, но я
останусь в живых, а если я сдам их, меня наверняка убьют.
Лиммингтон тяжело вздохнул. Теперь он знал совершенно точно, что расколоть
Баркера ему не удастся. Но попытка не пытка.
Ему были отчаянно нужны близнецы Каванаг и эта чертова ведьма Бриони.
Лиммингтон считал их позорным пятном на лице земли, отбросами, мусором и
собирался уничтожить их раз и навсегда.
Керри искоса наблюдала за тем, как служанка, женщина с мускулистыми руками и
кое-как подстриженными волосами, ставит поднос на столик.
— Ну же, мисс Каванаг, попейте молочка, вы сразу почувствуете себя
гораздо лучше.
Керри вяло улыбнулась и откусила кусочек сандвича с ветчиной, только чтобы
от нее отстали. Затем она отхлебнула молока, предварительно подняв стакан,
словно для того, чтобы чокнуться со служанкой.
— Ну вы и штучка, мисс Каванаг!
Бетти Брэдли покачала седой головой и вышла из комнаты. Керри отодвинула от
себя поднос и посмотрела в окно.
Ей отчаянно хотелось выпить. Она с легкостью могла бы сейчас убить кого-
нибудь за стакан виски. Но Бриони, эта чудесная Бриони, ее замечательная
сестра Бриони, знающая все на свете и практически всемогущая, посчитала
нужным приставить к ней могучую надзирательницу, по всей вероятности
лесбиянку. Бетти Брэдли следила за своей подопечной день и ночь. Керри уже
тошнило от нее.
Она осела в кресле —
выступление
перед Бетти совсем лишило Керри сил.
Она не выступала перед публикой с 1949 года и лишь изредка пела для
домашних. Она утонула в море алкоголя и наркотиков после того, как прошла
здесь же по требованию Бриони свой первый курс лечения. Да, в каком-то
смысле ее излечили: шесть месяцев спустя она вышла из санатория стройной, с
ясными глазами, но совершенно опустошенная внутренне. Керри потеряла все:
желание петь, любовь к музыке — все, что делало ее не похожей на других
обитателей Земли. К концу года, проведенного дома, она уже употребляла все
известные наркотики, которые только можно было достать: героин, барбитураты,
гашиш... Доктор, который лечил ее сейчас, говорил то же, что и прочие
доктора: Керри разрушает сама себя.
Тогда какого же черта они не позволят ей просто взять и разрушить себя до
конца?!
Сюзанна Рэнкинс нарядилась во все самое лучшее. Она была в коротком белом с
вышивкой платье, в колготках цвета загара и с минимумом косметики на лице.
Красилась она лишь едва-едва, потому что использование косметики раздражало
ее отца. Тем более ему не нравились ее отношения с Бойси. Но это только
увеличивало привлекательность ухажера в глазах Сюзанны. Бойси был самым
значительным человеком в городе, и, когда он выбрал ее, она почувствовала
себя особенной и вдобавок очень взрослой. А его дорогая одежда, шикарные
автомобили, драгоценности... Сюзанна просто умирала от счастья. Он ей
действительно очень нравился. Она, пожалуй, не рискнула бы сказать, что
любит его, но скучала без него и радовалась его приходу. Сейчас он собирался
на ней жениться, и Сюзанна благодарила мать за совет не подпускать Бойси
слишком близко. Если бы Сюзанна спала с Бойси, то это значило бы, что он
только использует ее. А сейчас его привлекали в ней именно чистота и
свежесть. Итак, скоро она выйдет замуж. Все произойдет так, как ей
мечталось: она будет стоять в роскошном белом платье в красивой церкви рядом
с богатым мужчиной. Мечты сбываются.
А затем, уже как миссис Бойси Каванаг, она сможет делать все, что ей
заблагорассудится. Она будет заводить пластинки на полную громкость, когда
захочет, совершенно не заботясь о том, который час. Больше никаких нудных
поучений мамочки и папочки. Она станет уважаемой замужней дамой.
Дорин Рэнкинс светилась от удовольствия, принимая Бойси Каванага в своем
доме. Каждый раз, когда она видела его
роллс-ройс
под окнами своего дома,
ее теплой волной охватывала радость.
— Скушай еще сандвич, Бойси, — предложила она застенчиво.
Он взял сандвич и откусил изрядный кусок.
— Самые вкусные сандвичи, которые мне приходилось есть, миссис Рэнкинс.
Дорин поправила только что сделанную прическу и захихикала, как школьница.
— О, зови меня просто Дорин. У нас в доме можно без церемоний.
Сьюзи только подняла брови, удивляясь невероятной перемене в поведении
матери. Бойси всегда оказывал удивительное влияние на людей, вызывая
симпатию во всех без исключения.
— Мы на седьмом небе от счастья, Бойси. Наша девочка осчастливила нас.
Правда, Фрэнк?
Дорин с отчаянием посмотрела на молчаливого до неприличия мужа.
Фрэнк кивнул:
— О да, сынок. Мы на седьмом небе от счастья.
Бойси усмехнулся и весело подмигнул Дорин, прежде чем приняться за ореховый
торт.
— Не сочтете ли вы меня слишком дерзким, если я осмелюсь попросить у
вас еще одну чашечку вашего прекрасного чая, миссис... то есть Дорин?
— Конечно же, нет! Мы ездили в Испанию в прошлом году, и у них там есть
поговорка:
Моя каза — твоя каза
, что-то типа этого. Это означает...
— Мой дом — твой дом.
— Сьюзи, посмотри, какой он умница! Представьте себе, он знает
испанский!
Бойси и Сьюзи засмеялись.
Бойси нравилась Дорин, все шло нормально. Папаша был немного странноватым,
чересчур молчаливым. Но, поскольку он не возражал против свадьбы, Бойси мог
не волноваться.
— Мы заказали церковь Святого Винсента для венчания, Дорин. Моя тетя
Бриони устраивает все это для меня. Она скоро свяжется с вами, так что вы
пока решайте со Сьюзи, как вы хотите обставить церемонию. Я надеюсь, что вы
не обидитесь на мое предложение, мистер Рэнкинс, но я бы хотел оплатить все
расходы по свадьбе сам.
Сьюзи следила за лицом своего отца. Теперь оно выглядело почти довольным.
Отец ненавидел тратить деньги. Его любимой поговоркой было:
Береги пенсы, а
фунты сами себя сберегут
.
Фрэнк Рэнкинс наклонился вперед и взял со столика свою трубку.
— Пожалуйста, сынок, зови меня Фрэнком, — сказал он благодушно.
Вскоре Бойси заторопился по делам. Прощаясь со Сьюзи, он сказал ласково:
— Ну, все прошло хорошо, любимая.
— Ой, Бойси, я не могу дождаться!
Он поцеловал ее прохладные ненакрашенные губы и улыбнулся:
— Я тоже, любимая. Я тоже!
Джимми Селларс проснулся совершенно обессиленным. Большую часть предыдущего
дня он провел под кайфом, но сейчас эйфория сменилась наркотическим
похмельем, и сердце, отбивая бешеный ритм, едва не выскакивало из груди. Он
слышал легкое дыхание Делии рядом с собой и тихий плач Фэйт, доносившийся
из-за тонкой перегородки. Этот плач и разбудил его.
Он заскрипел зубами. Ребенок действовал ему на нервы. Все действовало ему на
нервы.
Повернувшись на матрасе, лежавшем на полу, он взял окурок из переполненной
пепельницы и закурил, глубоко вдыхая дым конопли и надолго задерживая его в
легких, прежде чем выпустить наружу. Голова у него закружилась, и он
попытался расслабиться.
Его взгляд, бесцельно блуждавший по комнате, задержался на любимом постере —
девушка в коротком белом теннисном платье стояла спиной, в одной руке у нее
ракетка, другой она сжимает великолепную загорелую ягодицу. Почувствовав
напряжение в паху, Джимми прокрутил в мыслях обычный сценарий: девушка
поворачивается к нему лицом и призывно задирает перед платья.
Он вновь повернулся в постели и посмотрел на Делию. Грудь ее высунулась из-
под одеяла, и в утреннем свете на ней виднелись голубоватые следы растяжек.
Возбуждение у Джимми тут же пропало. Он пожалел о том, что действие
наркотика кончается. Под кайфом у него еще могло бы что-то получить
...Закладка в соц.сетях
