Жанр: Любовные романы
Идеальная пара
...нил, что ты их любишь — ты их ела
в Чикаго накануне премьеры
Ромео и Джульетты
. Я заказал их в ресторане. А
вот с камамбером была совсем другая история! Я оказал пару мелких услуг
одному генералу-лягушатнику из штаба Де Голля, и он велел одному из своих
людей, которые направлялись в Англию для встречи с лидерами Сопротивления,
привезти мне сыр. Его купили в Париже на прошлой неделе.
— Ты все это выдумал, Калибан.
— Клянусь могилой матери! Нет, к черту, лучше я покажу тебе оберточную
бумагу. Я лгу только в самых важных случаях. В мелочах ты можешь доверять
мне на все сто процентов.
— Ходили слухи, что ты не всегда возвращаешь деньги, которые занял.
Он сделал обиженное лицо.
— Это же не ложь, прелесть моя! Это мошенничество и воровство. Этим я
занимаюсь, не отрицаю. Так что мы будем есть? Ты голодна?
— Конечно. У меня была трудная репетиция утром.
— Жаль, что я не видел.
— Не жалей, Калибан. Тебе было смертельно скучно на репетициях
Ромео и
Джульетты
. В твоем представлении, репетиция — это когда много хорошеньких
девушек задирают ножки.
— Что в этом плохого. — Он не спеша пил шампанское, задумчиво
поглядывая на нее поверх края бокала. — Все равно мне было интересно.
Просто тогда у меня мысли были заняты другими делами, которые ждали меня в
Нью-Йорке, а тут еще Робби доставлял мне массу хлопот. Знаешь, я всегда
любил наблюдать за работой профессионалов. Когда я был мальчишкой, я ходил
по утрам на ипподром смотреть, как тренируют лошадей. Если хочешь узнать, на
какую лошадь поставить свои денежки, посмотри их на тренировке, а не на
скачках. На скачках можно оценить лишь жокеев и все.
— Не слишком-то лестное сравнение, Калибан.
— Это не сравнение, Лисия. Просто мое мнение. Ты узнаешь больше,
наблюдая за тренировкой, чем за готовой работой. Мне все же хотелось бы
увидеть, как вы с Робби работаете вместе. Как он? Все еще злится на меня за
этот паршивый торт?
— Честно сказать, он больше злится на меня, чем на тебя. Ему совершенно
не понравился твой торт, но еще меньше ему понравилось, что я взяла кинжал
Филипа Чагрина, чтобы разрезать его.
Куик сделал глоток шампанского; на его лице появилась мальчишеская улыбка.
Он так умело изображал крутого парня, что все забывали, насколько он молод.
Он сумел столько всего натворить за свои тридцать два года жизни.
Он свободно держал в пальцах сигару, ее кончик слабо светился. Она была
огромной, как у Черчилля; ходили слухи, что он стал личным поставщиком сигар
для премьер-министра. Как большинство самых невероятных историй,
рассказанных самим Куиком или о нем, эта была правдивой. Он нашел в
Голливуде работу для племянника президента Рузвельта; он достал копии всех
вестернов для генерала Эйзенхауэра, чтобы он мог смотреть их по вечерам у
себя в штабе; он организовал издание в Америке книги генерала Де Голля о
войне и уговорил Аарона Даймонда стать литературным агентом генерала —
энергичная щедрость Куика просто не знала границ, когда дело касалось
сильных мира сего, и он ничего не требовал взамен за свои услуги. Ему служил
достаточной наградой тот факт, что все знали, что он вхож в Белый Дом или на
Даунинг-стрит, 10.
Его пальцы были поразительно тонкими для такого приземистого, крепко сбитого
мужчины, ногти были ухоженными, кожа выглядела загорелой, даже здесь в
Англии, где солнце никогда не светило больше часа в день. Хотя он никогда не
ходил пешком больше, чем того требовала необходимость, у него была
атлетическая фигура — узкая талия и широкие плечи, и создавалось
впечатление, что он по-прежнему мог бы продержаться несколько раундов на
ринге.
У него была репутация мастера арм-рестлинга, и однажды он одержал победу над
Хемингуэем, выиграв тысячу долларов, во время импровизированного матча в
Ротонде
в Париже, где судьей была Марлен Дитрих. Эту историю Фелисия
всегда считала вымыслом, пока не увидела фотографию в доме Марлен в Коулдуотер-
Каньон.
— Кинжал Чагрина? — переспросил Куик. — Мне он показался
бутафорским.
— Это актерский эквивалент меча короля Артура, Марти. Он когда-то
принадлежал Шекспиру.
— Шутишь! — Он усмехнулся. — Неужели это тот самый кинжал,
который Шекспир подарил Ричарду Бербеджу? И он переходил разными путями от
Гаррика к Кину, а от него к сэру Генри Ирвингу и далее? Тогда это
действительно своего рода меч короля Артура.
Экскалибур
, верно я
сказал? — Он победно улыбнулся.
Фелисия рассмеялась.
— Ты всегда полон сюрпризов, Калибан. Как тебе это удается?
Он скромно пожал плечами.
— Читаю, детка. Я страдаю бессонницей. Если ты не можешь заснуть, когда
ляжешь спать, что тебе остается делать всю эту проклятую ночь? Читать или
таращиться на эти дурацкие стены.
— Я этого не знала.
— Догадываюсь. Но почему этот зазнайка Чагрин отдал кинжал?
— Робби говорит, что это был благородный жест.
— Разрази меня гром! Филип просто хочет, чтобы люди думали, будто у
него больше достоинств, чем у Робби. Он не может победить Робби как актер,
потому что у него не хватает мужества и таланта, поэтому он сделал
единственное, что ему осталось — с достоинством сдался, чтобы все потом
говорили о его благородстве. Очень умный ход, если разобраться. Подумай о
другом, детка: Филипп вручил Робби этот дурацкий кинжал, верно? Это в какой-
то мере ставит его выше Робби, понимаешь? Это он, Чагрин, решил, кто получит
награду, будто Робби всего лишь смышленый ученик, а он — директор школы.
— Наставник. Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. — Как обычно,
макиавеллиевский взгляд Куика на жизнь был весьма убедителен.
— Наставник, директор, какая разница. Если кто-то что-то делает для
тебя, ты всегда должен спросить, зачем ему это. Робби следовало задать этот
вопрос, когда я заплатил его долги в Лос-Анджелесе.
— Наши долги.
— Его, Лисия. Если бы это были твои долги, поверь мне, я бы заплатил их
и разорвал твое долговое обязательство. — Он перевел взгляд на дверь,
где стоял метрдотель с меню в руке, стараясь привлечь его внимание. —
Ленч, — сказал Марти, поднимаясь из-за стола. — Не стоит
дожидаться, пока отбивные пережарятся. Нам лучше подняться в мой номер.
Несмотря на легкое опьянение, Фелисия при этих словах удивленно уставилась
на него.
— В твой номер? Калибан! Я — порядочная замужняя женщина!
— Ну и что? Просто там удобнее, и можно спокойно поговорить. У нас
чисто деловая встреча. Я думал, ты это поняла. Если бы я хотел затащить тебя
в постель, я бы не стал этого делать в присутствии двух официантов, верно?
— Говорят, иногда случается и не такое. Все же я думаю, ты прав.
Номер Куика действительно оказался более удобным местом. Один официант
придвинул ей стул, пока второй стоял рядом с графином красного вина, а
метрдотель проверял, все ли в порядке.
В камине горел огонь, вся комната была заставлена цветами, а на изящном
антикварном мольберте у окна стоял небольшой натюрморт Ренуара с
изображением цветов, краски которого, казалось, горели ярче огня. Фелисия
внезапно мысленно увидела себя ребенком в белом платьице и шляпке,
украшенной полевыми цветами, бегущим по цветущему саду туда, где ее ждали
отец и мать; отец был необыкновенно привлекателен в светлосером костюме, а
мать была одета в платье из шифона пастельных тонов, развевающееся на ветру.
—
Ришебур 27
— услышала она голос Куика, произнесший название вина с
удивительно хорошим произношением. — Я помню, тебе оно понравилось,
когда мы обедали все вместе в Нью-Йорке в
Павильоне
после посещения
Всемирной выставки. — Он обратился к официанту: — Надеюсь, вы дали ему
достаточно времени постоять открытым?
— Конечно, полковник, — вежливо ответил официант, низко
поклонившись. — Я сам открыл его сегодня утром в одиннадцать. Думаю, вы
останетесь довольны.
— Надеюсь.
Она подождали, пока им подадут отбивные; аромат, наполнивший комнату, был
как напоминание о прежних, счастливых днях. Фелисия пригубила вино и
удовлетворенно кивнула. Официант не подвел Куика.
— Какой симпатичный маленький
ренуар
, — сказала она, указывая на
картину.
Куик попробовал вино и кивнул официанту.
— Нормально, — сказал он. — Перестань ухмыляться. Я выбрал
вино, черт возьми, а не тебя. — Он вернулся к своей тарелке, разрезал
отбивную и внимательно посмотрел на нее, чтобы убедиться, того ли она
цвета. — Эх, вы — англичане! Это не
симпатичное маленькое
что-то. Это
великое произведение.
— Возможно. Я не знала, что ты — коллекционер.
— Я уже давно коллекционирую хорошую живопись. Хемингуэй брал меня с
собой к Пикассо, о, я не помню, в тридцать пятом или в тридцать шестом,
когда я был в Париже, и я купил пару картин у Пабло, те, которые он даже не
хотел продавать, так они были хороши... Нельсон Рокфеллер практически стоял
передо мной на коленях, чтобы уговорить меня подарить их Музею современного
искусства, но мне нравится иметь их там, где они сейчас — в моей спальне в
Нью-Йорке. Потом я нашел несколько работ Шагала, Брака, и скоро у меня
сложилась настоящая коллекция. У своего дома в Лонг-Айленде я устроил сад со
скульптурами, гораздо лучше, чем у Билли Роуза — Мур, Бранкузи, Роден. Когда
Олдос Хаксли увидел его, он сказал, что это самое лучшее, что он увидел в
Америке помимо Тихого океана. Поверь мне на слово, это очень ценный
ренуар
, с безупречным происхождением. Два директора музея готовы были
перерезать мне глотку, когда узнали, что я купил его. — Он
усмехнулся. — Как отбивная?
— Великолепная. Что ты собираешься делать с картиной, Марти. Отправить
ее в Штаты?
— Это не моя картина.
— Мне показалось, ты сказал, что купил ее?
— Купил. Но она не моя. — Он продолжал жевать и глотать, запивая
еду вином, время от времени качая головой как бы от удивления, будто он
думал о том долгом пути, который привел его от работы вышибалой в баре и
выполнения мелких поручений для бутлегеров с Кони-Айленда к шикарному номеру
в
Клариджезе
и картине за тридцать тысяч фунтов. — Она твоя.
Фелисия поставила свой бокал. Крепкое вино после шампанского слегка опьянило
ее.
— Моя, Калибан? Что ты имеешь в виду?
— Я купил ее для тебя. Как только я ее увидел, я подумал о тебе. Не
знаю почему, но что-то в этих цветах, красках — черт! — я понял это и
все. Смешно, здесь нет ничего, кроме цветов, но это очень чувственная
картина, если ты посмотришь на нее подольше. Во всяком случае, она — твоя.
Наслаждайся ею на здоровье. — Он поднял бокал. — Лэхайм, как
говорят евреи, — произнес он, будто принадлежал к ним.
— Марти, я не могу принять ее.
— Почему, черт возьми?
— Ну, во-первых, что подумает Робби? Куик продолжал спокойно есть.
— Пусть Робби, мать его, думает что хочет. Это мой подарок тебе, вот и
все.
— Но почему? Чего ради?
— Почему я не могу сделать тебе подарок без всякой причины? Просто мне
так захотелось. Может быть, когда я впервые увидел тебя в Нью-Йорке, где мы
с тобой и с Робби говорили о постановке
Ромео и Джульетты
, я подумал, что
ты — самая красивая, изысканная и талантливая женщина, какую я когда-либо
встречал, и никакие последующие события не заставили меня изменить это
мнение.
Он улыбнулся грустной мальчишеской улыбкой.
— Черт возьми, — смущенно сказал он, отводя взгляд, — дело в
том, что я влюбился в тебя с первого взгляда, если хочешь знать, и с тех пор
я люблю тебя. И наверное, всегда буду любить, кто знает? И никогда за все
эти годы — четыре, верно? — я не попытался завязать с тобой интрижку
или отбить тебя у Робби.
Он покачал головой, как бы удивляясь сам себе.
— Это не мой стиль, дорогая, ты меня знаешь. Если я вижу ту, что мне
нравится, я добиваюсь ее, замужем она или нет. Мне говорят либо
да
, либо
нет
, и все. Я не привык умолять или испытывать жалость к себе. Впервые в
жизни я страдаю от любви. — Он горько рассмеялся. — Марти Куик
страдает от любви? Черт, если бы мне кто-то сказал об этом, никогда бы не
поверил!
— Вот такая история, — закончил он и постучал по стенке своего
бокала, что заставило официанта тут же прибежать из соседней комнаты. —
Мы выпьем еще немного за десертом, и принесите бумагу, в которую был
завернут сыр, чтобы дама могла посмотреть.
— Слушаюсь, сэр.
Фелисия не поднимала глаз от тарелки, пока ее не унесли. Было что-то очень
трогательное — или наивное, как посмотреть — в его чувствах, которые он
скрывал все эти годы.
— Марти, — тихо сказала она. — Я польщена твоим признанием. Я
хочу сказать, я тронута. — Она протянула руку и дотронулась до его
руки.
Он оттолкнул ее.
— Тронута? Не говори мне эту чушь! Я люблю тебя. Ты меня не любишь.
Таков итог. Просто сделай мне одолжение и возьми эту чертову картину. И
убеди Робби делать фильм. Это все, что я прошу.
На стол был подан сыр вместе с оберточной бумагой, положенной отдельно на
серебряный поднос, потом официант удалился.
— Я не могу сделать ни того, ни другого, Марти. Ты же знаешь, —
сказала Фелисия.
— Что с вами обоими? Робби берет четыреста тысяч долларов моих денег,
подписывает контракт, а потом не хочет делать фильм...
— Он вернет тебе деньги, Марти. По частям, но непременно вернет.
— Мне не нужны его деньги по частям! Мне нужен он. А тебе я предлагаю
прекрасную картину от всего сердца, с любовью, а ты равнодушно отвергаешь
мой подарок. Меня все считают крутым парнем, гангстером, человеком, которого
все предпочитают ненавидеть — а вы двое заставляете меня выглядеть каким-то
слабаком.
— Марти, Робби благодарен тебе за то, что ты сделал, он намерен вернуть
тебе деньги, как бы трудно ему ни было, но он не хочет тратить целый год на
Дон Кихота
, к тому же, даже если бы он согласился, ты все равно не смог бы
найти деньги до тех пор, пока не кончится война, и ты это знаешь. Он тоже
это знает.
Куик отрезал себе кусочек сыра, попробовал и улыбнулся.
— Есть вещи, которые умеют делать только французы, — сказал
он. — Сыр — один из них... Послушай меня внимательно, детка, —
сказал он, подняв руку в предупреждающем жесте. — Прежде всего, я
собираюсь достать деньги и я собираюсь снимать этот фильм — так что не учи
меня жить. Есть кое-что еще, что тебе надо знать. Когда я занял деньги,
чтобы дать их Робби, мне пришлось занять их у очень крутых людей. Я дал им
определенные обещания, понимаешь? Это обещания, которые непременно надо
сдержать.
— Я помогла бы тебе, Марти, если бы могла, но я не в состоянии убедить
Робби изменить свое решение. В этом вопросе.
— Перестань, Лисия. Ты можешь из него веревки вить.
— Больше не могу.
— Не верю. Слушай, Лисия, это будет большой, большой фильм — настоящее
событие, понимаешь, что я хочу сказать? Это будет первый большой
послевоенный проект, может быть, первый фильм, который закупят для
телевидения. Робби должен быть счастлив принять в нем участие, детка. Он еще
поблагодарит меня, вот увидишь.
— Он уже не тот актер, что был раньше. И другой человек.
— Я знаю об этом. Черт возьми, Лисия, я же не дурак. Он на вершине
славы! Прекрасно. Я рад за вас обоих. Я даже слышал из очень надежных
источников, что он скоро получит дворянское звание. Ты станешь леди Вейн,
если это имеет для тебя значение.
— Не думаю, что этот вопрос уже решен.
— Решен, поверь мне, — возразил он. Он закурил новую сигару и
глубоко затянулся. — Послушай, — почти шепотом сказал он, —
возьми картину, прошу тебя. Просто, чтобы показать, что ты на меня не
сердишься. И поговори с ним. Попытайся. Разве мне часто случается просить?
— Я не могу.
Он пожал плечами, потом встал из-за стола, снял картину с мольберта и пошел
с ней к камину. Он посмотрел на полотно, затем отодвинул экран камина.
— Марти! — закричала Фелисия. — Ты не сделаешь этого!
— Почему? Я заплатил за нее, и могу делать с ней что захочу.
Зажав в зубах сигару, он стал засовывать картину в камин, расшевелив
кочергой угли.
Фелисия вскочила, бросилась к нему и выхватила полотно. Позолоченная рама
слегка подпалилась, но сама картина не пострадала. Она прижала ее к себе.
— Ты сошел с ума, — едва вымолвила она.
— Нет. Но я всегда держу слово, Лисия. Не забывай об этом.
Она стояла рядом с ним, дрожа от неожиданного потрясения, увидев, что он был
готов уничтожить бесценное произведение искусства только, чтобы добиться
своего. Она взяла его руку и сжала ее, подумав, каким странно растерянным и
беспомощным он выглядит — такой же беспомощной была и она в тот день, когда
он ударил ее, чтобы привести в чувство. Он ничего не сказал. Потом он обнял
ее, крепко прижал к себе и поцеловал.
Она высвободилась, по-прежнему держа картину.
— Я думаю, мне лучше уйти.
— Останься. Нам еще о многом надо поговорить.
Она покачала головой.
Она убежала, пока еще могла убежать.
Фелисия подумала было о том, чтобы рассказать Робби о встрече с Куиком, но
решила не делать этого. Говорить ему, как он нужен Марти в
Дон Кихоте
—
просто необходим — было бы напрасной тратой времени. Рассказать ему о
картине было бы еще глупее. Она завернула картину в полотенце и положила в
шкаф, решив в ближайшее время восстановить поврежденную раму. Потом у нее
еще будет случай все рассказать Робби. А пока она утешалась мыслью, что
ренуар
в ее руках в большей безопасности, чем у Марти.
В эту ночь, когда Робби лег в постель рядом и заснул как убитый, даже не
прикоснувшись к ней, утомленный долгими репетициями и множеством проблем в
театре, Фелисия долго лежала без сна, закрыв глаза, представляя себе
ренуара
на стене напротив кровати; краски картины сияли будто освещенные
прожектором.
Она уткнулась лицом в подушку, но все равно видела перед собой картину.
Фелисия отлично знала, что признание Марти в любви было вызвано в большей
степени надеждой, что таким образом он сможет использовать ее, чтобы
повлиять на Робби — не надо было быть гением, чтобы догадаться об
этом, — все же она верила, что он действительно ее любит. Между ними
всегда было сильное взаимное влечение, даже во время той истории с
Ромео и
Джульеттой
, хотя она и презирала себя за подобные чувства.
Она встала, спустилась вниз, налила себе выпить и закурила сигарету. Она
сидела в темноте, вспоминая поцелуй Марти, его объятия, ощущение его тела.
Она знала, что самое лучшее, что она могла сделать — самое разумное и
правильное, — это избегать встреч с ним. Марти был опасным человеком —
она слишком часто слышала об этом, чтобы сомневаться, и встречаться с ним
означало бы играть с огнем — особенно сейчас, когда решается вопрос о
вручении Робби дворянства.
Наконец Фелисия решила отправить картину назад с запиской. Элис сможет
отнести ее в
Клариджез
и чем скорее, тем лучше.
Немного успокоившись, она поднялась в спальню, надеясь, что пару часов ей
все же удастся поспать.
— Мистера Куика, пожалуйста.
— Одну минутку, мадам.
Она держала под мышкой завернутую в бумагу картину. Она принесла ее в театр
и оставила на время репетиции у себя в гримерной, а потом пришла сюда, сама
не зная почему, решив собственноручно вернуть ее.
Держать картину дома казалось ей ужасным предательством. Она не
беспокоилась, что Робби может найти ее — если только у него вдруг не
проснется такое любопытство, что он начнет проверять ящики ее стола и все
полки в шкафу!
— Мистер Куик спустится через несколько минут, мадам, если вы не против
подождать.
— Скажите мистеру Куику, что я лучше поднимусь к нему. — Легкое
беспокойство за свою репутацию заставило ее подумать о том, что она рискует
быть увиденной в холле
Клариджез
, в ресторане которого в это время дня
половина светского Лондона пьет чай или сидит в баре за коктейлем. Она не
решилась даже оглянуться по сторонам, чтобы посмотреть, есть ли тут знакомые
лица, потому что это выглядело бы подозрительно.
— Хорошо, мадам, — сказал дежурный. — Отнести ваш сверток
наверх?
Она покачала головой. Она пришла сюда, чтобы лично вернуть картину Куику.
Она вручит ему ее и уйдет.
Дверь была открыта. Фелисия вошла в гостиную, но там никого не было. Она
услышала шум льющейся в ванной воды.
— Я скоро! — крикнул Куик. — Садись и выпей чего-нибудь.
В камине горел огонь, на столе стоял серебряный поднос с бутылками,
стаканами и вазой с лимонами и лаймами, неслыханной роскошью в военной
Англии. Фелисия подошла к столу, чтобы посмотреть газеты, хотя как почти
каждый в Англии она слушала новости Би-би-си по три раза в день, отчаянно
надеясь услышать что-нибудь новое о боях в Европе.
Корреспонденция Куика была разбросана по всему столу — старые экземпляры
Верайэти
и
Холливуд-репортер
, подборки вырезок, присланных из Нью-Йорка,
счета от лучших английских портных и обувщиков. Фелисия почувствовала стыд и
любопытство, но второе было сильнее — она никогда не могла устоять перед
тем, чтобы не взглянуть на чужой письменный стол. Куик вовсе не старался что-
то скрыть, что обычно было признаком того, что среди его бумаг не было
ничего интересного. Ее внимание привлек бледно-голубой лист бумаги с простым
и элегантным тиснением сверху
Даунинг-стрит, 10, Лондон
, на котором
аккуратным почерком Уинстона Черчилля было написано несколько строк с
выражением благодарности полковнику Куику за какую-то услугу — он был
оставлен на видном месте намеренно. Фелисия улыбнулась. Знаменитый талант
Марти устраивать самому себе продвижение по службе не покинул его и сейчас.
Странно, что из-под этого документа выглядывал уголок письма, написанного
явно женским почерком.
Фелисия осторожно потянула его к себе, пока не смогла прочитать несколько
строк.
...ты поступил как последний подонок, сделав так, что я оказалась у
этой волосатой обезьяны Фрухтера с его огромными ручищами... Я не заслужила
такого обращения, и ты это знаешь! Не желаю тебе ничего хорошего. Сильвия
.
Под кожаное пресс-папье была подсунута карточка с грифом отеля
Ритц
, на
которой Марти нацарапал своим решительным почерком с таким сильным нажимом,
будто хотел ручкой прорвать бумагу, всего одну строчку:
Билли Дов, Лиса и
виноград
, и внизу номер телефона. Все вокруг этой надписи было изрисовано
сложным орнаментом из символов доллара и фунта стерлингов, как будто Марти
машинально чертил на бумаге, разговаривая с кем-то по телефону, с тем же
Довом, возможно. Имя Билли Дов
показалось Фелисии знакомым, только она не
могла вспомнить, где она его слышала. Был, конечно, знаменитый артист
английского мюзик-холла по имени Вилли Дов, но он, пожалуй, принадлежал к
поколению ее матери. Ей показалось маловероятным, чтобы Марти решил
пригласить старого Билли в свое бродвейское шоу, но она не успела дальше
обдумать свою мысль, как дверь спальни открылась, и появился сам Марти,
свежевыбритый, в шелковом халате и с сигарой в зубах.
— Ты налила себе выпить? — спросил он. Он радостно улыбался и был
нисколько не удивлен ее появлением.
— Нет еще. Я имела в виду, мне не хочется пить. Я просто зашла на
минутку.
Он заметил сверток.
— Чтобы вернуть мне эту проклятую картину?
— Да.
Он пожал плечами.
— Да брось ты ее. Что значит какой-то ренуар
для друзей? —
Накануне он настаивал, чтобы она взяла картину. Сегодня ему это уже было
безразлично. Даже для такого импульсивного человека, как Куик, это была
слишком разительная перемена. Он подошел к подносу с напитками, взял бутылку
шампанского и мастерски открыл ее. Фелисия невольно подумала, было ли
шампа...
Закладка в соц.сетях
