Жанр: Любовные романы
Идеальная пара
...ла поцарапана, как будто кто-то острым предметом
пытался стереть имя Рэнди Брукса. Пентекост часто думал, когда это случилось
и почему Робби хранил эту коробку в числе своих самых дорогих вещей. Сейчас
он открыл крышку и нашел в сигаретнице маленький ключик, с помощью которого
и отпер ящик стола.
В глубине он увидел простую картонную папку, поблекшую, с потрепанными
уголками. На выцветшей наклейке было написано
Марти Куик Продакшнс
и ниже
его нью-йоркский адрес. Под папкой лежало что-то, завернутое в покрытый
пятнами кусок шелка.
Пентекост бросил взгляд в сторону постели. Глаза Робби были сейчас широко
открыты и смотрели повелительно и строго, как бывало на сцене в лучших его
ролях.
Гиллам принес папку Вейну и поднял ее так, чтобы Робби мог без труда увидеть
ее. Робби несколько мгновений молча смотрел на нее, лицо его оставалось
совершенно бесстрастным, потом тихо вздохнул и закрыл глаза.
— Сожги ее.
Гиллам удивленно поднял брови.
— Сейчас? Здесь?
Робби открыл глаза и посмотрел прямо в лицо другу. Пентекост усвоил еще
много лет назад, что он может спорить с Робби или возражать ему только до
определенного предела — до тех пор пока взгляд этих синих глаз не даст ему
понять, что терпение Вейна истощилось.
— Ну хорошо, — сказал он и повернулся к камину. Огонь в камине не
горел — еще одна победа врачей, которые запретили разжигать огонь в комнате,
где находится баллон с легковоспламеняющимся кислородом.
— Я только сожгу вот это в камине, сестра, — предупредил Пентекост
медсестру. — Это не займет много времени.
— Вы не можете этого сделать, — возразила она, бросив на него
взгляд, способный остановить любого, только не ее собеседника.
Пентекост часто удивлял людей; его огромный рост и некрасивая внешность
давно превратили его в своеобразную достопримечательность английского
театра. У него уже была репутация строгого критика и острого на язык
интеллектуала до того, как он стал близким и, пожалуй, единственным
помощником лорда Вейна, которому тот поручал выполнять самые неприятные
дела, например, говорить людям
нет
, что сам Вейн не любил делать.
Пентекост грозно нахмурил густые брови и сердито посмотрел на медсестру.
— Вы же слышали, сестра, — твердо сказал он. — Он ясно
выразил свое желание.
— Его светлость не может требовать выполнения своих желаний. Он всего
лишь пациент и к тому же в тяжелом состоянии.
Пентекост понял, что спорить с ней бесполезно.
— Лорд Вейн, может быть, и в тяжелом состоянии, но он знает, чего
хочет, — спокойно сказал он. — И я намерен выполнить его желание.
Если вы не хотите отключить кислород, ну что ж, тогда мы взлетим на воздух
вместе, только и всего. — Он обнажил свои крупные зубы в улыбке, как
будто такая перспектива его очень обрадовала.
Она сердито закусила губу, помедлила секунду, потом перекрыла клапан
кислородного баллона. Шипящий звук, к которому Пентекост так привык, стал
слабее, потом вообще прекратился.
Гиллам быстро подошел к камину, открыл дымоход и, держа папку обеими руками,
попытался разорвать ее пополам. Она оказалась прочнее, чем он рассчитывал.
Он ощутил легкое смущение, чувствуя на себе пристальный взгляд медсестры. Уж
она-то, без сомнения, разорвала бы ее в мелкие клочки!
Он глубоко вздохнул и попытался снова, на сей раз с большим успехом. К его
ногам упал клочок бумаги — часть какой-то фотографии. Пентекост узнал Вейна,
красивого и улыбающегося, сидящего на краю бассейна. На его плече лежала чья-
то рука, как будто кто-то, сидевший рядом с ним, обнимал его за плечи. Кто
бы это ни был, на запястье он носил золотой браслет с алмазными буквами.
Пентекост поднял клочок фотографии, положил стопку бумаг на каминную
решетку, поднес спичку и зажег бумагу с четырех сторон.
Языки пламени слились в общий костер, обуглившиеся листки начали
сворачиваться в трубочку. Робби слегка приподнял голову; отсвет огня упал
ему на лицо, так что в эту минуту оно показалось полным жизни. Потом бумага
почернела, превратилась в пепел, и лицо Робби опять стало безжизненным.
— Отлично, Гиллам, — благодарно прошептал он. Его голос смолк как
тихий всплеск в озере тишины.
Пентекост вернулся к письменному столу. Он сунул руку в ящик, достал сверток
и стал разворачивать его. Теперь он увидел, что кусок шелка был бледно-
бежевым шарфом, того же цвета, что и галстуки американских офицеров в годы
войны. Местами на шарфе были бурые пятна, похожие на ржавчину: На одном его
конце были вышиты инициалы
МК
, так что он без труда догадался, что шарф
принадлежал Марти Куику — хотя как он оказался здесь, было объяснить гораздо
труднее.
Достав завернутый в шарф предмет, Пентекост чуть не вскрикнул от удивления.
Это была самая знаменитая вещь, связанная с историей английского театра,
пропавшая почти сорок пять лет назад, чье местонахождение Робби упорно
отказывался обсуждать: шекспировский кинжал!
Пентекост знал практически все об этом кинжале — да и какой театровед не
знал этого? Он был подарен самим Шекспиром своему другу, соратнику и
выдающемуся актеру Ричарду Бербеджу, и с тех пор в течение трех столетий
переходил от одного великого исполнителя шекспировских ролей к другому. Он
принадлежал Гаррику, потом Кину, Ирвингу, а совсем недавно Филипу Чагрину.
Кинжал был своего рода связью с прошлым, с самой историей английского
театра, и своеобразным символом театрального величия, равным монаршей
короне.
Пентекост с благоговением взял кинжал в руки. Он был очень простым, лишь
гарда была украшена декоративной гравировкой, да полоска серебряной
проволоки обвивала его рукоятку. В ту эпоху, когда мужчины в основном были
вооружены, Бербедж и играл с ним на сцене, и носил его как оружие, так что
лезвие кинжала был острым как бритва, а его острие напоминало иглу.
На острие были какие-то пятна, похожие на ржавчину, а в остальном кинжал
выглядел как новый. Пентекост не видел его со дня свадьбы Робби и Фелисии;
тогда, насколько он помнил, он стал причиной каких-то неприятностей...
Он ощутил странный прилив радости и облегчения. Многие годы он собирал все,
что имело отношение к творчеству Робби: помимо организации выставки у него
были планы создать мемориальный музей Роберта Вейна в Национальном театре, а
так же увековечить его имя открытием нового театра и кафедры при факультете
елизаветинской драмы в Оксфорде, не говоря уже о других многочисленных
проектах в Великобритании и Соединенных Штатах. И везде требовались какие-то
вещи, которые принадлежали Робби. Гиллам провел с Вейном немало времени,
особенно в последние недели, составляя списки этих вещей и решая, куда
пойдет каждая из них после смерти великого актера, но когда речь заходила о
шекспировском кинжале, Вейн упорно, даже сердито молчал.
Пентекост в конце концов сделал вывод, что Робби, вероятно, куда-то положил
реликвию и не хотел признаться, что забыл куда. Так оно, видимо, и было, раз
Гиллам теперь нашел кинжал. Он поднес его к постели Вейна, чтобы тот мог его
увидеть.
— Слава Богу, — сказал он. — Наконец я нашел его!
Но на лице Робби появилось такое испуганное выражение, что Пентекост едва не
уронил кинжал на кровать. Глаза умирающего расширились от ужаса, губы
скривились в страшной гримасе, он заскрежетал зубами, сжимая пальцами
одеяло. Медсестра поспешно достала шприц и приготовилась сделать ему укол.
— Убери его! — прохрипел Робби. Его голос звучал теперь громче,
хотя и был искажен, как понял Гиллам, неподдельным страхом.
— Чего ты боишься, старина? — попытался успокоить его
Пентекост. — Он непременно должен быть в экспозиции. В ней как раз его
и не хватало...
Выражение лица Робби заставило его замолчать. Медсестра уже протирала ему
руку тампоном, но силы вдруг вернулись к нему, хоть и на мгновение, и он
резко оттолкнул ее руку.
— Убери эту проклятую штуку, — отрывисто велел он. — Я хочу,
чтобы ее положили со мной в могилу.
Пентекост озадаченно посмотрел на друга.
— Зарыть? Вместе с тобой? — Он не мог поверить своим ушам. Это
была реликвия с трехсотлетней историей, самая дорогая вещь в театральном
мире. По правде говоря, кинжал принадлежал театру, нации, а не одному
человеку, пусть даже самому великому. — Ты шутишь, Робби, — с
мольбой в голосе произнес он.
Но взгляд Вейна остался суровым, непреклонным.
— Обещай, — хриплым голосом потребовал Вейн.
Гиллам Пентекост кивнул.
— Обещаю.
— Спасибо. Ты всегда был хорошим другом. Возьми меня за руку,
пожалуйста. — Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, как будто завершил
все дела, которые у него оставались на этом свете, и теперь был готов
наконец покинуть его.
Пентекост был непривычен к физическим проявлениям чувств там, где дело
касалось его старого друга и наставника, потому что между ними всегда
существовала определенная дистанция. К тому же он испытывал неловкость от
объятий и поцелуев, которыми щедро обменивались люди театра, и знал, что
Робби тоже, насколько возможно, избегал их. Сейчас рядом с Вейном не было
никого, кто бы мог выполнить его просьбу. Гиллам осторожно взял Робби за
руку.
Он почувствовал, как пальцы Робби с необычной силой сжали его руку, как
будто тот хотел удержать ускользающую от него жизнь. Может быть, он искал
последнего человеческого участия?
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканием часов да шипением
кислорода, поступавшего из вновь включенного медсестрой баллона. Дыхания
Вейна совсем не было слышно. По крайней мере, он умирает спокойно, подумал
Пентекост, желая поскорее высвободить свою руку из сухих пальцев умирающего
друга.
Но Робби был еще жив. Его губы дрогнули, и Пентекост наклонился к его лицу.
— Лисия, — пробормотал Робби. Его глаза были открыты. На мгновение
Гилламу показалось, что умирающий смотрит в пространство, но потом он понял,
что взгляд Вейна был устремлен на портрет Фелисии, как будто он только что
увидел его. У него на глазах выступили слезы и потекли по впалым
щекам. —
Я не так перед другими грешен, как другие передо мной
, —
прошептал он, хотя невозможно было понять, думал ли он в этот момент о себе
или о Фелисии.
И почему он цитировал
Короля Лира
, пьесу, в которой он последний раз вышел
на сцену в возрасте восьмидесяти лет? Воображал ли он сейчас себя Лиром?
Конечно, выбор подходящий — старость и смерть...
Пентекост почувствовал, как пальцы Робби еще крепче сжали его руку, впившись
в нее ногтями, и услышал его настойчивый шепот:
— Лисия, не уходи! Поцелуй меня!
Гиллам колебался. Даже мысль о том, чтобы поцеловать умирающего, вызывала у
него отвращение. Наконец он собрался с духом, наклонился и, закрыв глаза,
быстро поцеловал Робби в лоб. Губами он ощутил испарину на лбу друга, и ему
на мгновение показалось, что он, как Лир, почувствовал запах смерти.
— Прости меня! — крикнул Робби. Потом он сделал глубокий вдох и
голосом, который шестьдесят лет наполнял своим звуком театр, без усилителей
(которые Робби презирал) долетая до самых последних рядов галерки, голосом
такой силы, которую, казалось, не могли выдержать стены этой комнаты,
воскликнул:
—
Вот так я умираю с поцелуем
.
Его голова упала на подушку, пальцы, державшие руку Пентекоста, разжались.
Глаза Вейна были по-прежнему открыты и устремлены на портрет Фелисии, но они
уже подернулись пеленой.
Медсестра поднесла была кислородную маску к его губам, но потом убрала ее.
Она, казалось, была потрясена, но не самим видом смерти, а внезапным
возрождением сил умирающего лорда Вейна.
— Он скончался, — сказала она. Пентекост кивнул. Он и без нее
понял, что Робби с проникновенностью и мастерством, накопленными за долгую
жизнь на сцене, произнес свою последнюю реплику и ушел. Минуту он стоял
молча, опустив голову, стараясь найти верный жест, подходящие слова. Если бы
Робби был религиозным человеком, Гиллам мог бы произнести слова молитвы, но
он не был верующим. Они оба больше верили в Шекспира, чем в Библию.
И тут Пентекост понял, что он должен сделать, и хотя он был во многих
отношениях весьма консервативен, он начал аплодировать, сначала
нерешительно, потом все громче и энергичнее, равнодушный к возмущенным
взглядам медсестры, к своему собственному смущению, ко всему, кроме этих
звуков, которых всю жизнь добивался Роберт Джиллс Вейн и которые он,
вероятно, слышал чаще, чем любой другой актер.
Пентекост все аплодировал и аплодировал до боли в ладонях, а по его щекам
текли слезы.
АКТ ПЕРВЫЙ
Муза огня1940 Зал затаил дыхание, когда самые знаменитые в мире любовники обнялись.
Не разжимая объятий, почти соприкасаясь губами, они стояли на узком балконе
над темной сценой в лучах прожектора, глядя в глаза друг другу. Они стояли
так, что зрители видели их в профиль; обращенное к партнеру лицо актрисы
светилось любовью.
—
Прости, прости! Последний поцелуй — и я спущусь
, — произнес мужчина
своим красивым, исполненным нежности голосом. Когда они поцеловались,
публика глубоко вздохнула — во всяком случае женщины, хотя в зале,
заполненном лишь наполовину, их было не так много.
Именно за этим они и пришли в театр — не просто посмотреть шекспировскую
пьесу
Ромео и Джульетта
, а увидеть Роберта Вейна и Фелисию Лайл — ту,
которая несколько месяцев назад получила
Оскара
за лучшее исполнение
главной женской роли в своем первом голливудском фильме, — играющих
Ромео и Джульетту.
Медленно, неохотно он разжал объятия, нежно провел пальцами по ее щеке,
будто хотел навсегда удержать в памяти ее прекрасный образ, потом легко
перепрыгнул через ограждение балкона и повис на руках, глядя ей в лицо.
Наступила долгая пауза — такая долгая, что в зале начали покашливать, а
потом хихикать. Те, кто сидел в первых рядах, видели, что губы Вейна
двигались, как будто он шептал что-то, но лицо Фелисии Лайл оставалось
совершенно безжизненным, лишь в глазах застыло выражение ужаса.
Несколько минут, которые показались Вейну часами, он висел над сценой,
ожидая, как и зрители, когда Джульетта возьмет себя в руки и произнесет свою
реплику. Потом с неподдельным испугом, не имевшим ничего общего с актерской
игрой, он разжал руки и тяжело рухнул на сцену, вскрикнув от боли.
На мгновение воцарилась тишина, пока Фелисия Лайл удивленно смотрела на
своего партнера и любовника, как будто не могла понять, что он делает, лежа
внизу на сцене. И вдруг она начала хохотать.
Ее смех продолжал звучать, даже когда опустили занавес, скрыв наконец
актеров от глаз публики.
Вот так я умираю с поцелуем
. Эти слова были аккуратно выведены на обороте
почтовой открытки такими крупными буквами, что они залезали на правую
сторону, предназначенную для адресата. Его имя было написано очень мелко в
самом углу тем же знакомым почерком. Вейн задумался, не было ли в этом какого-
то скрытого смысла.
Он прочитал эти слова вслух; они четко прозвучали в разогретом, неподвижном
воздухе. Его голос поднялся над шумом вентиляторов и стуком инструментов
плотников, в очередной раз менявших декорации в соседнем павильоне. Снаружи
стояла тридцатиградусная жара и ярко светило солнце, но здесь воздух был
спертым как внутри подводной лодки — пахло застоявшимся сигаретным дымом,
потом, разогретым металлом, пылью.
— Выходишь на площадку?
Роберт Вейн даже не взглянул на приятеля. Он рассматривал изображение на
открытке — цветную фотографию здания, похожего на миниатюрный вариант отеля
Беверли-Хиллз
одноименного городка, с такими же ярко-розовыми стенами,
вдоль которых росли пальмы, с крышей под испанской черепицей. На окнах были
решетки, но при такой любви к кованым чугунным украшениям, как в южной
Калифорнии, они вполне могли быть просто прихотью архитектора или
декоратора. На одном из окон верхнего этажа чернилами был поставлен жирный
крест, как будто обитатель этой комнаты взывал о помощи. Вейн ощутил, как у
него внутри все сжалось от привычного чувства вины и страха, и поморщился.
— Это
Ромео и Джульетта
, — с легким раздражением объяснил
он. — Последняя реплика Ромео. Потом этот дурак несчастный убивает
себя.
Вейн сидел перед столом в гримерной и курил. Он был в гриме; на нем была
тонкая рубашка с рюшами и узкие лосины. Его довольно длинные волосы были
тщательно уложены: таков был голливудский стиль для романтических героев
восемнадцатого века. Он снял сапоги, которые были сшиты для Рональда
Колмана, у которого, очевидно, был меньший размер обуви, и Вейну они ужасно
жали. Куртки, рубашки и брюки можно было переделать в костюмерном цехе за
один день, но когда дело касалось шляп и обуви, приходилось брать, что есть.
Вейн отложил открытку и со вздохом стал массировать себе ноги.
— Боже, как я ненавижу ждать, — сказал он.
— Ну, платят-то одинаково, играешь ты или ждешь. Почему бы не взять
вязание, чтобы скоротать время? — сказал находившийся с ним рядом
мужчина. Он взял пару воображаемых спиц и начал ритмично двигать руками.
Увидев, что Вейн не смеется, он покачал головой. — Чувство жалости к
себе не поможет, приятель.
— В самом деле? Помимо выпивки, это сейчас единственное мое утешение.
— Предполагается, что здесь люди не должны испытывать такого чувства.
Это против правил, все равно что гулять по ночам по Беверли-Хиллз.
Ты
должен каждый день вставать с улыбкой
, — передразнил он Джимми Дюранта
так ловко, что сам Джимми был бы поражен, но это ничуть не тронуло Вейна,
потому что тот никогда даже не слышал о нем.
У Рэнди Брукса была необыкновенная способность использовать каждую черточку
своего лица для большей выразительности. В этом не было ничего
удивительного: ведь он был одним из самых знаменитых комиков в мире.
Развалившийся в складном парусиновом кресле, что стояло напротив Вейна, он
был одет по местной моде: белые брюки, пестрая гавайская рубашка, солнечные
очки и мексиканские сандалеты. Но несмотря на одежду, в нем было что-то
такое, что выдавало в нем не калифорнийца, хотя такие были не редкость в
Голливуде: быстрая речь уличного мальчишки из большого города, бледная,
веснушчатая кожа, которая на солнце становилась розовой вместо того, чтобы
покрываться загаром.
Брукс не был красавцем по голливудским стандартам героев-любовников — его
черты лица были слишком резкими и угловатыми, а ярко-рыжие вьющиеся волосы
придавали ему вид клоуна, даже когда он старался быть серьезным — но в нем
была мальчишеская живость, благодаря которой он выглядел моложе своих лет.
Ему, как и Вейну, было уже за тридцать. Но в отличие от Вейна его имя было
лишь одним из десятков других имен в списке звезд Голливуда.
— Слушай, я же стараюсь тебя развеселить. Я хочу сказать, что на
сегодня я свою работу закончил. Я мог бы спокойно сидеть дома у своего
бассейна и читать о себе статью в
Лайфе
.
— Мне не нужно, чтобы меня веселили, — мрачно произнес
Вейн. — Я не могу себе представить, чтобы жизнь могла быть хуже этой.
Работа обещала хороший заработок, но все пошло прахом.
— Ты связался с Марти Куиком, а он тебя наколол, — спокойно
заметил Брукс. — Прости за грубое выражение, — быстро добавил он.
Брукс редко произносил грубые слова и всегда извинялся, если ему случалось
это делать, вероятно, поэтому у него было много поклонников среди
детей. — Добро пожаловать в наш клуб. Но это же не конец света, черт
возьми.
— Благодарю, — сказал Вейн с мрачной иронией, смысл которой явно
не дошел до Брукса. — Я прекрасно понимаю, что я — не первая жертва
Куика. Я так же понимаю, что у Фелисии нервный срыв, и она уже четыре недели
находится в руках известного медицинского светилы, услуги которого мне
оплатить не по карману. Не говоря уже о том, что Гитлер в любой момент может
напасть на Англию, а я сижу здесь, не поднимая задницу со стула, и жду, пока
этот осел-режиссер примет какое-нибудь решение. Мне надо быть дома, надеть
форму и идти воевать. А этот чертов врач лишь твердит, что состояние Фелисии
улучшается
. Как я должен его понимать?
— Ты должен понять, что ей пришлось очень нелегко, Робби, — сказал
Брукс, тщательно подбирая слова. — Полное выздоровление может
потребовать больше времени, чем ты думаешь.
— Нам обоим пришлось нелегко, — возразил Вейн. Он достал из
золотого портсигара еще одну сигарету, постучал ею по крышке, закурил и,
сделав затяжку, выпустил кольцо дыма.
Все, кто видели ранние фильмы Вейна с лихими романтическими героями, в
которых он снимался в Англии в тридцатые годы, сразу узнали бы этот жест.
Вейн сделал его чем-то вроде своей визитной карточки, вместе с мягкой
шляпой, которую он носил щегольски сдвинутой на бок, и двубортным пальто из
верблюжьей шерсти, наброшенным на плечи.
— А ты знаешь, — печально спросил он Брукса, — что в Англии
действительно выпустили сигареты, названные моим именем? Нет, вполне
серьезно!
Вейнс
! А реклама звучала так:
В каждом дюйме — великолепное
ощущение!
— Он грустно усмехнулся. — Лисия всегда говорила, что не
каждому мужчине удалось бы соответствовать такой рекламе. Не могу понять,
как она находит двойной смысл там, где другие его не видят! Боже, после
того, как она это сказала, я чуть не сошел с ума! Я представил себе этот
дурацкий плакат с моим портретом на автобусах, в метро, на стенах домов и
заборах по всей стране! Мне стало казаться, что все женское население Англии
смеется надо мной.
На лице Брукса появилось завистливое выражение. Он сам был звездой первой
величины, но он никогда не был секс-символом.
— Ты должен видеть в этом положительный момент, Робби, — сказал
он. — Многие женщины наверняка хотели бы убедиться, так ли это на самом
деле!
— Думаю, что да, — задумчиво произнес Вейн. — Я никогда об
этом не задумывался. После разрыва с Пенелопой, моей женой, и до встречи с
Лисией я пользовался большим успехом у женщин... пожалуй, даже слишком
большим.
— Я бы сказал, что и сейчас ничего не изменилось.
Вейн мрачно кивнул и провел рукой по лицу, как будто воспоминания утомили
его.
— Боже мой, Рэнди, — простонал он, — дело в том, что там я
был звездой! В Англии каждый знал, кто я такой. А здесь я просто еще один
английский актер. И никому до меня нет дела!
— Перестань! У тебя был такой успех в последнем фильме. И у Фелисии
тоже. — Брукс тактично не стал напоминать, что у Фелисии он был гораздо
больше.
Вейн криво усмехнулся.
— Какая ирония судьбы, верно? Еще год назад казалось, что у нас было
все. Я хочу сказать, кто бы мог подумать, что Лисия сыграет самую знаменитую
в истории красавицу Юга и с первого раза получит
Оскара
? — Эта мысль
на минуту приободрила его. — Она показала всем в этом проклятом городе!
Оскар
достался ей, но я тоже выдвигался на премию — и получил бы ее, если
бы не этот мистер Гарри — чертов — Купер! Мы купались в деньгах и были
счастливы как птицы...
— Мне казалось, ты говорил, что Фелисия была несчастлива даже тогда?
— Ну, она была то счастлива, то нет, — сдержанно произнес
Вейн. — Иногда ее трудно было понять, честное слово.
Брукс скосил глаза, издал пронзительный петушиный крик (это был его коронный
номер) и затараторил без передышки один из своих знаменитых монологов,
которые всегда заставляли публику хохотать до упаду, когда он произносил их
со сцены.
— И ты считаешь это неприятностями? Тебе повезло, приятель, что ты не
женат на дочери Лео Стоуна, некоронованного короля Голливуда, которая
родилась не просто с серебряной ложкой во рту, а с ложкой для икры. Можешь
себе представить, чтобы такой гониф, как Лео, был твоим тестем! Наполеон из
Калвер-Сити, он руководит своей студией как Гитлер Германией, только у Лео
всем заправляют евреи.
На лице Брукса играла шутовская улыбка, хотя внимательный человек мог бы
заметить злобный блеск в его глазах. Всем было известно, что Лео Стоун
недолюбливал Рэнди и считал его недостойны
...Закладка в соц.сетях
