Жанр: Любовные романы
Идеальная пара
...другу было известным фактом, о нем много говорили в
театральных кругах Лондона. Робби мог заниматься с ней любовью в ее
гримуборной или в своей перед началом спектакля; на уик-эндах в деревне они
часто уединялись в своей комнате; на людях и наедине они постоянно
прикасались друг к другу, так что однажды Гай спросил, не репетируют ли они
роль сиамских близнецов. Во время обеда они снимали обувь, и каждый старался
под столом дотронуться до ноги другого. Как-то, слегка подвыпив, Фелисия по
ошибке погладила ногу Тоби Идена. Последствия были ужасными, потому что он
боялся щекотки и уронил бокал с шампанским себе на колени с криком:
— Слушай, Лисия, перестань, ты щупаешь не того парня!
Она подняла руки и надела комбинацию — здесь в Калифорнии было модно ходить
полуголыми, но Фелисия придерживалась привычек своей юности, потому что они
ей шли. Она не выносила небрежности в одежде; по правде сказать, она не
выносила небрежности ни в чем.
Для встречи с Робби она выбрала костюм, который сшили для нее в Париже у
Шанель за год до начала войны, когда они с Робби с огромным успехом играли
Антония и Клеопатру
в
Комеди Франсез
. Парижане приветствовали их не
только как романтических любовников: для них исполнение Шекспира по-
английски на сцене старейшего и самого знаменитого театра Франции было
символом англо-французской солидарности против Германии. Каждый вечер
публика вставала и пела
Марсельезу
и
Боже, храни короля
, театр был
украшен государственными флагами Франции и Великобритании. Фелисии и Робби
аплодировали с таким патриотическим подъемом, что посол Германии в Париже
получил от Гитлера выговор за то, что присутствовал на спектакле и послал
Фелисии цветы.
После каждого представления устраивался прием. Их принимали Саша Гитри,
Морис Шевалье и президент Французской республики; шеф-повар ресторана
Максим
даже назвал блюдо в честь Фелисии. Они с Робби проводили много
времени в своем номере в отеле
Ритц
, занимаясь любовью; они посетили
Пикассо в его студии, завтракали с Кокто у него в саду...
Стоя перед зеркалом в костюме, который она примеряла у Шанель, пока Робби
сидел в золоченом кресле и курил, дожидаясь ее, Фелисия чуть не плакала.
Ненавистные боши сейчас в Париже; какой-нибудь толстошеий немецкий генерал в
монокле, возможно, спит в том самом номере, где они с Робби любили друг
друга; бомбы падают на ее любимую Англию, а она не может вспомнить, когда
они с Робби в последний раз проводили время после полудня вместе, в объятиях
друг друга...
Фелисия сдержала слезы — нельзя портить макияж — и приколола к вороту
костюма бриллиантовую брошь — подарок Робби в день, когда они вместе играли
Влюбленных
. Она надела на голову большую нарядную шляпу с розовым
шифоновым шарфом вокруг тульи, широкие поля которой затеняли ее лицо. Потом
она достала шкатулку и вынула серьги с бриллиантами и жемчугом — свои
счастливые
серьги — подаренные дядей Гарри в память о ее первой большой
роли у Гая Дарлинга в пьесе
Безумие Мейфер
. Она вставила их в уши,
последний раз окинула взглядом свое отражение в зеркале и пошла к двери.
Там внизу ее ждал Робби — ждал уже целый час, она намеренно заставила его
помучиться. О как она любила его! Это чувство доводило ее до безумия!
Занавес поднимается, сказала она себе. Ей пора на сцену.
Сцена третья
Роберт Вейн был помешан на пунктуальности. Никто не знал этого лучше
Фелисии, поэтому когда она сразу не вышла к нему, он сделал вывод, что либо
она наказывает его, либо по-прежнему находится во власти безумия. Более
вероятно, решил он, что она все же решила наказать его, поскольку ему
пришлось ждать ее не в одиночестве, а вместе с доктором Фогелем, который
старался осторожно высказать свое возражение против их встречи наедине.
— Видите ли, конфликт еще не разрешен, — объяснил Фогель,
задумчиво потирая нос. — Существует вероятность рецидива.
Вейн не решился спорить с медицинским авторитетом, к тому же втайне он был
рад, что ему не придется оставаться с Фелисией наедине. Он ходил взад-вперед
по комнате, по-прежнему сжимая в руке букет цветов; ему была ненавистна
каждая минута ожидания, как будто он напрасно тратил свое драгоценное время,
хотя, по правде говоря, ему все равно нечем было заняться.
Гостиная была небольшой, уютной, с элегантной мебелью. Здесь все говорило о
Фелисии: ее фотографии в разных ролях рядом с их общей фотографией на стене;
ее любимый шерстяной плед — связанный какой-то давно забытой
поклонницей, — аккуратно сложенный в шезлонге, чтобы она могла укрывать
им ноги, когда пила чай или читала книгу; стопки последних бестселлеров на
полу. На стуле лежало начатое вышивание крестом, над которым Фелисия
периодически трудилась, чтобы успокоить нервы, но которое, как Пенелопа свой
ковер, так и не могла закончить. В комнате слабо пахло духами
Скандал
,
ароматическими шариками, лавандой и, конечно, цветами, которыми Фелисия
всегда окружала себя.
Вместо того, чтобы беседовать с доктором Фогелем, Вейн стал разглядывать
цветы. Здесь были карточки от Марти Куика (
Держись, Лисия, я сделал ставку
на тебя!
), Рэнди и Натали Брукс, Си Кригера, от режиссеров и кинозвезд
многих студий и почти от всех ведущих импресарио, но тех, что он сам
регулярно присылал ей, нигде не было видно.
— Как ее состояние, доктор? — спросил он Фогеля.
— Как я уже сказал вам, оно улучшается. Вейн вздохнул. Он невзлюбил
доктора Фогеля с первого взгляда, и ничто не могло заставить его изменить
свое отношение к нему. Вежливый, как все врачи, доктор Фогель явно винил
Роберта в том, что случилось с Фелисией, даже не выслушав его версию
происшедшего. К тому же Фогель напоминал Вейну плохого актера, играющего
роль психиатра, с нарочитым венским акцентом, о котором он временами
забывал, аккуратной фрейдовской бородкой, в ворсистом твидовом костюме с
замшевыми заплатками на рукавах. Вейну особенно были отвратительны эти
заплатки, потому что костюм был абсолютно новым.
Фогель был высоким, худым, сутулым и имел неприятную привычку сопеть, как
будто у него был насморк. Он курил большую вересковую трубку, как у Шерлока
Холмса — или, точнее, играл ею: вынимал ее из кармана, постукивал ею о край
пепельницы, освобождал от пепла с помощью небольшого серебряного
инструмента, похожего на миниатюрные щипцы, чистил ее специальным ершиком —
и все это он носил в карманах. Вейн решил, что, случись ему играть врача, он
сыграл бы его без бороды, обезоруживающе веселым, с проницательным взглядом,
чтобы показать публике, что ему известно, даже о чем думают его пациенты.
Такое упражнение Вейн проделывал постоянно, даже не задумываясь об этом —
выискивал у людей мелкие характерные черточки, которые он мог бы
использовать в своих ролях, или представлял себе, как бы он сыграл каждого
из этих людей. Он был в восторге, обнаружив у Марти Куика, например,
множество разных качеств, которые он мог использовать — откровенное
коварство, нескрываемое удовольствие, с которым тот манипулировал людьми,
природное обаяние, позволявшее ему завоевывать расположение человека, даже
предавая его. Вейн не пробыл в обществе Куика и нескольких часов, как уже
мысленно создал на его основе Ричарда III: с тяжелыми бровями, длинным
кривым носом, с приземистой фигурой борца.
Фелисия единственная понимала, что делал Вейн, когда он внезапно проявлял
интерес к какому-нибудь на первый взгляд заурядному незнакомцу на улице.
Когда она замечала, как он пристально разглядывает шофера такси или
внимательно слушает кого-то из гостей за обедом, она бросала быстрый взгляд
в сторону этого человека и шептала: —
Этот подойдет для твоего Фальстафа
или
Он похож на Астрова из Дяди Вани
. Она всегда угадывала, что было у
него на уме; иногда — когда она была в хорошем настроении — она даже сама
потихоньку указывала ему подходящие модели.
— Посмотри на мужчину с печальными глазами и дерзкими усиками, который
сидит справа от меня; у него идеальное лицо для Эдгара из Пляски смерти
. А
вон у того, видишь, какой нос. Он подошел бы тебе для Мальволио.
Часто собственное поведение Вейна было скопировано с персонажей, которых он
играл, как будто грань, отделявшая игру от реальной жизни, была такой
тонкой, что он не знал, по какую сторону в данный момент он находится.
Фелисия, однако, знала всегда — потому что в пылу их страстной любви она
сумела узнать, каков настоящий Роберт Вейн, которого сам Вейн так тщательно
скрывал.
— Значит, улучшается, — повторил он слова врача. — Она
чувствует себя счастливой? Как она выглядит? Что она думает обо мне?
— Счастье — состояние относительное, — назидательно заметил доктор
Фогель, спрятавшись за облаком табачного дыма. Он издал несколько неприятных
пыхтящих звуков, прежде чем раскурить трубку. — Вы должны сначала
научиться ходить, а уже потом бегать, верно? Здесь мы можем только заложить
базис, — произнес он так, будто говорил по-немецки, — для будущего
счастья, а не достичь его. А пока мисс Лайл отдыхает. Ей это идет на пользу
тем более, что здесь спиртное исключено. И, конечно, никаких стрессов.
Однако и то и другое появится, стоит ей выйти отсюда. Что касается ее
внешнего вида, то на мой взгляд она выглядит хорошо. Она красивая женщина,
даже без всякой косметики.
— Без косметики?
— Она живет здесь очень просто. Мы, конечно, не практикуем возврат к
природе, как вы понимаете, но здесь нет необходимости в косметике и модной
одежде. Мисс Лайл много отдыхает, принимает воздушные ванны на балконе,
читает. Она ежедневно плавает в бассейне, когда там нет других...
гостей. — Он повертел трубку в руке, зажег спичку, подержал ее над
трубкой, потом передумал и погасил ее. — Настоящая красота не требует
ухищрений, — тоном оракула изрек он.
Вейн попытался представить себе, чтобы Фелисия десять дней обходилась без
косметики или услуг парикмахера, и не смог. Гай Дарлинг как-то сказал, что
случись Фелисии оказаться на борту Титаника
, она, прежде чем сесть в
спасательную шлюпку, долго красилась бы и переодевалась в своей каюте. Если
она разгуливает по клинике доктора Фогеля ненакрашенная, значит, она больна
гораздо серьезнее, чем он предполагал, с тревогой подумал Вейн.
— Она вспоминает обо мне?
Доктор Фогель пожал плечами как нахохлившийся журавль.
— Постоянно. — Скорбное выражение его лица давало понять, что он
слышал о Роберте Вейне гораздо чаще, чем ему хотелось.
— А что именно она обо мне говорит?
— Я не могу вам рассказать. Мисс Лайл — моя пациентка, понимаете? Но
здесь несомненно присутствует очень сильное чувство. И я бы сказал,
несколько... двойственное.
— О ради Бога, доктор, — воскликнул Вейн, — мы все грешим
такой раздвоенностью чувств! Она по-прежнему меня любит? Меня интересует
только это! — Он сам удивился, как он решился задать подобный вопрос
совершенно чужому человеку.
Доктор Фогель, кажется, совсем не удивился. Он спокойно закурил свою трубку.
— Мой дорогой мистер Вейн, — сказал он, — вопрос вовсе не в
этом. — Он пристально посмотрел на Вейна сквозь кольцо дыма. — Я
думаю, главный вопрос в другом: любите ли вы ее по-прежнему?
— Что за дурацкий вопрос. Конечно, я люблю ее! — закричал Вейн, и
это было правдой. Какие бы разногласия ни существовали между ними, несмотря
на разочарование и чувство вины, которые омрачали их счастье в Америке, это
было единственным, помимо его таланта, в чем он был абсолютно уверен.
Фогель кивнул, будто ждал от Вейна именно такого ответа.
— Достаточно ли вы ее любите, чтобы отказаться играть с ней вместе?
Вейн уставился на Фогеля, как будто тот сошел с ума.
— Почему, черт возьми, я должен это делать?
— Потому что это слишком большое бремя для ваших отношений. Любовники,
партнеры, соперники — потому что вы именно соперники, вам ведь это известно:
вы оба жаждете внимания, похвалы, лестных отзывов и всего прочего... Вы
играете одновременно слишком много ролей.
— Вы не понимаете, доктор Фогель, — сказал Вейн излишне
громко, — Фелисия ни за что не откажется играть со мной. В наших
отношениях это для нее важнее всего...
Фогель радостно закивал, будто Вейн подтвердил его точку зрения.
— Нет, — сказал он, — я могу понять. А для вас это тоже
важнее всего?
Вейн смотрел на Фогеля с такой злобой, что даже не услышал, как открылась
дверь. Инстинктом актера он почувствовал появление Фелисии.
— Привет, Лисия, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы как раз
говорили о тебе.
— Ну, конечно, милый! — По ее тону было видно, что она не
представляет себе, чтобы они могли говорить о чем-то другом. — Хотя
больше похоже, что вы кричали, судя по тому, что я слышала. Как я выгляжу,
Робби, дорогой?
Он повернулся к ней и удивленно заморгал глазами. Он был готов к самому
худшему. В конце концов, эта женщина только несколько недель назад пыталась
покончить с собой. Однако вот она стоит перед ним, изысканная и прекрасная,
как будто собралась войти в зал нью-йоркского ресторана и лишь задержалась
на ступенях лестницы на несколько минут, чтобы каждый мог ее увидеть.
Он знал, что должен был бы испытывать радость, облегчение, но вместо этого
его охватило уныние. Фелисия жалкая, бледная, изможденная и страдающая
пробудила бы в нем беспокойство за нее, но Фелисия, прекрасная, как всегда —
даже более прекрасная, чем всегда, если возможно было быть прекраснее — и
безупречно одетая, опять показала ему, что между ними ничего не изменилось.
Она заставила его пережить этот ужас, поставила его в дурацкое положение, и
вот она здесь, само воплощение здоровья и красоты, застыла в дверях, будто в
ожидании аплодисментов.
— Ты выглядишь очень хорошо, любовь моя, — сказал он, чувствуя,
что не такого комплимента она ждала.
— Спасибо, — холодно поблагодарила она. — Похвала сэра
Хьюберта дорогого стоит. Я думаю, правилами этого заведения тебе не
возбраняется поцеловать меня, Робби.
— Конечно. — Вейн приблизился к ней, держа букет цветов перед
собой как щит, и поцеловал ее в щеку. Теперь, когда он был совсем близко, он
разглядел знакомые признаки напряжения — страх в глубине ее глаз, жилку на
шее за ухом, которая всегда подергивалась, когда Фелисия бывала расстроена,
легкое дрожание губ, которое большинство мужчин находили сексуальным, но он-
то знал, что это все от нервов. Вейн почувствовал, как в нем растет злость
на всезнайку Фогеля. Если Фогель считает, что Фелисия отдохнула и
расслабилась, то, значит, он ничего не понял. Она просто разыграла
спектакль, чтобы убедить его в том, что ей стало лучше. Уж кто-кто, а Вейн
отлично знал, как хороша она бывала в таких ролях — он ведь сотни раз
выходил вместе с ней на сцену. Она актриса, Фогель! Лучше, чем ты можешь
себе представить. Самая лучшая!
Он презирал себя за то, что испортил ей спектакль — потому что это был, без
сомнения, хорошо поставленный спектакль, с импровизированным диалогом,
который не пошел, потому что он неверно подал свою реплику. Он вздохнул,
положил цветы и, обняв ее, нежно поцеловал в губы.
— Ты выглядишь очаровательно как никогда, дорогая, — сказал он,
вложив в эти слова как можно больше чувства. — Боже, как я скучал по
тебе!
— Вот так-то лучше. — Она грациозно опустилась на диван и показала
ему на подушку рядом с собой. Доктор Фогель остался стоять, сведенный на
время до положения статиста. — Ну а теперь расскажи мне, чем ты
занимаешься.
Он послушно сел рядом с ней. Поджав под себя ноги, так что стали видны ее
колени, Фелисия удобно устроилась на диване, безупречно играя роль
искусительницы. Вейн был готов аплодировать ее игре, и вместе с тем весь
этот спектакль вызывал у него отвращение. Ну что ж, сказал он себе, чудесных
исцелений не бывает. Фелисия была тем, кто она есть, — и он тоже.
— Особенно ничем, — сказал он. — Хандрю. Обедаю чаще у
Бруксов — они шлют тебе свои наилучшие пожелания. Знаешь, я наелся авокадо
на всю оставшуюся жизнь. А как у тебя дела?
— Я божественно провожу здесь время. Мы так мило болтаем, не правда ли,
доктор?
Фогель улыбнулся и кивнул. Фелисия открыла пачку сигарет и подождала, пока
Вейн достанет зажигалку, даст ей прикурить и закурит сам.
— Садовник-японец кланяется мне каждое утро и спрашивает про
мисси
Райл
, — сказал Вейн. — Или по крайней мере мне кажется, что он
это говорит. Я думаю, он тоже скучает по тебе.
Она засмеялась.
— Милый мистер Фудзита. Такой приятный маленький человечек, все время
кланяется и говорит нараспев, как хорист из оперы
Микадо
. — Она широко
улыбнулась доктору Фогелю, как бы вовлекая его в разговор.
— Рэнди говорит, что он, наверное, шпион. Натали уволила своего
японского садовника и наняла мексиканца.
— Как это нехорошо с ее стороны! Я не верю, что человек, который так
хорошо ухаживает за цветами, как мистер Фудзита, может быть шпионом. И зачем
кому-то в Токио шпионить за нами? Или за Натали, я тебя спрашиваю? Есть какая-
нибудь работа на горизонте? Вейн покачал головой.
— Я завтракал с Аароном Даймондом, но он не сказал ничего
обнадеживающего. В городе все говорят, что ты переутомилась и отдыхаешь, но
ты же знаешь эти студии.
— Ну, я была переутомлена. Теперь я отдохнула и готова опять начать работу. Не так ли, доктор?
Вейн взглянул на доктора Фогеля, который едва заметно покачал головой,
рассыпав при этом пепел на свой твидовый жилет. Этой темы определенно нельзя
было касаться, потому что весь город был наводнен всевозможными слухами от
попытки самоубийства до ссоры влюбленных по законам классического
треугольника в составе самого Вейна, Лисии и Марти Куика. Некоторые шепотом
говорили, что Фелисия — алкоголичка, другие — что Вейн избил ее так сильно,
что ей понадобилась пластическая операция, третьи — что она застала Вейна с
другой женщиной и попыталась убить его. Поэтому, несмотря на премию
киноакадемии, Фелисия оставалась безработной, да и сам Вейн тоже.
— Не стоит спешить, дорогая, — быстро сказал он и заметил, что
доктор Фогель одобрительно закивал как суфлер из своей будки. — Я
получил несколько предложений, но это все весьма посредственные роли, к
сожалению. Последняя из них — роль надменного английского лорда, у которого
молодая, красивая жена. Они попадают в руки Эрола Флинна в роли пирата, и он
влюбляется в мою жену. Меня убивают на дуэли, а красавица, естественно,
достается Эролу. Я сейчас обдумываю это предложение.
— Надеюсь, ты шутишь.
— Нет, вполне серьезно. Это самое лучшее, что Аарон мог для меня найти,
так что можешь себе представить, каковы остальные предложения. У меня будет
несколько неплохих сцен, где я буду изображать высокомерного аристократа, а
ты же знаешь, что мне всегда удаются роли щеголей.
Он вынул воображаемую табакерку из рукава, взял щепотку табака, изобразил,
что подносит к глазам монокль, и окинул доктора Фогеля презрительным
взглядом. Фелисия зааплодировала.
— Эрол будет, конечно, бегать голым по пояс, и ему достанется весь
хороший текст, — сказал Вейн. — Однако нищие не могут быть слишком
разборчивыми.
— Но мы же не нищие, дорогой?
— Почти нищие. После того... что случилось в Сан-Франциско, Марти Куик
упорхнул той же ночью — улетел в Нью-Йорк ставить свое очередное шоу с
титьками и задницами, излечившись на время от своей фатальной страсти к
классическому театру — оставив нас, любовь моя, по уши в долгах. Нет, моя
дорогая, деньги нам очень нужны, и если я должен сыграть плохого парня в
пиратской мелодраме, так тому и быть.
— Бедный мой Робби. — Она похлопала его по руке. — А как твоя
нога? Что там было?
— Ничего страшного. Растяжение. Я уже почти не хромаю. Слава Богу, что
это был не перелом.
Она опять похлопала его по руке.
— Я так и не знаю, что на меня тогда нашло. Это выражение на твоем
лице! А потом, когда ты сорвался и упал — я подумала, мой Бог, Робби не
может упасть...
Он поднял бровь.
— Я не упал.
— Ну, конечно, упал.
— Лисия, разве ты не поняла? Я разжал руки! Это был единственный способ
заставить их опустить этот чертов занавес. Я подумал, что ситуацию уже ничем
не поправишь, остается только устроить несчастный случай. Поэтому я разжал
руки и полетел вниз.
Фелисия сняла шляпу, наклонилась и, обняв Вейна, поцеловала его.
— Милый Робби! А я думала, что ты так рассердился на меня, что потерял
равновесие.
— Ну я действительно сердился на тебя, Лисия. Если хочешь знать, был просто вне себя от гнева.
Она теснее прижалась к нему, не обращая внимания на доктора Фогеля, будто
тот был частью декорации. Вейн почувствовал смущение. Юбка у Фелисии
задралась, обнажив верх одного чулка вместе с резинкой и несколько дюймов
бледной кожи. Фогель — врач, говорил себе Вейн, человеческое тело — его
профессия. Он осматривал Фелисию, когда она только прибыла в клинику,
прикладывал стетоскоп к ее голой груди. Вид небольшого участка открытого
бедра Фелисии это мелочь по сравнению с тем, что Фогель уже видел. Все же
Вейну было неловко, как будто он участвовал в низкопробном порнографическом
спектакле, где доктор Фогель со своей дурацкой трубкой выступал в роли
зрителя.
Вейн попытался немного отстраниться, но он уже был прижат к краю дивана, а
Фелисия дюйм за дюймом все придвигалась к нему, пока ее рука не легла ему на
талию. Он почувствовал, как ее пальцы щекочут его бок, играя с пуговицами на
его подтяжках —
помочах
, как их называют американцы.
— Ты мог разбиться, мой бедный Робби, — прошептала она низким
грудным голосом.
— В тот момент я об этом не думал, — сказал он. Он предполагал
лишь изобразить несчастный случай и притвориться, что ушибся, и был удивлен,
когда приземлился так неудачно, что по-настоящему вскрикнул от боли. Театр
был чем-то сродни войне — он требовал мужества, ловкости, дисциплины, а
иногда и отчаянных поступков, риска. Одного взгляда в лицо Фелисии тогда
было достаточно, чтобы он понял, что игра окончена и единственный способ
спасти ее репутацию — их репутацию — инсценировать несчастный случай.
— Это был такой мужественный поступок. И ты совершил его ради
меня! — Она поцеловала его в щеку. — Я люблю тебя, Робби, милый.
Ты ведь знаешь об этом, правда?
— Знаю.
— Я вела себя как эгоистичная дура, верно? Нет-нет, это правда, не
возражай.
Он пожал плечами, но на самом деле он и не собирался возражать. За последние
несколько месяцев Фелисия действительно превратила его жизнь в кошмар своим
плохим настроением, ссорами, непрофессиональным поведением на сцене, отказом
принимать в расчет напряжение, в котором он находился. Вейн непосредственно
взял на себя всю ответственность за постановку: за участвовавших в ней
актеров, небольшую армию работников сцены и техников, три контейнера с
декорациями и костюмами. Они кочевали из города в город по Соединенным
Штатам, получая в награду лишь полупустые залы и обидные отзывы в прессе,
постепенно проедая все свои сбережения.
— Это провал, признайся, приятель, — с клинической точностью
поставил диагноз Марти Куик в Чикаго, в самом начале их турне. Он
посоветовал отменить гастроли, но Вейн упрямо возражал и, как оказалось,
напрасно. Проработав всю ночь, он сократил пьесу, завершив ее словами
умирающей Джульетты, как это часто делали постановщики викторианской эпохи —
выбросив почти две сотни строк и моральный урок, который, по замыслу
Шекспира, должны были извлечь и зрители — и согласился с предложением Куика
одеть Фелисию в неприлично прозрачную ночную рубашку в сцене в спальне, где
она прощается с Ромео.
Но это не помогло. Публика по-прежнему смеялась в неподходящие моменты,
невнимательно слушала
...Закладка в соц.сетях
