Жанр: Любовные романы
Идеальная пара
...теперь в
России. Лисия еще не привыкла к сигналам воздушной тревоги, а тем более к
тому, чтобы стоять на сцене и ждать неожиданного поворота сюжета, когда,
пробив софиты, вражеская бомба со свистом упадет вниз.
Инструкция требовала прекратить спектакль, чтобы зрители могли спуститься в
убежище. Вейн почувствовал, как публика задвигалась, забыв об актерах, что
было вполне понятно. За кулисами он видел Филипа Чагрина и Тоби Идена,
которые только пожимали плечами, показывая, что они бессильны — на время
бомбардировки спектакль придется прервать.
Вдали Вейн расслышал глухой звук взрыва и вслед за ним резкий треск зениток.
Потом появился слабый жужжащий звук, который становился все ближе, громче,
назойливее; он заставлял дрожать люстры и действовал на нервы. Вейн узнал
его: это приближались бомбардировщики. Всего месяц назад немцы слышали такой
же звук от его самолета, когда он, не отрывая взгляда от приборов, летел над
их территорией. Без сомнения, какой-нибудь немецкий летчик, там наверху,
делает то же самое, хотя он готовится сбрасывать вовсе не пропагандистские
листовки...
Чагрин уже начал махать ему рукой, а Тоби Иден только указывал глазами
ввысь. Прекратить пьесу? Хорошо, он прекратит, хотя бы только для того,
чтобы увести Лисию в безопасное место, потому что она ужасно дрожит и
пытается высвободиться из его рук. И прежде чем он успел остановить ее, она
побежала, но не к кулисам, а к залу.
О Боже, подумал Вейн, не дай ей сорваться перед публикой, на виду у всех, на
глазах самого Уинстона Черчилля! Единственное, что ей не смогли бы простить
английские зрители военного времени, так это публичное проявление паники во
время воздушного налета.
Вейн запахнулся в плащ и последовал за ней, но он еще не успел пройти мимо
евнухов и танцовщиц к рампе, как Фелисия уже остановилась в ярком свете
огней, подняв вверх руки. Он видел ее силуэт — стройную фигурку в прозрачных
одеждах.
Внезапно на него снизошло ощущение спокойствия, как часто бывало в минуты
кризиса. Что бы сейчас ни произошло, он уже не успеет ничего изменить. Если
его ждет унижение, значит, так тому и быть. Он встал сзади Фелисии и положил
одну руку ей на плечо, став на время второстепенным персонажем.
Сейчас, когда спектакль был прерван, Вейн впервые разглядел публику. В море
лиц, смотревших на Фелисию, он не заметил признаков паники, хотя многие
держали в руках свои пальто и шляпы, будто приготовились рвануться к двери.
В задних рядах зрители начали вставать и уходить, но без всякой спешки.
Подняв глаза, Вейн увидел в ложе слева премьер-министра и сопровождавших его
лиц; никто из них не покинул своего места. Сколько среди зрителей людей в
военной форме! — подумал он.
Грохот воздушного налета стал теперь непрерывным, и от каждого взрыва с
потолка в зал сыпалась меловая пыль, огни рампы мигали, а люстры опасно
раскачивались взад и вперед. И все же когда Фелисия приблизилась к краю
сцены, подняв вверх руки, будто призывая к тишине, зал замер. Даже те, кто
покинул свои места, остановились, устремив взгляд на сцену.
Вейн знал, какое впечатляющее зрелище она должна была представлять для тех,
кто сидел в зале — хрупкая женщина в ослепительно белом платье, стянутом на
талии золотым пояском. На ее руках сверкали золотые браслеты. Волосы ее
черного парика на висках были подняты вверх, чтобы подчеркнуть ее высокие
скулы, а голову украшала фантастическая корона в форме крыльев сокола,
обвитых змеей, голова которой, с мерцающими в свете рампы зелеными глазами,
поднималась у нее надо лбом.
Для своего лица Фелисия использовала темный грим, сделав губы очень бледными
и резко оттенив глаза. В результате ее лицо стал не просто экзотическим, но
и по-варварски чувственным. Для образа Клеопатры Фелисия позволила своему
воображению разыграться — удлинила брови почти до ушей, накрасила веки ярко-
зелеными тенями, чтобы соответствовать роли, которая требовала просто
уникальной для классического театра чувственности.
— Дамы и господа, — обратилась она к залу, — вы пришли сюда,
чтобы посмотреть, как мы играем
Антония и Клеопатру
. Наш спектакль был
грубо прерван господином Гитлером, и, вероятно, наш долг прекратить его и
спуститься в убежище. Для тех из вас, кто хочет покинуть театр, мы сделаем
паузу, чтобы вы могли выполнить инструкцию. Но я пришла сегодня сюда, чтобы
сыграть Клеопатру, и я хочу выполнить свою задачу. Мы с мистером Вейном
вернемся к началу, мистер Ходж, — она улыбнулась актеру, который играл
Филона, — повторит свои слова, и мы продолжим спектакль. Я вернулась
домой не для того, чтобы позволить каким-то немцам сорвать мое возвращение
на сцену.
В зале воцарилась тишина. Вейн ждал, что кто-нибудь в зале скажет, что
покинуть театр на время воздушного налета — приказ правительства, а не
вопрос выбора или патриотический жест, но никто не сделал этого. Он увидел,
что премьер-министр одобрительно закивал, потом люди по всему залу начали
оглядываться, выясняя, кто уходит, а поскольку никто не уходил, все спокойно
сели на свои места.
Вейн взял Фелисию за руку.
— Ты сошла с ума, — прошептал он. Она кивнула.
— Да, дорогой, — ответила она, — но разве это не удивительный
театр?
Конечно, она сошла с ума, вне всякого сомнения! Она взяла все дело в свои
руки, не подумав, что рискует жизнями актеров, рабочих сцены, зрителей. И
все же Вейн понимал, что происходило в ее душе. Сегодня она была Клеопатрой,
царицей, чье мужество превосходило храбрость Антония (он был просто
безрассуден) или осторожность Цезаря. Клеопатра никогда не позволяла ничему
становиться на своем пути, даже страху смерти. Фелисии нужен был свой момент
героизма, и она не замедлила им воспользоваться. Вейн наклонился и поцеловал
ее, а потом взял за руку, повел назад за кулисы и стал ждать, пока бедняга
Ходж, который, вероятно, предпочел бы спуститься в убежище, соберется с
мыслями, а евнухи и танцовщицы займут свои места.
Ему показалось, что грохот взрывов стал менее громким, но, возможно, Лисия
просто заставила его забыть о бомбежке. Он всегда думал о Фелисии, как о
человеке, постоянно нуждающемся в защите — хотя сам не всегда успешно
защищал ее, — но сейчас он уловил в ее поступке ту безрассудную отвагу,
которая делала Клеопатру сильнее ее врагов, своего рода безумную,
непоколебимую смелость, с которой леди Макбет подтолкнула своего мужа на
убийство, мужество, которое проявила Джульетта в своей преданности Ромео. Он
знал Фелисию десять лет и вдруг почувствовал, что совсем ее не знает. Если
она могла так долго скрывать от него свою храбрость, то, может быть, она
скрывает что-то еще, или он что-то не понимает в ней?
Он взял ее за руку, когда Филон закончил свою речь, мысленно отметив, что с
профессиональной точки зрения во второй раз Ходж провел свою сцену лучше, и
почувствовал, как Фелисия сжала его руку, когда они пошли вперед, чтобы
повторить свой выход.
— Робби, дорогой, — шепнула она ему, — я думаю, у Рэнди
Брукса не хватило бы духу сделать это, верно?
Она впервые упомянула его имя с тех пор, как вернулась домой. Вейн покрылся
холодным потом, когда они вышли на ярко освещенную сцену, и остановился,
чтобы переждать гром аплодисментов такой силы, что в нем потонули разрывы
бомб и залпы зениток.
Сцена восьмая
Ради этого она и жила — ради этого момента, стоившего ей огромного труда,
волнений, минут неуверенности и страха, которые время от времени бывают на
сцене у каждой актрисы. Аплодисменты были как наркотик — чем больше ты их
получаешь, тем больше хочешь, — но всякий раз, когда она выходила на
сцену, появлялся страх, что на этот раз, именно сегодня, аплодисментов не
будет, а потом наступало огромное облегчение, не сравнимое ни с чем другим,
когда они все-таки раздавались...
Фелисия сидела в своей гримуборной в окружении знакомых лиц, принимая
поздравления, как в прежние времена, еще до войны, до Голливуда. Ее
гримерная была ее миром, и в отличие от Робби она уделяла ей много внимания.
Она настояла на том, чтобы, несмотря на трудности военного времени, в
комнате покрасили стены, мебель обили ярким ситцем и даже принесли ковер.
Повсюду были цветы — от Гая Дарлинга, от Бинки, от милого Уилли, от Ноэля
(который прислал еще и ящик шампанского), цветы от членов королевской семьи,
цветы от незнакомых людей. Казалось, будто все, кто осуждал ее за то, что
она уехала в Калифорнию, что она покинула театр ради кино, что испортила
жизнь Робби, теперь, когда она вернулась, хотели извиниться перед ней. Она
отблагодарила их своей великолепной игрой. Что бы ни сказали критики, это
был настоящий триумф!
Вернувшись в Англию, она жила в таком бешеном ритме, что приводила Робби в
ужас. Он уговаривал ее беречь силы, и она знала, что он прав, но он не
понимал, что она не могла жить иначе. Она не поделилась с ним подробностями
лечения, которое она проходила в Нью-Йорке, частью потому, что ей было
неприятно говорить на эту тему, а частью из-за того, что Робби хотел видеть
ее полностью
излечившейся
и, как она догадывалась, предпочитал не
обсуждать причины ее срыва и последовавшего за тем разрыва между ними.
Ее предупреждали, что она должна быть осторожна, должна спокойно ко всему
относиться, что Англия в период войны не лучшее место для восстановления сил
после шока и душевных переживаний, что она должна налаживать свои отношения
с Робби постепенно — и если возможно, под наблюдением врача. Но она покорила
Робби своей сексуальной энергией, удивляясь, что такое простое средство
сработало, и тем, что они делали то, что больше всего импонировало ему:
играли роль легендарных любовников и одновременно привлекали к себе внимание
как самая знаменитая пара в театральном мире. Их отношения нарушились в
Голливуде, где они вынуждены были играть врозь. Она не допустит, чтобы это
повторилось.
Фелисия сидела перед зеркалом, снимая грим с помощью кольдкрема, а ее
доброжелатели толпились в гримерной, кто с цветами, кто с шампанским, так
что там уже негде было повернуться. Гай Дарлинг, который говорил о ней
весьма нелестные слова, пока она была в Америке, и даже не хотел давать ей
роль, теперь сидел, удобно устроившись в кресле, само очарование и
удовлетворение, после того, как она доказала, что по-прежнему может играть.
Фелисия дала себе слово когда-нибудь наказать Гая и заставить его заплатить
за все сполна! Милый Ноэль стоял у камина с Бинки Боумонтом, знаменитым
импресарио. В театре Гая, Ноэля и Бинки за глаза называли
три подружки
.
Каждый из них по-своему любил Фелисию и с неприязнью относился к Робби,
который никогда не делал секрета из своего убеждения, что мужское начало —
главное для хорошего театра. Если бы они только знали, подумала Фелисия,
вспомнив, как Рэнди Брукс шептался с Робби. Но они не должны об этом
узнать...
В гримерную набилось уже не менее десятка людей, а еще больше толпилось в
коридоре у дверей. Каждый говорил (или, скорее, кричал)
Прелесть!
и
Потрясающе!
, а Фелисия отвечала на это взмахом руки и улыбкой, продолжая
разгримировываться. Премьер-министр посетил ее первым, произнес своим низким
голосом поздравления и ушел, прежде чем комната стала заполняться людьми. В
воздухе теперь висел такой густой табачный дым, что Фелисия с трудом
различала лица старых друзей.
— Даже Робби был сегодня чертовски хорош, — услышала она слова
Гая, сказанные его высоким, хорошо поставленным голосом, прославившим его в
двадцатые годы. — Хотя я все же считаю, что его Антоний больше похож на
благонамеренного ханжу, чем на римского центуриона.
— Не придирайся, Гай, — одернула она его. — Робби был
великолепен.
— Нет, дорогая. Он был хорош. Это ты была великолепна!
Она разрывалась, как всегда, между радостью от похвалы — и абсолютно
заслуженной к тому же — и преданностью Робби. Она никогда не сомневалась в
его таланте, презирала тех, кто его не замечал, но в то же время жаждала
быть лучше, чем он, именно там, где это было особенно важно — на сцене.
И она рассмеялась вместе с Гаем. Представить себе Антония ханжой было
слишком забавно, чтобы не посмеяться. Именно таким показался ей Робби, когда
она бросилась в его объятия в вестибюле отеля
Савой
, после десяти
отвратительных дней, проведенных в каюте корабля, и жуткой поездки на поезде
через разрушенные бомбежками города юга Англии. Она прижалась губами к его
губам и прошептала:
— Проводи меня наверх и займись со мной любовью, дорогой!
Но, видимо, она прошептала это недостаточно тихо, потому что управляющий
Савоя
, очень импозантный в своих полосатых брюках и черной визитке,
услышал ее и поднял брови от удивления — или, может быть, подумала она, от
зависти.
Робби был смущен, вероятно, тем, что его приветствие не было столь же
жарким, или тем, что работа не позволила ему встретить ее в Саутгемптоне...
Да, решила она, Гай, этот проницательный старый педераст, заметил каждую
мелочь в спектакле.
— Люди забывают, — сказал Гай, его мелодичный голос поднялся над
шумом разговоров, — какая это сексуальная пьеса. О нет, не Антоний — он
просто честолюбивый полководец, переживающий, как любят говорить
последователи Фрейда,
кризис середины жизни
, а Клеопатра — она, мои
дорогие, единственный мужчина в пьесе. — Дарлинг так любил выступать
перед публикой, что даже не обращал внимания, слушает ли его кто-нибудь или
нет. — Вот поэтому ты была так хороша, Лисия, душа моя. Я всегда
говорил, что если мне понадобится сделать что-нибудь по-настоящему
безнравственное, я скорее приду за помощью к тебе, а не к кому-то из мужчин.
Фелисия послала ему воздушный поцелуй.
— Милый Гай! Как ты можешь такое говорить! Я уверена, ты не сделаешь
ничего подобного. Во всяком случае, я не смогла бы и мухи обидеть.
— Ты же сама в это не веришь, малышка. Если бы мне когда-нибудь
понадобилось кого-то убить, я бы пригласил тебя, чтобы это сделать.
— И я бы тоже, — раздался у нее за спиной низкий голос. — Как
давно мы не виделись, дорогая.
На мгновение Фелисии показалось что среди ее шумного успеха у нее вдруг
остановилось сердце. Взрыв бомбы не мог бы привести ее в больший шок,
подумала она. Она увидела в зеркале свое отражение — широко открытые глаза,
в которых застыли ужас и отчаяние, — но прежде чем успела что-то
сделать, она почувствовала, как губы и знакомые жесткие усы коснулись ее
щеки. Она вздрогнула, будто получила удар, а не поцелуй. Сейчас она видела
лицо этого человека, отраженное в зеркале рядом с ней: хищный нос, жесткий
рот, усы, которые скорее подчеркивали, чем смягчали надменный изгиб губ,
волосы, ставшие более седыми и густыми, как будто он отрастил их в
соответствии с духом военного времени.
Поцелуй был не просто легким прикосновением к щеке — он был достаточно
долгим, чтобы служить ей напоминаем, что стоявший перед ней человек был не
просто одним из ее театральных поклонников. Она почувствовала его руку на
своем плече и невольно задрожала.
— Ты прекрасна, как всегда, моя дорогая, — сказал он. — Давно
же мы не виделись.
Фелисия наклонилась вперед, чтобы избежать прикосновения его руки. Она
видела ее отражение в зеркале — сильную, с длинными пальцами — рука
настоящего наездника, как любил он говорить. Волосы на тыльной ее стороне
были густыми и черными, и в молодости он мог сгибать руками подковы — может
быть, и сейчас еще мог. Фелисия не хотела обсуждать, сколько лет она не
видела дядю Гарри и других членов своей семьи. У нее было много причин для
отъезда в Калифорнию, и дядя Гарри был, без сомнения, одной из них.
— А как поживает милая тетя Мод? — вежливо осведомилась она,
закуривая сигарету. Она пока еще не привыкла к тому, что в Англии все
распределялось по карточкам; у нее была привычка закуривать и откладывать
сигарету после первой же затяжки, тогда как все в Англии выкуривали свои до
последней доли дюйма. Одной из жертв войны, как она обнаружила, стали
сигареты, названные в честь Робби. Сигареты
Вейнс
исчезли с полок
магазинов, уступив место марке в духе военного времени —
ВМС
. Фелисия
выпустила кольцо дыма — дядя Гарри не рассердится, подумала она. В конце
концов, это он научил ее курить, помимо всего прочего.
Упоминание имени его жены не доставило ему удовольствия, да Фелисия на это и
не рассчитывала.
— У Мод все в порядке, насколько это возможно, — резко ответил он.
С тех пор, как Фелисия подростком приехала в Англию, леди Лайл страдала
алкоголизмом средней тяжести; она постоянно пребывала в одурманенном
состоянии, которое ее муж намеренно поддерживал. Тогда же Фелисия случайно
обнаружила, что причина, по которой тете Мод подавали чай в отдельном
чайнике, заключалась в том, что в нем был налит джин, и что попытка похитить
каплю духов или туалетной воды из ее запасов приводила к плачевным
результатам, так как в этих бутылочках она прятала спиртное.
Пьянство Мод устраивало Гарри. С одной стороны, оно было оправданием для его
многочисленных связей, а с другой — оно мешало Мод обращать внимание на его
постоянную ложь и частые отлучки. Гарри относил
состояние
леди Лайл, как
тактично говорили у них в семье, за счет того, что они были бездетны, но
Фелисия отлично знала, что тому были другие, тайные причины.
— Тетя приехала на спектакль? — спросила она.
— Ты же отлично знаешь, что нет. Мод уже много лет не ездит в город.
— Знаю. Твое счастье.
Кто-то из присутствующих подал лорду Лайлу бокал шампанского. Он недоверчиво
понюхал его, прежде чем пригубить. Он не доверял тем сортам шампанского,
которыми обычно угощали посторонних в театральных гримерных. Но поскольку
это было из ящика, присланного Фелисии Ноэлем, оно было безупречного
качества.
—
Перрье-Жуэ
, — одобрительно сказал дядя Гарри. — Рад
видеть, что ты не забыла того, чему я тебя научил. Искренне рад. И за тебя
тоже. Было время...
— Мне кажется, это неподходящая тема для разговора среди посторонних
людей, как ты думаешь, Гарри?
— Не более, чем разговор о Мод.
Фелисия сразу же уловила угрозу. Гарри Лайл наносил удары с точностью
хорошего теннисиста. Он никогда не выносил упоминания имени Мод, когда бывал
в Лондоне. Однажды, много лет назад, когда Фелисия была еще девчонкой, она
спросила его в момент откровенности, когда сама была чуть-чуть навеселе,
занимается ли он по-прежнему любовью с Мод. Вопрос был задан шепотом, когда
они сидели на банкетке в
Подкове
, одном из его самых любимых заведений в
городе. Не меняя выражения лица, он сорвал с нее серьгу, одну из тех, что
только что подарил. Она сдержалась, чтобы не закричать, хотя боль была
нестерпимой, и потом весь вечер прикладывала платок к кровоточащему уху.
Око за око
был его девиз в жизни. Он верил в незамедлительное наказание и
сведение счетов, и она по-прежнему носила на теле побледневшие со временем,
мелкие рубцы, оставленные его уроками — как и менее заметные, но более
глубокие в душе. И хотя она уже не была маленькой запуганной девочкой, а
стала знаменитой актрисой, и ей нравилось думать, что она может постоять за
себя, Гарри Лайл по-прежнему был способен испугать ее. Нет, поправила она
себя, она его больше не боится — просто он бросает ей вызов. Правила игры
остались прежними, у него они всегда одинаковы, но теперь она может сыграть
с ним на равных и, возможно, даже выиграть.
— Милый дядя Гарри, — промурлыкала она. — Все как в старые
времена.
— Не совсем, — ответил он, глядя сверху на ее грудь, видневшуюся в
вырезе пеньюара. — Но, знаешь, ты нисколько не изменилась. Ты выглядишь
очаровательной, как никогда. И ты чертовски хорошо играла сегодня.
— Похвала сэра Хьюберта дорогого стоит!
— Не умничай со мной, Лисия. — Он наклонился к ней и прошептал: —
Я не один из твоих
голубых
поклонников, вроде Гая Дарлинга.
Она рассмеялась, твердо решив не дать ему запугать себя, но подумала об
ужасной несправедливости того, что когда в целом мире шла война и гибли
миллионы людей, дядя Гарри, который определенно заслуживал, чтобы на него
упала бомба, был жив и здоров. Он к тому же был в отличной форме, и если и
пополнел немного, то его прекрасного покроя костюм скрывал это.
Надо отдать должное противнику — а он определенно был ее противником, —
у него был безупречный вкус. Его темный двубортный костюм был по-
эдвардиански роскошным; в бутоньерке у него красовался цветок; его седые
волосы были по-прежнему густыми, и он носил монокль в золотой оправе на
черном шелковом шнурке. Краем глаза Фелисия заметила, что несколько мужчин в
комнате — включая Гая Дарлинга — несмотря на возраст Гарри, с интересом
поглядывали на него. У Гарри были широкие плечи и развитая мускулатура
человека, который много времени проводил на свежем воздухе — ездил верхом,
охотился, ловил рыбу, рубил деревья для тренировки, — но он одевался с
придирчивой педантичностью эстета, коллекционировал старинный фарфор и
серебро и любил балет, театр и оперу. Он испытывал терпение своих коллег по
палате лордов бесконечными речами о вреде браконьерства или о значении
телесных наказаний в формировании характера ребенка — и в результате получил
в газетах прозвище
Лорд-Верните-Розги
. Тем не менее он мог любовно
возиться с какой-нибудь вазой эпохи Сун и плакать над смертью Мими в
Богеме
. Во многих отношениях он был полной противоположностью отцу
Фелисии, хваткий и хитрый там, где его брат был щедрым и доверчивым, опасным
для людей, тогда как ее отец был опасен только для крупных четвероногих. Он
был так же хорош собой, как и ее отец, но в его взгляде не было выражения
той незащищенности, которая даже спустя годы делала ее отца привлекательным
для женщин. У дяди Гарри были глаза хищника, и женщины с большим жизненным
опытом довольно быстро замечали опасность, чем, по-видимому, помимо
природной склонности, и объяснялось его пристрастие к молоденьким девушкам.
— Ты что-нибудь слышала о своем отце? — спросил он. Отношения
между Гарри и его младшим братом носили характер убийственной неприязни с
обеих сторон, возникшей из-за того, что Гарри, как старший сын, унаследовал
титул и состояние. Фелисия догадывалась, что за этим скрывались и какие-то
более серьезные причины. Гарри Лайл женился на Мод по расчету, не питая к
ней никаких чувств, только из-за ее денег, и расплачивался за этот поступок
в постели, тогда как его брат женился на красавице без гроша за душой, чьи
чувства не вызывали сомнения. Дядя Гарри никогда не скрывал, что завидует
брату. Мать Фелисии питала к нему неприязнь и даже намекала, что Гарри
однажды пытался соблазнить ее.
— Получила пару писем, — ответила Фелисия. — Ты же знаешь,
что он не любит писать.
— По-прежнему охотится на львов?
— Нет, теперь он их охраняет. Стреляет по браконьерам.
— Я был удивлен, что он вновь не надел военную форму.
— Мне кажется, что он уже стар для этого, как ты думаешь?
— Он никогда не будет достаточно стар, чтобы не свалять дурака.
Было еще одно соперничество, которое развело в разные стороны ее отца и дядю
Гарри, вспомнила она. Дядя Гарри провел первую мировую войну в роли
адъютанта одного генерала, тогда как ее отец получил, как он говорил,
старый добрый Военный крест
в окопах Соммы и был ранен в ногу.
— Отец делает то, что хочет, — сдержанно ответила она.
— Да, конечно. Он всегда это делал. А как Порция?
Фелисия ощутила острое чувство вины. Она отправилась навестить Порцию, как
только вернулась в Англию, и встретилась с замкнутым, обидчивым ребенком. В
этом не было ничего удивительного: Чарльз не позволил Порции поехать в
Калифорнию к Фелисии, а она не могла настаивать; потом началась война, и
поездка стала невозможна. Фелисия старалась поддерживать отношения с
дочерью: регулярно писала письма и посылала подарки, но девочка не видела
мать три года. Вне всякого сомнения, она знала о Фелисии лишь то, что
рассказывал ей отец, поэтому трудно было рассчитывать, что она встретит мать
с распростертыми объятиями. Фактически, она устроила такую сцену, что няня,
неприязненно глядя на Фелиси...
Закладка в соц.сетях
