Жанр: Любовные романы
Идеальная пара
...оказывает? — осторожно заметил Брукс, очевидно, не
ожидавший такого рода откровения. Лисия тоже не была готова услышать такое —
Робби никогда не рассказывал ей об этом, и все же сейчас он делился своим
секретом не с ней, а с Рэнди Бруксом.
— Пенелопа меня не понимала, — продолжал Робби. —
Было бы
понятно, если бы ты был священником
, — говорила она. Она была обижена.
Я хочу сказать, это были двадцатые годы, понимаешь, я был актером, играл
романтические роли — и весьма успешно. А тут я вел себя как лицемерный
викторианский святоша. Не могу сказать, чтобы она отказывалась — она давала
мне множество возможностей, чуть было не отказалась выйти за меня замуж из-
за этого.
— Она зациклилась на этом.
— Вероятно. Когда же мы наконец переспали в Париже, по пути в Венецию,
где мы собирались провести медовый месяц, это не доставило нам обоим
большого удовольствия. Не знаю, почему. Понимаешь, я считал, что если я
отложу этот момент до свадьбы, то мы испытаем настоящий взрыв страсти, но на
самом деле нас постигло разочарование. Особенно Пенелопу. Она недвусмысленно
дала мне понять, что я не оправдал ее ожидания.
— Это плохо.
— Когда я учился в актерской школе, старая Элси Доннелл, лучший педагог
из всех, всегда говорила мне:
Это как в спорте, понимаешь, ты должен беречь
свои силы для роли
. Я считал это вполне оправданным. Я хочу сказать, секс —
это страсть, энергия, физическое напряжение — все вместе, верно? И запас сил
у тебя не безграничен, не так ли? Если ты без оглядки будешь расходовать их
в своих личных отношениях, они исчерпаются, и у тебя не хватит сил на твою
работу. То же самое касается и страсти, понимаешь? Иногда мне кажется, что я
боялся страсти, как будто она опустошала меня — как будто она отнимала у
меня силы... — Он помолчал. — Я считал, что от этого страдает моя
игра на сцене, — печально произнес он. — Я чувствовал, что должен
сделать выбор.
Не в этом ли крылось объяснение? Фелисия похолодела при мысли о том, чего
она была лишена все эти годы. Неужели он променял их жизни на свою работу?
— Я никогда не думал о сексе с такой точки зрения, — задумчиво
сказал Брукс. Потом после паузы добавил: — Это еще и удовольствие, Робби.
— Да-да, конечно, — нетерпеливо произнес Робби. — Я не
утверждаю, что Элси была права, но дело в том, что я поверил ей. Я до сих
пор считаю, что в ее словах есть доля истины. Тем не менее, — резко
сказал он, — мой брак рухнул ко всем чертям. Потом я встретил Лисию, и
все изменилось. Она была актрисой, понимаешь, и чертовски хорошей актрисой,
но она верила совсем в другое — любовь, секс, страсть, актерская игра, они
были для нее едины, связаны между собой. Между нами с первого взгляда
возникло влечение, а вовсе не любовь, понимаешь. По отношению к Пенелопе я
чувствовал себя ужасно виноватым за то, что я сделал — или не сделал, и к
тому же страдал оттого, что спал с женой другого мужчины — вполне
порядочного парня, как я узнал позднее, а вовсе не напыщенного тирана, каким
его изобразила мне Лисия, но ведь все лгут о своих супругах, когда заводят
любовников. Я не мог перед ней устоять — даже, пожалуй, и не пытался, если
честно сказать. Я поплыл по течению, и все было просто чудесно.
— Значит, все было хорошо... — Я занимался с Фелисией тем, о чем
даже не мог подумать, живя с Пенелопой. Каким-то образом она помогла мне
раскрыться, впервые заставила меня понять, что такое секс. Я не мог ею
насытиться, Рэнди, не мог выпустить из рук. Я чувствовал ее запах в своей
гримуборной, ощущал ее вкус у себя на губах, не мог забыть о ней, находясь
на сцене... Мы часто скрывались вдвоем в маленьких гостиницах и тавернах,
боясь, что частные детективы могут нас выследить. Страх, вина, страсть — как
мы тогда жили! А потом, когда мы смогли встречаться открыто, какое это было
облегчение. Мы поселились вместе, вместе играли в театре, просыпались по
утрам, зная, что не нужно придумывать никаких объяснений...
— А потом?
— А потом? Не знаю. Внезапно мы перестали быть тайными любовниками — мы
стали знаменитыми людьми. Мы уже не прятались — мы выставляли себя напоказ.
И я начал думать, что страдает моя работа. О нет, не сразу. Напротив,
сначала я думал, что Лисия права — секс действительно помогает мне быть
лучше на сцене. Мне не приходилось изображать страсть, я чувствовал ее.
Вейн засмеялся.
— Тогда я вкладывал слишком много чувственности даже в те роли, где
этого и не требовалось. Я помню, как бедный Тоби Иден жаловался, что я играю
Яго, будто я — собака, пытающаяся потереться о ногу Отелло! Он был так
смущен, мой друг Тоби, что не мог даже посмотреть мне в глаза на сцене — все
время склонял голову, чтобы не видеть меня. Один из критиков писал, что он
был похож на лошадь, которая увидела что-то на дороге, что ей очень не
понравилось, и она отказывается к этому приближаться... Но в конечном итоге
ты же не можешь строить всю роль только на чувственности, верно? И жизнь
тоже. Фелисия всегда требовала от меня больше, чем я мог ей дать.
Голос Брукса был так тих, что в нем не чувствовалось никакой
заинтересованности. Или это было притворством? — подумала Фелисия.
Может быть, он понял, что лучший способ заставить Робби говорить — это не
возражать и не перебивать его?
— Женщины все таковы, Робби, — пробормотал он. — Они так
устроены.
Фелисия слышала собственное дыхание, и удивлялась, что Робби и Рэнди до сих
пор не заметили ее присутствие. Она испытывала странное чувство
отстраненности — не это ли чувствует публика в зале? — вместе со все
растущим возмущением, что Робби решил поделиться такими интимными
подробностями с Рэнди Бруксом. Он ненавидел говорить о себе, всегда избегал
этой темы в разговорах с ней, и все же здесь он свободно беседовал с Рэнди о
тех самых вещах, которые были особенно важны в отношениях между ней и им.
Она прекрасно помнила, как он постепенно отдалялся от нее, становясь день
ото дня — или скорее ночь от ночи — все отчужденнее. Казалось, Робби
испытывал страх перед тем, что она в нем пробуждала.
Она убеждала себя, что это не имеет значения, что их любовь друг к другу
важнее секса, что их совместная работа на сцене полностью компенсирует то,
что они потеряли, но боль и обида никогда не покидали ее, даже усиливались
до тех пор, пока не стали отравлять ей жизнь.
— Может быть, я недостаточно хорошо знаю женщин. Иногда мне кажется,
что я вообще ничего не знаю, кроме театра...
Вейн надолго замолчал, потом глубоко вздохнул.
— Хуже всего, что я не знаю, сможем ли мы с Лисией когда-нибудь играть
вместе как раньше.
Фелисия почувствовала, что ее сердце в буквальном смысле остановилось. Она
сжала кулаки, так что ногти вонзились ей в ладони, будто она усилием воли
хотела вернуть свое сердце к жизни.
— Почему ты так думаешь, Робби?
— Фогель считает, что это потребует от нее слишком большого напряжения
всех сил. Мне не хотелось говорить ему об этом, но мне кажется, что это было
бы большим напряжением и для меня.
— Это из-за того, что она провалила спектакль в Сан-Франциско?
— Нет — хотя частично и из-за этого. Все дело в том, что она ждет от
меня слишком многого. Я вижу это по ее глазам — я видел это там, на балконе,
в Сан-Франциско, — любовь, гнев, желание — все сочетание эмоций,
которые она обращала ко мне, и я понял, что я думаю о ней, о Фелисии, а не о
Ромео. Мои мысли были не о роли, понимаешь — они были о ней, вот по какой
причине я упал. — Она услышала звук, похожий на рыдание.
За спиной Фелисии шумно заработал холодильник, заглушая голоса. Она уловила
слова
сделка с Марти Куиком
и фразу Брукса:
Ты, должно быть, не в своем
уме, Робби
. Она не придала этому значения — ее не интересовали сделки и
бизнес. Холодильник выключился. Как, черт возьми, она может жить в доме, где
есть настоящий бар с белыми кожаными табуретами, мойкой и зеркальной
стойкой? Она оперлась рукой о бар и почувствовала под рукой острое, холодное
лезвие ножа. Это был подарок Робби от Аарона Даймонда — один из тех дорогих
предметов ручной работы, сделанный в форме зазубренного кинжала с рукояткой
из оленьего рога, с помощью которого тот, кто выступал в роли бармена, мог
нарезать лимон, открыть бутылку и наколоть лед. Робби никогда им не
пользовался; он ни разу в жизни не готовил коктейль. Фелисия сжала нож в
руке.
— Мне нужны деньги, в этом все дело, — сказал Робби.
Она увидела язычок пламени, когда Робби закурил новую сигарету, услышала
позвякивание кубиков льда в стакане, из которого пил Рэнди Брукс. Интересно,
сколько времени они сидят вот так в темноте и откровенничают друг с другом?
— Тебе не следует так много курить, Робби, — мягко сказал
Брукс. — Это вредно для тебя. — Он произнес эти слова со странной
интонацией, как беспокоящаяся о муже жена.
— Это дурная привычка, я знаю.
— С дурными привычками можно делать только одно, Робби, —
избавляться от них.
— Мой дорогой Рэнди, я восхищаюсь твоей силой воли, но не думаю, что
если я брошу курить или стану вегетарианцем, это поможет решить мои
проблемы.
— Пожалуй, ты прав. Я лишь хотел сказать, что тебе следует больше
заботиться о себе. Ты все время думаешь и заботишься только о Лисии.
Попытайся для разнообразия подумать о себе.
— Забочусь о Лисии — посмотри, что из этого получилось! — с болью
в голосе воскликнул Робби.
— А тебе не приходило в голову, что это вовсе не твоя вина? Все всегда
беспокоились о Лисии. Ну, конечно, почему же не побеспокоиться о ней? Она
красивая, она хрупкая, она талантливая, у нее проблемы. Но ты — гений,
Робби, ты — самый лучший. И тем не менее, я не вижу никого, кто бы
тревожился о тебе. — Брукс на мгновение замолчал. — Видишь ли, я
пытаюсь тебе сказать, что я тревожусь о Робби Вейне. Я беспокоюсь о твоем
счастье.
— Я не могу быть счастлив, когда Фелисия несчастлива.
— Я думаю, ты неправ. Если бы я рассиживался без дела в ожидании того,
когда Натали будет счастлива, я бы давно умер. Слушай, я понимаю, что вы с
Лисией — одна команда, и если Лисия сможет снова взять себя в руки, вы
станете отличной командой, черт возьми, самой лучшей. Но вы, кроме всего
прочего, партнеры, соперники, каждый из вас помнит, кто что кому сделал и
кто в чем виноват. Черт, быть звездой очень нелегко, но быть женатым на
звезде в сто раз труднее... Делай то, что ты считаешь нужным, чтобы помочь
Лисии, но не забывай, что на свете есть человек, для которого ты
небезразличен, вот что я хотел сказать. — Он невесело
усмехнулся. — Черт, почему такие вещи так трудно говорить?
Фелисия хотела убежать наверх к себе в комнату, но от страха, что, если она
сдвинется с места, ее обнаружат, ноги будто приросли к полу; она боялась
услышать еще что-нибудь, но не могла не слушать. Она убеждала себя, что это
всего лишь игра ее воображения — Робби просто изливал другу душу, а Рэнди
Брукс просто волновался за него. Ни один из них не сказал ничего
необычного... И все же в их беседе, в том, как они сидели плечом к плечу,
было что-то такое, от чего у нее к горлу подступила тошнота. Ей захотелось,
чтобы Робби смутился и отодвинулся подальше от Брукса, но он не сделал ни
того, ни другого.
— Я тебя понял, — сказал Робби. — Или думаю, что понял. Но,
мой дорогой Рэнди, я не...
Брукс грустно рассмеялся.
— Я знаю. Боже, мы даже не можем произнести это вслух, верно? Тут нет
ничего необычного — для тебя, я хотел сказать. Давай посмотрим правде в
глаза: в Англии это явление не редкость в театральных кругах, разве нет?
Посмотри на Ноэля, или Бинки, или Гая Дарлинга...
— Да, или Филипа Чагрина. Я знаю. Честно сказать, я по-другому смотрю
на эти вещи. Здесь нет притворства, понимаешь. Филип всегда был изнеженным,
женоподобным. Он любит мальчиков. И взрослых мужчин тоже. Так же как Ноэль,
Бинки и Гай. Они не притворяются теми, кем на самом деле не являются.
— Этот мир весьма противоречив. Внешность обманчива. Посмотри на Марка
Стронга.
— На Марка Стронга? Да он само воплощение мужского начала, как Гейбл.
Мне казалось, что он не в последнюю очередь известен тем, что всегда
старается переспать с каждой своей партнершей. Лисия рассказывала мне, как
он преследовал ее по всей гостинице, когда они были на натурных съемках. И
со внешностью у него все в порядке.
— Марк всегда пристает к актрисам, с которыми он играет, это верно, но
это все притворство.
— Я бы и не догадался.
— А кто бы догадался? Он — звезда. Все, что ему требуется, это быть
осторожным.
— Понимаю. Но мне-то нечего скрывать, Рэнди.
— Я просто хочу тебе объяснить, что все можно контролировать, Робби,
есть способы... О, черт, да я просто пытаюсь сказать, что я люблю тебя.
Фелисия ждала, что Робби встанет и уйдет из комнаты, или ударит Рэнди, или
скажет, что единственным человеком, которого любит он, является она, но
ничего этого не произошло. Наоборот, в тусклом свете она увидела, как Рэнди
повернулся и нежно поцеловал Робби.
Ей показалось, будто перед ней в полу открылся люк, но вместо актера в
костюме Мефистофеля, оттуда вырвались языки адского пламени и начали жечь ее
ноги, грозя поглотить целиком. То, что Рэнди Брукс, знаменитый комик,
дудочник всей Америки и идеальный муж, оказался гомосексуалистом, и что
Робби мог спокойно сидеть и позволять себя соблазнять, как начинающая инженю
в гримерной звезды, было настолько невероятно, что она не верила, не могла
этому поверить!
Она бросилась к лестнице, боясь услышать что-нибудь еще, но замерла на
месте, когда до нее донеслось, как Робби сказал, очень мягко:
— Спасибо, Рэнди.
— Я боялся, что ты рассердишься — смертельно боялся, если честно
сказать. Но я сказал тебе правду: я это чувствую, и думаю, всегда буду
чувствовать. Надеюсь, когда-нибудь и ты будешь относиться ко мне так же. Но
на мое чувство к тебе это никак не влияет.
Фелисия схватилась за перила лестницы и с удивлением обнаружила, что они
холодны как лед, настолько холодны, что ей показалась, будто она обожгла
руку.
Задыхаясь, она с трудом поднялась наверх, не сознавая, как оказалась в ярко
освещенной ванной. Она взглянула в зеркало и увидела в нем отражение лица
сумасшедшей женщины: дикие, обезумевшие глаза, широко открытый рот, из
которого вырывалось прерывистое дыхание, слезы, струящиеся по щекам. И все
же она чувствовала себя абсолютно спокойной, почти отрешенной, будто она
была зрителем, а не участником событий. Она даже пыталась принять
благоразумное решение: она уйдет от Робби, утром позвонит Аарону Даймонду,
предпримет все возможное, чтобы первым же рейсом вернуться в Англию...
Она ясно представила себе, где лежит ее паспорт, вспомнила номер телефона
Аарона, решила, что она возьмет с собой, а что оставит. Через неделю, если
ей повезет, она будет дома; она рассчитала: день и ночь полета от Лос-
Анджелеса до Нью-Йорка, одна ночь в отеле
Сент-Регис
, потом долгий перелет
через Атлантику, минуя Флориду, Кубу, Бразилию, Азорские острова и
Лиссабон...
Она всегда предпочитала путешествовать по стране на поезде, а через
Атлантику — на корабле, но на этот раз она переборет свой страх и полетит
самолетом — только бы поскорее оказаться подальше отсюда, подальше от Робби.
Фелисия машинально начала открывать бутылочки в шкафчике с лекарствами. Она
насыпала наугад пригоршню таблеток и с трудом проглотила их. Потом насыпала
еще и на минуту помедлила, залюбовавшись их веселыми цветами — большие ярко-
розовые капсулы, чтобы лучше спать; маленькие бледно-голубые таблетки, чтобы
успокоить нервы; зеленые в форме сердечка, которые давал ей Марти Куик,
чтобы она чувствовала себя бодрой и свежей; бело-голубые она принимала,
когда у нее болели зубы или голова, чтобы ничего не отвлекало ее от работы;
желтые дала ей Натали, чтобы снять боль во время месячных...
Она налила стакан воды и проглотила их все, запивая водой; потом вернулась в
спальню, открыла ящик стола и достала оттуда бутылку водки. Доктор Фогель
настаивал на том, чтобы она хранила спиртное, там где полагается — в баре
внизу; по его теории, чем дальше вам придется идти за выпивкой, тем больше у
вас будет времени, чтобы одуматься. Фелисия, однако, предпочитала проверять
себя: спиртное хранилось в двух шагах от ее постели, и она заставляла себя
не прикасаться к нему, испытывая свою дисциплину и силу воли.
До сих пор ей это удавалось, но сегодня не имело смысла ограничивать себя.
Она налила водки в стаканчик для зубных щеток, посмотрела, потом добавила
еще и не отрываясь выпила все до дна. Она достала сигарету из серебряной
сигаретницы, стоявшей на столе, и тут заметила на ней дарственную надпись от
Рэнди и Натали Брукс. К собственному удивлению она обнаружила здесь нож из
бара, дорогой и бессмысленный подарок Аарона Даймонда. Она не помнила, что
она принесла его с собой. Взяв в руки нож, она начала сосредоточенно
соскабливать имя Рэнди, выгравированное на серебре.
Это оказалось труднее, чем она думала — она трудилась над коробкой, как ей
показалось, довольно долго и оставила на ней глубокие царапины, но имя Рэнди
по-прежнему было видно. Внезапно ей стало очень важно непременно стереть его
имя с крышки сигаретницы. Она резко ткнула ножом в металл, но он
соскользнул, оставив на ее руке у основания большого пальца глубокий порез.
Удивительно, подумала она, как много крови вытекло из такой небольшой раны.
Прежде чем она почувствовала боль, кровь залила все вокруг. Кровь была на
всем: на коробке, на ноже, на ее халате, на полу. Она промакнула ее
салфеткой, и салфетка стала ярко-алой.
Фелисия решила, что она должна перевязать руку, и встала, чтобы пойти в
ванную.
Ноги у нее так дрожали, что на мгновение ей показалось, что она умирает от
потери крови, но это же глупо, сказала она себе, — нельзя умереть от
простого пореза на руке. Но ноги совершенно ее не слушались; они были
тяжелыми будто обутые в свинцовые ботинки водолаза.
—
Отец твой спит на дне морском. Он тиною затянут
, — пропела она,
внезапно представив себе, что идет по морскому дну, грациозно ступая по
песку, который облачками поднимается при каждом ее шаге. Солнечный свет
проникает сквозь толщу воды и освещает коралловый риф, мягко колеблющиеся
водоросли и крошечных ярких рыбок, плавающих вокруг: розовые, голубые,
зеленые и белые — они странно походили по цвету на таблетки, которые она
только что держала в руке.
Она недоумевала, почему она оказалась на дне. Она видела коралловый риф один-
единственный раз из лодки со стеклянным дном, когда они проводили уик-энд на
яхте Лео Стоуна, где она все сорок восемь часов беспрерывно страдала от
морской болезни.
Фелисия ненавидела море, почти так же как авиацию. Она подумала о Робби,
взмывающем в воздух во время своих учебных полетов, рассекающем облака,
поднимаясь все выше к солнцу...
Интересно, Рэнди Брукс сопровождает его? Если бы она проявляла больше
интереса к его полетам, ездила бы на аэродром посмотреть, как он выполняет
взлет или посадку, может быть, даже поднималась с ним в воздух, оценил бы он
это? Или эти учебные полеты были лишь поводом, чтобы убежать от нее, как
уроки поло или гольфа, которыми заполняли свободное время такие люди, как Си
Кригер, чтобы под этим предлогом провести несколько часов в отеле
Беверли-
Уилшир
с какой-нибудь шлюшкой вроде Вирджинии Глад; только для Робби это
был бы предлог побыть с Рэнди Бруксом.
Фелисия почувствовала острую боль в животе, будто ее ударили ножом, потом
все прошло, и она уже ничего не чувствовала, и от этого ей стало страшно. До
нее вдруг дошло, что она больше не стоит на ногах, а лежит на огромном светло-
бежевом ковре, забрызганном кровью. На мгновение она испытала чувство стыда
за устроенный беспорядок, потом решила, что ковер можно почистить или
поменять. Все равно ей не нравился его цвет.
Она закрыла глаза и увидела Робби, его лицо было черным — ей понадобилось
время, чтобы понять, что он был загримирован для
Отелло
. Нахмурившись, он
склонился над ней, его глаза ярко блестели на фоне черного лица.
—
Я — изувер, но все же милосерден, — услышала она его
слова, — и долго мучиться тебе не дам
.
Она и сама не хотела долго мучиться. Со вздохом она стала засыпать,
повернувшись, чтобы в последний раз поцеловать его перед тем, как он отнял у
нее жизнь...
АКТ ВТОРОЙ
Князь тьмы недаром князь1942 — Через пять минут начинаем, сэр!
Роберт Вейн продолжал смотреть в зеркало, будто не слышал. Не стоит
торопиться, сказал он себе. Шекспир всегда давал одну-две минуты, чтобы
подготовить выход своего главного героя, наверное, потому, что сам был
актером.
Конечно, есть исключения. В
Ричарде III
ты должен стоять за кулисами,
чтобы начать сразу, как только поднимется занавес, без пролога, без
возможности почувствовать зал, без паузы, во время которой другие актеры
готовят публику. Старина Уилли не написал бы так для себя самого, решил
Вейн. Он, наверное, был сердит на своего друга Бербеджа и решил:
Выйди-ка
на сцену без подготовки, старина, когда публика еще не успокоилась, и
посмотрим, как тебе это понравится!
Сейчас не время думать о других пьесах, напомнил он себе. Через несколько
минут он будет Антонием, еще одним шекспировским героем, который погиб из-за
женщины. Странно, подумал Вейн, что многих из них — Отелло, Ромео, Макбета,
Антония — погубила любовь. Ну, об этом тоже не стоит сейчас размышлять.
Актерская игра сродни управлению самолетом — ты должен все время думать о
том, что делаешь. Позволишь себе отвлечься, и ты пропал.
Только самодисциплина помогла ему сохранить жизнь — и рассудок — в тот год,
когда он служил в авиации. Усилием воли он заставлял себя сосредоточиться на
приборах и рычагах управления, старался не думать о Лисии, Рэнди, не
вспоминать прошлое, и что было еще труднее, не пытаться заглянуть в будущее.
Что сказал бы Шекспир — или Марк Антоний — если бы ему пришлось ночь за
ночью поднимать в воздух тяжелый бомбардировщик, со скоростью улитки
совершать полет над Германией, разбрасывая пропагандистские листовки, когда
зенитки поливали свинцом небо? Это было все равно что вести автобус по
минному полю; Вейну удалось вынести этот ужас лишь потому, что во время
полетов все мысли о прошлом отходили на задний план. Будучи на десять лет
старше любого из своего экипажа и к тому же знаменитым актером, он
чувствовал себя обязанным показывать пример выдержки и храбрости и в
результате был награжден крестом
За летные боевые заслуги
. Сообщение о его
награждении заставило наконец замолчать тех, кто обвинял его в том, что он
отсиживался в Лос-Анджелесе, пока немцы бомбили Лондон, и оно же, очевидно,
привлекло внимание Черчилля, который тут же приказал вернуть всех наиболее
известных актеров Англии на сцену. Говорили, будто бы он сказал министру
информации:
Нам гораздо легче заменить любого летчика, чем хорошего
актера
. И через двадцать четыре часа Вейн, Тоби Иден и еще полдюжины
известных трагиков вновь надели гражданскую одежду.
Премьер-министр пригласил Вейна на ленч в Чекерс, чтобы поздравить его с
награждением и поставить перед ним новую задачу.
— Дайте людям Шекспира! — громко воскликнул Черчилль за
столом. — Это будет гораздо лучше любой пропаганды, которую только
может придумать этот мерзкий карлик Геббельс! — Закурив большую сигару,
привезенную с кубинской плантации Марти Куика, он добавил: — И непременно
привезите мисс Лайл из Нью-Йорка, если она, конечно, уже поправилась. Я бы
хотел видеть вас обоих, например, в
Антонии и Клеопатре
.
Вейн подумал тогда — эта мысль по-прежнему не покидала его, — насколько
премьер-министр был осведомлен об их проблемах, но за обеденным столом в
Чекерсе было не место обсуждать свои личные трудности или состояние здоровья
Фелисии. Вскоре после этого были отданы соответствующие ра
...Закладка в соц.сетях
