Жанр: Любовные романы
Идеальная пара
...енскую роль? Или точнее, смог бы он давать указания
Фелисии Лайл?
А еще точнее, думала она, смогла бы она сыграть Дездемону? Чем больше она
вникала в роль, тем меньше она ей нравилась. Дездемона казалась ей
бесхарактерной и излишне доверчивой, неоправданно долго терпевшей приступы
плохого настроения и ревности своего надменного, заблуждающегося мужа, когда
любая разумная женщина на ее месте давно бы ушла от него. Фелисия
чувствовала, что начинает презирать ее; одновременно с тем она считала, что
опоздала по крайней мере лет на пять, чтобы играть легкомысленную
девственницу, очарованную мужчиной много старше нее, пусть и мавром.
Хуже всего было то, что сцена смерти Дездемоны в пьесе беспокоила Фелисию
больше, чем она хотела в этом признаться. Она всегда страдала от страха
задохнуться, поэтому спала на жестких подушках и с открытыми окнами. Доктор
Фогель определил это как легкую форму клаустрофобии. Фелисия не видела в
этом ничего удивительного — ее отец предпочитал жить на африканской равнине,
ставил свою палатку всегда в таких местах, откуда на сотни миль открывались
широкие просторы; ее мать боялась темноты и всю ночь держала включенным свет
в своей спальне.
Ее страх быть задушенной в конце пьесы был реальным и очень сильным —
настолько сильным, что она начинала нервничать, забывать свои слова и не
могла сосредоточиться на репетициях. Это было похоже на ожидание
назначенного на конец дня визита к дантисту — какие бы события ни
происходили в этот день, он был испорчен сознанием того, что в конце тебе
будет больно. По мере того, как проходила репетиция, она не могла думать ни
о чем другом, кроме приближающегося момента, когда Отелло — Робби — толкнет
ее на кровать и накроет лицо подушкой.
Робби жаловался, что она противится роли, противится ему. Она знала,
конечно, чего он хочет — ему нужна была Дездемона, обреченная на гибель
силой своей любви, захваченная чувственной страстью, которую разбудил в ней
Отелло, потому что сама пьеса была в некотором смысле самой сексуальной из
шекспировских пьес. Но Фелисия не могла дать ему такую Дездемону, частично
из-за его представления об Отелло.
Он решил создать, как он говорил,
настоящего негритянского Отелло
. У него
уходило по три часа ежедневно на то, чтобы покрыть гримом свое тело с головы
до ног, потому что он считал необходимым быть черным, чтобы творить черные
дела. Раньше все актеры предпочитали делать себя чуть-чуть темнее обычного;
Робби не только делал себя абсолютно черным, он еще втирал в кожу черный
сапожный крем, потом полировал ее влажной тканью, чтобы придать ей вид
лоснящейся кожи полнокровного африканского негра. Он красил ладони розовой
краской, надевал ослепительно белые накладные зубы, делал более толстыми
губы, вдевал в ухо золотое кольцо и закрывал свои волосы курчавым черным
париком с проседью — все это превращало его в Отелло одновременного
экзотического и дикого. Фелисия не могла не чувствовать, что он на каждом
шагу затмевает ее.
Она была поражена этим новым, удивительным проявлением способности Робби
перевоплощаться, но что он оставлял ей? Как она могла заставить публику
обратить внимание на свою Дездемону, когда он доминировал на сцене — черный
как ночь, со сверкающими белыми зубами, с обнаженной широкой грудью,
двигающийся и говорящий как африканский вождь?
Конечно, она чувствовала, что Робби был переутомлен, играя в одной пьесе и
одновременно репетируя другую, и к тому же он недооценил то, насколько
тяжело руководить собственным театром. Его вызывали с репетиции, чтобы
решить проблему протекающей крыши, выбитых стекол, неисправного водопровода
в здании, которое было построено еще в начале восемнадцатого века и,
очевидно, наспех.
Все же усталость была не главным, считала Фелисия. Выступая в глазах публики
в роли романтических влюбленных, они вели жизнь, почти начисто лишенную
романтики.
Это, кажется, совсем не волновало Робби, который был слишком занят, чтобы
что-то заметить, но Фелисия переживала из-за этого все больше, особенно
потому что ей каждый день приходилось терпеть его недовольство на
репетициях. Она видела, что он недоволен ею; она читала на его лице гнев и
раздражение, когда произносила слова своей роли, но не могла добиться от
него прямой критики в свой адрес.
— Отлично, — цедил он сквозь зубы без всякого энтузиазма. —
Превосходно. — Но она знала, что это не так.
Именно с таким нарастающим раздражением Фелисия готовилась вступить в брак с
его неизбежными проблемами, большинство из которых не поддавались ее
контролю.
Она взглянула на знакомые фотографии, стоявшие у нее на туалетном столике.
Порцию, конечно, надо будет одеть подружкой невесты — Фелисия надеялась, что
новое муслиновое платье и букет цветов, которые она должна будет нести, по
крайней мере хоть немного заставят девочку порадоваться этому событию.
Дядя Гарри предложил себя на роль посаженного отца —
настоял
, было бы
точнее сказать — и добился своего, угрожая не пустить Порцию на церемонию,
если он будет исключен. Постепенно он стал фактическим опекуном девочки,
заручившись согласием Чарльза, который всегда был в восторге от того, что
состоит в родстве с пэром, и считал, что Лэнглит и все, что в нем есть,
идеальное место для его дочери.
Конечно, Фелисия не могла рассказать Чарльзу об истинной причине своего
беспокойства.
Как часто бывает в семье, — писал Чарльз своим мелким,
четким почерком, характерным, очевидно, для каждого выпускника Итона, —
живущие бок о бок люди менее ясно видят друг друга, чем те, кто находится
далеко. Ты всегда с подозрением относилась к своему дяде Гарри, но я никогда
не замечал в нем ничего, кроме щедрости и заботы, а в мое отсутствие он
оказывал мне немало разных услуг, больших и маленьких, хотя я уже давно
являюсь всего лишь твоим бывшим мужем. Наша маленькая Порция очень привязана
к нему, как ты знаешь — и всегда была, — и я не вижу никаких разумных
причин, по которым его привязанность к девочке не следовало бы поощрять. Мы
должны прежде всего думать о ее счастье, а не о том, чтобы сводить старые
счеты
, какими бы они ни были
.
Таков был Чарльз во всем, сердито подумала она — всегда готов читать ей
нотации, не имея ни малейшего представления о том, что происходит на самом
деле!
Почти против собственной воли всякий раз глядя на свою дочь, Фелисия не
могла избавиться от мысли, что судьба сыграла с ней злую шутку. Она уверяла
себя, что любила бы Порцию гораздо больше, если бы девочка была грациозной,
хорошенькой, обаятельной, располагающей к себе, но Порция упрямо
отказывалась быть любезной с матерью и принимать ее любовь. Насупившись, она
нетерпеливо вертелась во время примерки платья, ее маленькое личико с
тяжелым подбородком выражало раздражение.
Когда она сама была маленькой девочкой, вспоминала Фелисия, она любила
наряжаться или смотреть, как наряжается ее мать, еще до того, как они уехали
в Африку. Она готова была отдать что угодно, только бы ей позволили нести
цветы или шлейф невесты во время свадебной церемонии. Ее любимым временем
был тот момент, когда ее мать собиралась на званый обед или в театр. Фелисия
страстно мечтала стать когда-нибудь такой же красивой, каждую ночь молилась,
чтобы Господь сделал ее стройной, изящной, бесконечно желанной, чтобы
красивый мужчина — такой же красивый, как ее отец — с нетерпением ждал ее
внизу, шагая взад-вперед по ковру, поглядывая на свои золотые наручные часы,
чтобы потом радостно улыбнуться, когда она наконец начнет спускаться по
лестнице в облаке легкого аромата духов...
Она закрыла глаза и мысленно унеслась в прошлое. Знаменитый
Скандал
Скьяпарелли в необычном, украшенном цветами и кружевом флаконе — как она
любила этот запах! Ее мать всегда пользовалась этими духами. Она
наклонялась, чтобы капнуть капельку духов за ушко дочери; их аромат
смешивался с запахом цветов, которые всегда стояли на ее туалетном столике и
ароматических смесей, которые регулярно присылала ей в Найроби лондонская
фирма
Крабтри-энд-Эвелин
. Посылки для ее матери приходили довольно часто,
отправленные и оплаченные ее деверем, Гарри Лайлом, который и на расстоянии
десяти тысяч миль заботился о ее удобствах.
Еще ребенком Фелисия не могла не заметить, что дядя Гарри изо всех сил
старался угодить ее матери, хотя отец ненавидел своего старшего брата и не
скрывал своего презрения к его подаркам, письмам и стопкам журналов, в
которых самые скандальные новости и слухи были отмечены собственной рукой
Гарри.
Когда ее отец и мать спорили о дяде Гарри, казалось, что они говорили о двух
разных людях: они были настолько разными, что она, будучи ребенком,
представляла себе, что существуют два Гарри Лайла. С годами любое упоминание
имени дяди Гарри способно было вызвать ссору в семье; когда такое
начиналось, Фелисия убегала в сад и пряталась под кустом цветущего красного
жасмина — поэтому ее очень удивило то, что после смерти матери отец отправил
ее домой в Лэнглит.
— Тебе будет лучше в Лэнглите, — печально сказал он ей с
выражением обреченности в голосе, хотя язык у него в последнее время начинал
слегка заплетаться еще до того, как прислуга накрывала стол к обеду. —
Твое место там.
Ну, в конце концов оказалось, что там ей все-таки не место — в отличие от
Порции, место которой было именно там. Иногда пребывая в плохом настроении,
Фелисия ловила себя на мысли, не было ли в этом какой-то закономерности. Эта
мысль неизменно пугала ее. Ее мать очень сблизилась с Гарри Лайлом, как
будто жалела, что вышла замуж не за того брата. Фелисия сама была любовницей
Гарри (другого слова она не находила) в течение шести лет; а теперь ее дочь
— тот самый ребенок, которым Гарри Лайл наградил ее и от которого тогда
заставлял ее избавиться — жила в Лэнглите и была очень к нему привязана.
Фелисия поежилась. Размышления о прошлом неизменно подводили ее к тому
моменту, когда Гарри Лайл узнал, что она беременна. Совершенно спокойно он
договорился, что ее положат в частную клинику на Парк-Лейн, но впервые в
жизни она воспротивилась и отказалась туда идти.
Даже спустя годы она не могла забыть ужас их ссоры, его гнев, боль, которую
причиняли ей его большие, сильные руки, сжимавшие ее запястья так крепко,
что у нее нарушалось кровообращение, тогда как он тряс ее с силой терьера,
расправлявшегося с пойманной крысой, останавливаясь лишь для того, чтобы
ударить ее то по одной щеке, то по другой, так что ее голова моталась из
стороны в сторону. Потом, потеряв надежду заставить ее поступить
благоразумно
— по его мнению, — он швырнул ее на кровать, схватил
подушку и начал ею душить ее. Он закрывал ей подушкой лицо до тех пор, пока
она не начала задыхаться; Фелисия отчаянно старалась глотнуть воздуха, она
похолодела от страха и дрожала от недостатка кислорода, не имея возможности
даже попросить пощады. В конце концов он все-таки убрал подушку.
После он уверял, что только хотел попугать ее, но Фелисия ему тогда не
поверила; не верила она этому и сейчас. Она видела выражение его глаз перед
тем, как он закрыл ей лицо подушкой. Он собирался убить ее, и только страх
перед последствиями, как она полагала, заставил его в последний момент
убрать подушку и покинуть комнату, впервые потерпев поражение.
Этому мгновению страха Фелисия была обязана своей жизнью. И Порция тоже,
потому что в тот день Гарри держал в своих руках две жизни. Все это
происходило в тихой комнате с видом на холмы близ Лэнглита, куда Фелисия в
смятении чувств вернулась на уик-энд и в то самое время, когда тетя Мод, без
сомнения, дремала после привычной дозы спиртного или сидела в кресле и,
надев на нос очки, пыталась вязать на спицах неловкими от постоянного
пьянства пальцами в красной гостиной этажом ниже, всего в каких-то двадцати
футах от места столь драматических событий.
— Фелисия! Поторопись, дорогая. Мы опаздываем.
— Иду, дорогой, — крикнула она в ответ, не сделав ни малейшей
попытки поторопиться.
Фелисия продолжала разглядывать свое отражение в зеркале, пытаясь решить,
правильно ли она выбрала тон помады. Это была уже шестая попытка. Она
решила, что такой оттенок красного подошел бы разве что для роли вампира в
голливудском фильме ужасов. Она стерла помаду и начала все сначала.
— Ради Бога, Лисия! Ты опоздаешь на свою собственную свадьбу, черт
возьми! — закричал Робби.
— Еще полминутки. — Она могла себе представить, как он нетерпеливо
ходит по холлу внизу, такой красивый в своем новом темно-синем костюме,
белой рубашке и светло-сером галстуке в клеточку, поминутно достает из
жилетного кармана золотые часы, которые она ему подарила, чтобы посмотреть,
который час, и определить сколько времени им потребуется, чтобы добраться до
Кэкстон-Холла. Какая жалость, что он не мог надеть черную визитку и брюки в
полоску, но в военное время такой костюм показался бы неуместным...
Милый Робби! — подумала она, как он торопится начать и побыстрее
закончить свадебную церемонию, которой они ждали почти десять лет —
вероятно, для того, чтобы вновь вернуться к размышлениям о постановке
Отелло
. Пусть подождет, черт возьми! — сказала она себе.
Как всегда, Фелисия начала одеваться с твердым намерением успеть вовремя, но
в последний момент передумала надевать серое платье от Молинье и начала
пробовать другие варианты. Она перемерила множество нарядов, но ни один ее
не устроил. Она уже оделась и разделась раз десять, дважды поменяла чулки,
успела испортить макияж, так что ей пришлось вновь заниматься своим лицом,
довела Элис, свою терпеливую горничную, до слез, и наконец поняв, что
безнадежно опаздывает, вернулась к первоначальному выбору. Закончив красить
губы, она осторожно облизнула их, рассматривая результат.
— Как я выгляжу, Элис? — спросила она горничную.
Элис не спеша вешала на плечики отвергнутые наряды, всем своим видом
показывая неудовольствие, при этом она шумно сопела — этот звук всегда
действовал Фелисии на нервы.
— Потрясающе, мисс, — мрачно сказала Элис.
Фелисия кивнула. Она и сама считала, что выглядит потрясающе, и ей вовсе не
нужно было никакого подтверждения, но Фелисия знала: чтобы извиниться перед
горничной за то, что она повысила на нее голос, достаточно было спросить ее
мнение.
Она закурила сигарету, опять облизнула губы кончиком языка, чтобы исправить
невидимый для всех, кроме нее самой, дефект.
— Ну я не знаю, — произнесла она наконец. — А ты не думаешь,
что эта помада слишком темная?
Выражение ужаса появилось на лице Элис при мысли, что Фелисия может начать
все сначала.
— Нет, нет, мисс! — воскликнула она. Она смущенно
помедлила. — Прошу прощения, мисс, осмелюсь заметить, что мистер Вейн
уже теряет терпение.
— Подождет, — сказала Фелисия. — Он ведь все равно не может жениться без меня, верно?
Элис опять засопела.
— Конечно, мисс.
Элис была сравнительно недавней находкой — фактически, подарком от Гарри
Лайла. Половина горничных Англии работали на военных заводах, получая
хорошие деньги, но землевладельцы, вроде Гарри, по-прежнему имели
достаточное количество сельских девушек, для которых служба у господ была
ступенькой наверх.
В последнее время Гарри начал разными способами проникать в жизнь Фелисии,
постепенно занимая место кормильца семьи. Он поставлял им не только слуг, но
бекон, яйца, цыплят, вино из своих погребов, давал Фелисии картины из своей
коллекции, чтобы она могла украсить ими стены своего дома, антикварную
мебель — все предметы роскоши, которые делают жизнь легкой, красивой,
удобной, и которые остаются для большинства людей недосягаемыми, как бы
много денег они ни имели. Она знала, что таким способом Гарри выражал свою
благодарность за то, что Порция теперь жила в Лэнглите, но под этим
скрывался более глубокий смысл — он хотел во что бы то ни стало
контролировать все и всех, кто был рядом с ним.
— Я готова, — сказала Фелисия, потом вспомнив, что Элис не знает о
ее окончательном выборе, добавила: — Подай серое платье.
Элис недовольно фыркнула.
— Оно же было самым первым, мисс.
— Я надену его еще раз. Может быть, теперь я буду чувствовать себя в
нем несколько иначе.
Она встала и, подняв руки над головой, постояла немного, как ныряльщица
перед прыжком в воду, пока Элис надевала на нее комбинацию, а потом платье.
За многие годы Фелисия привыкла, что ее одевают — во время работы в кино это
было не только привычным, но и необходимым, учитывая сложность костюмов, в
которых ей приходилось сниматься. Она стояла неподвижно, пока Элис
расправляла на ней складки жемчужно-серого шелка.
Фелисия купила это платье в 1937 году во время поездки в Париж. Тогда Робби
пошел с ней в салон Молинье, примостился на хрупком стуле с бархатным
сиденьем, которые, казалось, специально ставили во Франции в модных салонах
и вестибюлях гостиниц, чтобы помешать тому, кто весил более сорока
килограммов, присесть отдохнуть, и смотрел, как она примеряет платье за
платьем. Робби просидел так полдня, оставаясь в прекрасном настроении,
весело болтая, иногда наклоняясь к Фелисии, чтобы потихоньку поцеловать ее
или шепнуть нежное слово.
Он был таким милым в тот день, идеальным влюбленным, с удовольствием
сопровождавшим ее, когда она покупала одежду, и с нетерпением ждавшим
возвращения в отель —
Ритц
, кажется, — чтобы заняться любовью...
Она почувствовала, как ее глаза наполнились слезами при мысли о том, что тот
же самый человек ждет ее внизу, нетерпеливо меряя шагами холл, расстроенный
тем, что свадебная церемония отнимет целых два часа его драгоценного
времени! Он больше не рассказывал забавных историй, не шутил с ней, и
кажется, вообще не стремился остаться с ней наедине. Даже сегодня, в такой
день, он проснулся задолго до нее, почитал
Таймс
, просмотрел почту,
позвонил Сесилу Битону насчет костюмов к
Отелло
, потом Бобби Лонги
относительно декораций и хореографу Билли Софкину о постановке танца,
который он хотел включить в спектакль... Если бы он играл роль жениха на
сцене, насколько удачнее он сыграл бы ее!
Снаружи раздался вой сирены, потом где-то высоко над головой тяжело загудел
самолет-снаряд V-1. Элис засопела еще громче, нервно сжимая в руке носовой
платок.
Этот гул напомнил Фелисии бухту Иден-Рок, где у причала стояли шикарные
моторные лодки с невыключенными двигателями; их низкий монотонный звук
связывался у нее с продолжительными застольями под навесом в окружении
цветов...
Потом раздалась серия коротких взрывов, когда зенитки открыли огонь;
задребезжали стекла в окнах — и совершенно неожиданно наступила зловещая
тишина.
— О Боже! — простонала Элис. Это был момент, которого боялся
каждый. Когда двигатель V-1 замолкал, самолет-снаряд начинал падать, сначала
медленно, планируя на своих маленьких уродливых крыльях, потом резко
устремлялся вниз и взрывался от удара о землю. Одного такого снаряда было
достаточно, чтобы уничтожить целый квартал домов, а пятнадцати или двадцати
секунд между отключением двигателя и взрывом было мало, чтобы спрятаться в
убежище — в лучшем случае, при желании можно было прочитать молитву, но у
Фелисии такого желания не было.
— О, замолчи, Элис, — отрывисто сказала она. — Это где-то
далеко.
— Слушаюсь, мисс. — Элис закатила глаза, как испуганная лошадь, но
она больше боялась не угодить Фелисии, чем быть разорванной в клочья
немецкой бомбой, поэтому продолжала расправлять складки платья своей
хозяйки, беззвучно шепча молитвы. Раздался взрыв такой силы, что от него
захватило дух — очевидно, снаряд разорвался совсем близко. Шторы
всколыхнулись, весь дом, кажется, подпрыгнул и потом опустился на землю,
посуда попадала и разбилась вдребезги. За окном все почернело от дыма и
обломков; вдалеке завыла сирена скорой помощи и раздались свистки
полицейских, потом послышались первые крики раненых.
— Ну что я тебе говорила? — раздраженно сказала Фелисия.
Как все в Англии, она была по горло сыта войной, а самолеты-снаряды стали
последней каплей, переполнившей чашу терпения; они свидетельствовали о том,
что смерть превратилась в чисто механическое явление, и в самолете уже был
не нужен летчик, чтобы сбрасывать бомбы. И это в 1944 году, думала Фелисия,
ты сидишь в своей ванне, в которой на четыре дюйма налито теплой воды, с
крохотным кусочком мыла, дрожишь от холода и ждешь, когда тебе на голову
упадет бомба и разнесет тебя на мелкие кусочки.
Робби, то ли интуитивно, то ли сам разделяя общее мнение, почувствовал
изменившееся настроение публики. Люди уже не хотели, чтобы их вдохновляли на
подвиги. Интерес к патриотическим пьесам пропал — никто больше не хотел
смотреть
Генриха V
, не хотели слышать:
О Англия! Ты дивный образец
величия душевного!
— вместо этого все жаждали любви, страсти, высоких
чувств, чего угодно, только не упоминания о войне и духе патриотизма.
Выбор
Отелло
оказался гениальной находкой, потому что эту пьесу никак
нельзя было связать с современной ситуацией или найти в ней параллель с
Гитлером и военной обстановкой. В эпоху, когда хладнокровно убивали миллионы
людей, интерес прессы и общественности вновь обратился к тем, кто погибал за
любовь — и доказательством тому должен был служить Отелло...
Дрожащими руками Элис надела шляпку на голову Фелисии и приколола ее к
волосам. Приятель Бобби Лонги создал эту модель специально для свадьбы; во
время войны мода в основном касалась шляп, на которые требовалось лишь
несколько лоскутков ткани и не нужно было тратить карточки, выдававшиеся на
одежду. Перед войной никто не хотел носить шляпы; теперь они стали очень
модными, и чем необычнее и экстравагантнее, тем лучше. Эта шляпка была
именно такой: игривой, вызывающей и — честно сказать — смешной; что-то вроде
тюрбана из серых кружев и бархата, на котором был укреплен султан из перьев,
приколотый сбоку бриллиантовой брошью, той самой, что подарил Фелисии Чарльз
на первую годовщину их свадьбы.
Она чувствовала, что Робби, вероятно, уже дошел до точки кипения. Без
сомнения, он давно высчитал точное количество времени, необходимое им, чтобы
добраться до Кэкстон-Холла, и даже добавил пять-десять минут на всякий
случай. Все же даже делая поправку на это, Фелисия понимала, что не может
больше задержаться ни на минуту.
— Ну, ладно, сойдет, — пробормотала она то ли себе, то ли Элис.
У Элис был удрученный вид.
— О мисс, вы выглядите прекрасно как никогда, — сказала она и
опять засопела, но на этот раз потому что глаза у нее были на мокром
месте. — Это, должно быть, такой счастливый день для вас, мэм, только
вы почему-то совсем не рады.
Самое ужасное, подумала Фелисия, что эта глупая женщина с ее постоянным
сопением была права. Она действительно не испытывала радости. Ей вовсе не
хотелось, чтобы кто-то называл ее
миссис Вейн
или даже
леди Вейн
, если
до этого дойдет, хотя она подозревала, что это все же случится и очень
скоро. Она не могла избавиться от мысли, что их брак был своего рода платой
за рыцарское звание, которое должен был получить Робби, и несмотря на то,
что он все отрицал, ему ясно дали понять: не будет свадьбы, не будет и
дворянства.
Фелисия тряхнула головой. Какие неподходящие мысли приходят ей в голову в
день свадьбы, тем более что она не имела права так думать. Много лет она
хотела выйти замуж за Робби, но постепенно свыклась с мыслью, что это
станет, возможно, очень не скоро. Она знала, чего Робби хотел больше всего —
собственных детей и семью, вроде той в которой он сам вырос, только без
бедности и страданий, омрачавших его детство, и Фелисия не решалась ему
сказать, что этого никогда не будет, утешая себя тем, что раз они не могут
пожениться, то нет необходимости говорить правду.
Если Робби должен был узнать правду, то у нее была сотня возможностей
сделать это раньше, или по крайней мере, вчера. Через несколько минут они
обменяются кольцами, и уже будет поздно что-либо говорить без того, чтобы не
разрушить их брак. Конечно, он может так ни о чем и не узнать; у него нет
причин подозревать, что в этом замешано что-то иное, кроме воли
...Закладка в соц.сетях
