Жанр: Любовные романы
Окрась это в черное
...вонзается мне
в грудь. Холодная острота. Я не разжимаю пуки на ее горле. Она бьет еще раз.
И еще раз. Кровь хлещет из раны, забрызгивая и ее, и меня. Я закрываю глаза
и наслаждаюсь иллюзией, что это не она, что это моя возлюбленная снова и
снова погружает мне в сердце нож. Страх, излучаемый ею, пока я медленно
выдавливаю из нее жизнь, — одно из лучших моих переживаний последних
лет. Со стоном экстаза я держу в ладони ее смертный крик.
Я открываю глаза, наполовину надеясь увидеть перед собой лицо моей
возлюбленной, искаженное смертью. Но вижу только мертвую шлюху, и между
крашеными губами высунулся черный распухший язык. Очки сползли и повисли на
одном ухе. Глаза мертвой проститутки — красные от лопнувших сосудов —
пялятся из орбит, как у чудовищного насекомого. С отвращением я отбрасываю
от себя труп.
Потом до меня доходит, что нож все еще торчит у меня в груди. Я гляжу вниз,
на рукоять, выступающую из ребер. Белая шелковая рубашка стала цвета
портвейна. Усмехаясь себе под нос, я вытаскиваю лезвие.
Снова закрываю глаза и вижу, как моя любовь выслеживает свою дичь, двигаясь
как пантера, и глаза ее горят в темноте. Она хочет меня. Эманация страсти
окружает ее темным нимбом. Но ей желанны не мое прикосновение, не мой
поцелуй, не мое семя. Нет, желает она лишь одного: моей смерти.
Глядя в ее зеркальные глаза, я познаю страх и радость.
Так прекрасна. Так смертоносна.
И я замираю в благоговении перед ней, моим прекрасным, моим смертоносным
шедевром.
Не то же ли испытал Пигмалион, когда Галатея шагнула с пьедестала? Конечно,
ему не приходилось беспокоиться, чтобы его создание не погналось за ним по
всей мастерской с молотком и резцом, желая его убить. А она при последней
нашей встрече была близка к этому, очень близка. За семьсот лет своего
существования много мне пришлось перенести увечий, в том числе ампутации, но
те раны, что нанесла она, останутся со мной навеки.
Она развалила мне лицо серебряным ножом. И это было наслаждением.
Я касаюсь шрама, который стягивает правую сторону лица в гримасу шута, и
думаю о моей роковой красавице. Закрывая оставшийся глаз, я вижу ее перед
собой, нагую только в мантии силы, что светится вокруг нее как гнилушка или
блуждающий огонек, и шрам на сердце начинает вибрировать.
Боги Тьмы Внешней, помогите мне — я люблю ее.
И вот почему я должен уничтожать ее. Снова. И снова. И снова. Пока не буду
уверен, что смогу заставить себя сделать это в действительности.
Из журналов сэра Моргана, Лорда Утренней Звезды.2
Вильям Палмер вынырнул из сна, как ныряльщик из моря: ловя ртом воздух.
Он лежал навзничь, уставясь в растресканную штукатурку потолка, не видя ее,
и последние капельки сна уплывали тем временем из уголков глаз.
Сон. Слава Богу, всего лишь сон. Снова ему приснился этот дом. Приснилась
Западня Призраков
.
Здание построил в начале века одаренный, хоть и безумный архитектор, и
построил так, чтобы спастись от мстительных призраков своей убитой семьи.
Это было сумасшедшее нагромождение комнат без окон, глухих лестниц, потайных
ходов и прочих горячечных фантазий, слепленное на принципах неевклидовой
геометрии, чтобы сбить с толку и дезориентировать и мертвых, и живых. Для
того, кто, подобно Палмеру, обладал псионическими способностями выше обычных
человеческих, этот дом был ментальным аналогом смоляных ям Ла-Бреа.
Почти три года назад Палмер заблудился в
Западне Призраков
, отданный на
милость мертвых, что скитались по ее залам. Попал он туда в поисках своей
напарницы и возлюбленной, Сони Блу — женщины, которая научила его, как
овладеть своими парапсихическими способностями, а потом втянула в свою войну
с мастером вампиров Морганом.
Он уцелел в ту ночь в
Западне Призраков
, но только чудом. На его глазах
дом ужасов рухнул в пламени, навсегда отпустив своих пораженных вечным
проклятием обитателей.
Западня Призраков
перестала существовать в реальном
мире, но осталась в мозгу Палмера, став театром его кошмаров.
Сейчас он пялился на потолочный вентилятор, медленно месивший лопастями
тяжелый и влажный воздух. Наверняка духота и жара добавили что-то к
приснившемуся кошмару. В комнате было действительно душно, но в этом году
комары совершенно озверели, и невозможно было спать в гамаке на террасе.
Палмер сел, откинув промокшие от пота простыни. Сейчас ему снова не заснуть
— а если заснуть, то не сразу. Он спустил ноги с кровати и со стоном встал,
мельком поймав взглядом свое отражение в зеркале напротив. Рассеянно тронул
рукой ритуальную татуировку через всю грудь. Это был узор майя, и нефритовые
серьги, растягивающие мочки ушей, тоже принадлежали этой культуре. Такие
серьги носили люди из Дома Повелителей Ягуаров.
Палмер не верил в послежизненную регрессионную терапию, каналирование,
космических братьев и прочую чушь новой эры. Просто так случилось, что он
оказался перевоплощением индейца майя доколумбовых времен. В прошлой жизни
он был одним из шестипалых царей-волшебников Хан Балам, в своем уродстве
видевших знак божественности. Еще он был частным детективом на покое,
прощенным правонарушителем, телепатом и владельцем успешного экспортного
предприятия.
Палмер двинулся в сторону холла и застыл, когда что-то размеров и формы
большого тарантула вылетело из-за двери. Потом вздохнул с облегчением,
увидев, что это было — мумифицированная шестипалая рука, отрезанная у
запястья.
— Слушай, Лефти, ты меня так до инфаркта доведешь! — буркнул
Палмер, чуть поддев ногой отрезанную кисть. За эти годы он привязался к
жутковатой реликвии. В этом даже не было ничего странного — в конце концов,
она когда-то принадлежала его предыдущему воплощению.
Он босиком прошлепал по коридору в одних трусах. Лефти засеменила за ним,
как верная собачка. Возле детской Палмер остановился и приоткрыл дверь —
тихонько, чтобы не разбудить Лит.
Вообще-то это уже не детская, — подумал он про себя, и уже не в первый
раз. — Ребенок слишком вырос
.
Не сразу он заметил девочку среди мягких зверушек и кукол, которых она
натащила с собой в кровать, но увидел ее волосы — темные и блестящие, как
соболиный мех, выглядывающие между Тряпичной Энн и Медведем Паддингтоном.
Девочка что-то неразборчиво промямлила во сне.
Скоро ей надо будет покупать новую одежду. Из купленной месяц назад она уже
выросла, набрав три дюйма буквально не по дням, а по часам. Палмер глянул на
дверцу шкафа, где отмечал рост Лит, посмотрел на убегающие вверх карандашные
отметки с указанием даты и возраста. При последнем измерении рост Лит был
пять футов и один дюйм. Неплохо для ребенка, которому еще нет трех лет.
Одна из теней в ногах кровати отделилась от других и двинулась к Палмеру.
Вдруг вспыхнули две золотистые точки примерно на высоте человеческих глаз.
— Не волнуйся, Фидо. Все в порядке, я просто проверял, — шепнул
Палмер.
Сгорбленная фигура, похожая на груду грязного белья, которой придали форму
человека, тупо кивнула и вернулась к своему безмолвному бдению. За два с
половиной года, проведенных в обществе серафима, Палмер так и не понял, что
думает это создание — и думает ли оно вообще. Оно явно было назначено
охранять Лит, но никогда не пыталось общаться с Палмером — по крайней мере
на понятном ему уровне.
С удовлетворением убедившись, что все под контролем, Палмер продолжил ночной
обход. Остановился у двери во дворик, выложенный дорогой испанской плиткой,
с маленьким трехкаскадным фонтаном, который все время что-то журчал, будто
разговаривая сам с собой.
Палмер вышел наружу. Влажная юкатанская ночь не принесла облегчения — будто
самая большая в мире псина обдала Палмера своим дыханием. Он утер пот со лба
и верхней губы, вглядываясь в монолит неба.
Где ты?— мысленно шепнул он в ночь.
Звук радиоприемника, принимающего одновременно тысячу станций, заполнил его
голову. Какие-то звучали мощно, другие еле слышно. Некоторые вещали на
понятных ему языках другие нет. Были голоса сердитые, были грустные и
счастливые — но почти все спутанные. Сигналы размывались и накладывались,
взлетали и исчезали.
Где ты? Он усилил собственный сигнал, надеясь прорваться сквозь гул приглушенных
голосов, забивших эфир. На этот раз он получил ответ — далекий и искаженный,
но все же узнаваемый голос.
Я
здесь. В Новом Орлеане. Он улыбнулся при звуке ее голоса в мозгу. Хотя она и не видела улыбки, зато
почувствовала.
Когда ты вернешься? Скоро. Но тут есть кое-какая работа. Я скучаю по тебе. И я по тебе. -Она улыбнулась, и он это ощутил.
Есть
успехи? Никаких его следов пока что, но интуиция мне подсказывает, где он
может скрываться. Как Лит? Нормально. Я так думаю. Рада слышать, что все в порядке. Сейчас мне пора... Соня? Соня, нам надо поговорить... Соня? Ответа не было, лишь щелканье и шелест миллионов разумов, бормочущих в
пустоте.
Вынуждена отдать этому мертвецу должное: умение казаться человеком от него
топором не отодрать. Он отлично выучил, какие жесты и интонации скрывают
факт, что его внешний лоск маскирует не поверхностность, а полное отсутствие
чего-либо человеческого.
Я много видала таких, кому он сейчас подражает: бледных вальяжных
интеллектуалов, гордых своей утонченностью и знанием, умением быть
в
курсе
, оттачивающих свое остроумие на других. Как тот вампир, что сейчас их
изображает, они существуют за счет жизненной силы других. Разница лишь в
том, что вампир в этом смысле честнее.
Я пробираюсь в бар, тщательно закрывая себя от видения юного мертвеца — как
физически, так и ментально. Еще рано моей добыче меня учуять. Я слышу, как
вампир несколько в нос обсуждает заслуги разных художников.
— Честно говоря, я считаю использование этого фотомонтажа
непростительной банальностью. На выставке Олана Миллза я видел и получше.
Интересно, у кого вампир стянул эту фразу. Мертвец его силы не придумывает
метких фраз и остроумных замечаний сам. Если большую часть сознательной
энергии забирает необходимость не забывать дышать и моргать, то тут не до
блестящих словесных изысков. Это все — защитная окраска, вроде
перевоплощения Питона Монти.
Должно пройти еще лет десять — двадцать, пока вампир, одетый в черный шелк и
кожу, с египетским крестом из нержавейки в одном ухе и с кристаллом в левой
ноздре научится направлять энергию на что-то, помимо поддержания своей
внешности. Но я сильно сомневаюсь, что этому мертвецу представится такой
шанс.
Махнув рукой бармену, я заказываю пиво, а в ожидании его смотрю на себя в
зеркале за стойкой. Случайный наблюдатель вряд ли даст мне больше двадцати
пяти лет. Потертая кожаная куртка, футболка с
Серкл Джеркс
в пятнах,
линялые джинсы, зеркальные очки и темные волосы, увязанные в петушиный
гребень, — обыкновенная девчонка
Поколения X
. Никто и не заподозрит,
что на самом деле мне сорок.
Я засасываю холодное пиво — это моя защитная окраска. На самом деле я могу
выпить его три ящика без видимого эффекта. Оно на меня больше не действует.
И водка тоже. И кокаин. И героин. И крэк. Я все это пробовала в таких дозах,
что вся олимпийская команда США угодила бы в морг, но без толку. Только один
наркотик теперь меня заводит. Только он может дать приход.
И это — кровь.
Да, этот мертвец мог бы обдурить другого вампира. Но не в этот раз.
Я задумчиво рассматриваю свою дичь. Вряд ли этот фраер доставит мне много
хлопот. Сейчас я легко с ними справляюсь.
И уж точно справлюсь с неживой мелочью, у которой еще не развились
псионические мускулы. У таких типов хватает, конечно, месмерических
способностей, чтобы задурить мозги людям, оказавшимся рядом, но вряд ли на
что другое. По сравнению с моими способностями у этого пожирателя искусства
просто пугач с горохом. Но проявлять самоуверенность — не мудро. Лорд Морган
выбросил меня в такой же небрежной манере, а сейчас у него половины лица
нет. Самодовольство наказуемо.
Я перевожу зрение в спектр Притворщиков и изучаю истинное обличье вампира.
Интересно, эти вот околохудожественные кретины, столпившиеся возле своего
гуру и кивающие, как марионетки, внимали бы его откровениям с той же
жадностью, если бы знали, что кожа у него имеет цвет и текстуру истлевшей
скатерти? Что губы у него черные и высохшие, и не по размерам разросшиеся
клыки скалятся вечной ухмылкой мертвой головы? Да нет, побросали бы свое
дешевое пойло и в панике разбежались бы кто куда, а городская утонченность
вместе с напускной скукой сменились бы честным и старомодным ужасом,
выплеснувшимся прямо из обезьяньей подкорки.
Людям в повседневной жизни нужны маски, даже среди своей породы. Им и
невдомек, что эта зависимость от искусственности и притворства дает
великолепное укрытие хищникам. Хищникам вроде того вампира, что сейчас
притворяется эстетом. Хищникам вроде меня.
Я сжимаю в кармане рукоятку ножа. Полночь! Время сбрасывать маски!
— Гм, простите?
Я поворачиваюсь чуть слишком резко, слегка удивляя молодого человека,
который стоит рядом. Я так увлеклась своей добычей, что не заметила его
приближения. Оплошность. Непростительная промашка.
— Да, в чем дело?
Молодой человек мигает, несколько обескураженный резкостью моего голоса.
— Я, гм, хотел спросить, э-э, могу ли я вас угостить?
Я автоматически сканирую его, но никаких признаков Притворщика не
обнаруживаю. Природный стопроцентный лох. Он выше меня на пару дюймов,
светлые волосы забраны в хвост. В правом ухе у него три кольца и еще в левой
ноздре одно. Несмотря на весь этот металл, он довольно красив.
Я не нахожу слов. Не привыкла я, чтобы ко мне обращались обычные люди. От
меня исходит слабая парапсихическая энергия, которая почти у всех людей
вызывает беспокойство или неприятие. Говоря языком профана: люди либо меня
боятся, либо на дух не выносят.
— Я...я...
Краем глаза я гляжу в сторону. А, черт! Этот гад уже действует, выводит
одного из загипнотизированных почитателей.
— Я понимаю, что это очень тупой подход, — говорит человек,
смущенно улыбаясь. — Но я вот увидел вас через зал и просто хотел
познакомиться. Позвольте мне вас угостить.
Вампир выводит из зала свою добычу, широко улыбаясь и продолжая рассуждать об искусстве постмодерна.
— У меня тут срочное дело — но я сейчас вернусь! Обещаю! Вы никуда не
уходите!
И я бросаюсь в погоню за намеченной добычей.
Я сканирую автостоянку в поисках следов вампира и молюсь, чтобы не было уже
поздно. Когда вампир отобьет человека от стада, дальше он действует быстро.
Я это помню по пережитому в руках сэра Моргана — той дохлой сволочи, что
преобразил меня самое.
Вампир и его добыча сидят на заднем сиденье серебристой
БМВ
с густо
тонированными стеклами, их силуэты движутся, как тени в аквариуме. Времени
терять нельзя, придется рисковать, что меня обнаружат.
Тот, кто притворялся эстетом-гомосексуалистом, неподдельно удивляется, когда
мой кулак пробивает заднее стекло, засыпая машину осколками. Он вызывающе
шипит и обнажает клыки, оборачиваясь ко мне. Жертва сидит рядом с ним,
недвижная, как манекен, глаза бессмысленны, ширинка расстегнута. Член торчит
оттуда, дрожа как камертон.
Я хватаю вампира за ворот шелковой рубашки и выдергиваю через разбитое
стекло. Он лягается и вопит. Человек даже глазом не моргнет.
— Кончай верещать! — рычу я, выбрасывая вампира на гравий
стоянки. — Быстро с этим закончим, пацан, а то у меня свидание на мази!
Вампир бросается на меня, согнув когти и выставив клыки. Я встречаю
нападение, выкидывая лезвие ножа из рукояти. Серебро клинка входит в грудь
вампира, и мертвая тварь визжит от боли, повисает у меня на кулаке и бьется
в судорогах — его нервная система реагирует на яд серебра.
Присев, я быстро отделяю голову вампира от туловища. Когда я достаю ключи от
машины, тело уже начинает разлагаться. Открыв багажник, я быстро закидываю
туда распадающиеся останки вампира, сначала положив ключи в карман его
штанов.
Потом оглядываюсь. Это чудо, но ни одного свидетеля на темной стоянке нет.
Обойдя машину, я вытаскиваю оттуда человека, так и не вышедшего из транса.
Он стоит, прислонившись к бамперу как пьяный, глаза его блуждают, щеки
обвисли. Член свисает из штанов, как сдутый воздушный шарик. Я беру человека
двумя пальцами за подбородок и поворачиваю лицом к себе.
— Этого не было. Ты вообще не выходил из бара ни с кем. Это ясно?
— Н-ничего не было.
— Прекрасно! Теперь иди в бар и веселись. Да, только засунь это обратно
в штаны. Ты же не хочешь, чтобы тебя загребли за непристойное поведение?
Голова еще гудит, когда я возвращаюсь в бар. Хочется думать, что это эйфория
после боя. Адреналин еще струится в крови, обостряя восприятие и создавая у
меня чувство, что я создана из молний и фибергласа. Не такое сильное
ощущение, как от крови, но все равно приятно.
Меня кто-то толкает в спину, и я оборачиваюсь. Это незаметная женщина с
мышиными волосами и нахмуренным лицом. Я останавливаюсь, рассматривая
шизофрению, окружающую эту женщину как нимб мученика. Она в это время
обдумывает, как бы сейчас вернуться домой, заколоть престарелых родителей
каждого в своей кровати, а дом поджечь. Мысль не новая. Нахмуренная вдруг
краснеет, сутулится, опускает голову и спешит прочь, будто обнаружив, что
ходит голая во сне. Я пожимаю плечами и высматриваю молодого человека, что
заговорил со мной.
Да брось ты, он тебя давно забыл и нашел себе на вечер другую
чувиху. Мне удается сдержаться и не дернуться, услышав в голове голос Другой. Почти
всю ночь мне повезло прожить без ее комментариев.
Он, оказывается, ждет меня у бара. Последний раз осмотревшись, нет ли на мне
крови или других красноречивых следов, я подхожу.
— Вы не передумали меня угостить?
Он улыбается с неподдельным облегчением.
— Вы вернулись!
— Разве я не говорила, что вернусь?
— Да, говорили. — Он снова улыбается и протягивает руку. —
Наверное, я должен был бы представиться. Джад.
Я принимаю руку и улыбаюсь, не разжимая губ.
— Рада познакомиться, Джад. Меня зовут Соня.
— Какого черта вы тут делаете?!
Джад резко перестает улыбаться, глаза его смотрят куда-то за мое правое
плечо. Я поворачиваюсь. Почти нос к носу со мной стоит молодая женщина в
облегающем платье, чулках-сеточке и с избытком косметики на лице. Психоз
обволакивает ее, как околоплодный пузырь — новорожденного младенца.
Джад вздыхает, закрыв глаза.
— Послушай, Китти, все кончено! Живи своей жизнью, а мне дай жить
своей.
— Ах вот как ты заговорил? А я помню, как ты по-другому пел! Что
всегдабудешь меня любить! Думал, я такая дура, что
поверю?
От злости пузырь на лице Китти приобретает забавный сиреневый оттенок,
переливаясь, как лавовая лампа.
— Так вот, не выйдет, сукин ты сын! А это кто — твоя новая шлюха?
Она бьет меня ладонью в плечо — оттолкнуть прочь от Джада. Я перехватываю ее
запястье — осторожно, чтобы не сломать на глазах у Джада.
Да отломай ты ей лапу, этой психованной! -мурлычет
Другая. —
Поделом ей будет! —Не трогай меня, — говорю я голосом холодным и
плоским, как меч плашмя.
Китти пытается вырвать руку.
— Я тебя, сука, еще и не так трону! Ты к моему парню не лезь! Отпусти,
сказала!
Она пытается вцепиться мне в лицо свободной рукой, но безуспешно — я и
вторую руку перехватываю, заставляя Китти взглянуть мне в лицо. Она бледнеет
и перестает вырываться. Я знаю, что она видит меня — по-настоящему видит,
кто я. Воспринимать Реальный Мир и тех, кто его населяет, умеют люди только
трех типов: сенситивы, пьяные поэты и сумасшедшие. Китти явно относится к
последней категории.
Я выпускаю ее. Она потирает запястья, не сводя с меня глаз. Потом открывает
рот, будто хочет что-то сказать, но поворачивается и убегает, чуть не падая
на высоких каблуках.
Джаду неловко.
— Извините, что так вышло. Китти — девушка со странностями. Мы жили
вместе какое-то время, но она была невероятно ревнива. Когда я больше не мог
выдержать, я от нее ушел. С тех пор она меня выслеживает. Двух моих
последних подруг она отпугнула.
Я пожимаю плечами:
— Меня напугать не просто.
Он меня не боится. И склонности к саморазрушению, которая привлекает людей к
таким, как я, в нем тоже не заметно. Он не мотылек, манимый моим темным
огнем, и не ренфилд, который ищет хозяина. Обыкновенный хороший парень,
которому я показалась физически привлекательной. Меня интригует новизна этой
обычности.
Он несколько раз ставит мне выпивку, которую я поглощаю без всякого эффекта.
Но в его обществе у меня
действительнослегка кружится
голова. Чтобы меня приняли за желанную женщину, за человека — это просто
лестно. Тем более что я давно уже о себе такими словами не думаю.
Потом мы идем танцевать, вливаясь в плещущую толпу. В какой-то момент я
замечаю, что смеюсь — смеюсь от души, обхватив Джада рукой за талию. И тут
он наклоняется и целует меня.
Я едва успела убрать клыки, когда его язык нашел мой. Обняв его и второй
рукой, я тяну его к себе, прижимаюсь к нему. Он подается мне навстречу, его
эрекция трется о мое бедро как ласковый кот. И тут я понимаю, что хочу
знать, какова на вкус его кровь.
И отталкиваю Джада с такой силой, что он отшатывается на пару шагов, чуть не
сев на задницу. Я трясу головой, будто стараюсь вытряхнуть воду из ушей, и
из груди у меня поднимается стон.
— Соня?
На его лице недоуменное, обиженное выражение.
Я
вижу,как манит меня его кровь из-под кожи: вены
синие, артерии пульсируют алым. Повернувшись спиной, я убегаю прочь из бара,
опустив голову. Плечом проталкиваюсь сквозь скопление танцоров, они
разлетаются, как мелкие кегли. Кто-то кричит мне вслед ругательства, кто-то
даже плюет в мою сторону, но я глуха к их злобе, слепа к их презрению.
Только оставив между собой и баром пару кварталов, я замедляю шаг и
приваливаюсь к двери какого-то подъезда. Гляжу на собственные трясущиеся
руки, будто на чужие.
— Он мне понравился. Он мне честно понравился, и я хотела... хотела...
От одной этой мысли горло перехватывает рвотным спазмом.
Любовь,
ненависть — какая разница? Кровь — это жизнь, чья бы она ни была. —Только не так. Никогда я не возьму кровь у того, кто
этого не заслужил.
Ах, какие мы особенные! —Заткнись, зараза!
— Соня?
Автоматически я прижала его к стене, предплечьем придавив трахею, и только
потом узнала. Джад вцепился в мою руку, и глаза у него лезут из орбит.
— Я хотел... извиниться... — хрипит он.
Я отпускаю его.
— Нет, это мне надо было бы извиниться. И больше, чем ты думаешь.
Джад оглядывает меня с уважением, потирая горло, но в его глазах все еще нет
страха.
— Понимаешь, я не знаю, что я такого сказал или сделал, что ты так
вспыхнула...
— Тут дело не в тебе, Джад, поверь мне.
Я поворачиваюсь и ухожу, но он спешит за мной.
— Слушай, здесь за углом есть кафе, открытое всю ночь. Может, зайдем и
все обсудим?
— Джад, оставил бы ты меня в покое. Для тебя будет гораздо лучше просто
меня забыть.
— Как можно забыть такую девушку?
— Проще, чем ты думаешь.
Он шагает рядом, отчаянно пытаясь заглянуть в глаза.
— Ну, Соня! Послушай... Может, ты хоть посмотришь на меня?
Я резко останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, надеясь, что за зеркальными
очками он не сможет прочесть выражение моих глаз.
— Вот этого тебе меньше всего надо было бы.
Джад вздыхает и вынимает из кармана листок бумаги.
— Ты действительно странная, тут без сомнения! Но ты мне нравишься, и
не спрашивай почему — сам не знаю. — Он царапает что-то на листке и
сует его мне в руку. — Вот, возьми мой телефон. Просто позвони, ладно?
Я зажимаю листок в кулаке.
— Джад...
Он поднимает руки ладонями ко мне.
— Вот — ничего в руках, ничего в рукавах. Честное слово. Только
позвони.
Я улыбаюсь неожиданно для себя самой.
— Ладно, позвоню. А сейчас я пойду, хорошо?
Когда на следующий вечер я оживаю, то нахожу в кармане смятый листок с
телефоном Джада. Сидя на старом матрасе, который служит мне кроватью, я
долго рассматриваю цифры.
Вчера я проверила как следует, что Джад за мной не следит. Гнездом мне
сейчас служит квартира на чердаке старого склада неподалеку от Французского
квартала. Помимо моей лежанки, в ней имеется еще деревянный шкаф, пара
сту
...Закладка в соц.сетях
