Жанр: Любовные романы
Окрась это в черное
...вилось. Он был
единственной настоящей любовью Синди. Они познакомились девять месяцев назад
на свадьбе у друзей. Она была подружкой невесты, а он разливал напитки.
Теперь же они жили в одной квартире в Верхнем Вест-Сайде. И все друзья
завидовали их отношениям.
— Вы, ребята, отлично друг другу подходите.
— Никогда не видели такой счастливой пары.
Даже незнакомые восхищались. Обычно Сэм был с ней предупредителен,
внимателен и нежен, но сегодняшний вечер оказался исключением. Серьезным.
Почему-то Сэм был в дурном настроении и сидел у телевизора, тянул пиво банку
за банкой и ничего почти не говорил — только бурчал что-то обидное насчет ее
веса, ее вкуса в выборе друзей и одежды и насчет ее умственных способностей.
Пару раз она поймала на себе его взгляд — довольно-таки неприятный. Стоя
возле мойки и перемывая тарелки, Синди задумалась о своих отношениях с
Сэмом. Он был кое-как перебивающимся актером, она работала в инвестиционной
компании. Синди была на семь лет старше. Фактически они жили на ее зарплату,
поскольку Сэм подрабатывал официантом, чтоб иметь возможность принять любую
работу, если агент предложит. Хотя оба они работали по восемь часов, Синди
как-то находила время мыть посуду, заниматься стиркой и прибирать в доме. И
чем больше она сейчас об этом думала, тем обиднее ей становилось. Это он все
нарочно.Наверняка он бросит ее ради какой-нибудь
молоденькой вертихвостки, если его карьера пойдет на взлет. Синди затянулась
так, что дым чуть не из ушей пошел, и бросила в мыльную воду вилки и ножи.
Церковь Отца Нашего Искупителя Отец Игнатий закрыл глаза и помолился, чтобы видение исчезло. Святым
полагаются видения — по крайней мере так говорится в Библии. Но видение,
поразившее отца Игнатия, было далеко не духовного свойства.
Мать сидит на кресле у окна, обмахиваясь веером и глядя сквозь ситцевые
занавески на улицу, где они когда-то жили — на Адовой Кухне. Потеет и
обмахивается. Потеет и обмахивается. Платье распахнулось, обнажив массивные
груди. Потеет и обмахивается. Потеет и обмахивается. И глядит на улицу,
будто его и в комнате нет. Потом подбирает юбки выше бедер и, не отрывая
глаз от улицы, трет то, что у нее между ногами. В комнате пахнет зверями.
Она дергается и стонет, будто сделала себе больно. Потом глядит прямо на
отца Игнатия и улыбается голыми деснами — челюсти не вставила. Матери
семьдесят два года.
Соня оседлала Другую, колотя ее затылком о черный лед. Ветер бессловесно
визжал в ушах, пролетая над замерзшим полем. Никогда еще в жизни Соня не
была так счастлива. Никогда еще не удавалось настолько дать себе волю, снять
все запреты. И это было
хорошо,как у стайера, у
которого тело перешло за грань простой усталости. Это было ощущение свободы,
отделения от места и времени, от собственной личности. Было только здесь и
сейчас.
Другая зарычала и полоснула ее острыми когтями, разорвав Соню от горла до
паха. И мрачно захихикала, когда Соня неловко стала засовывать внутренности
обратно в тело.
(Он тебя хочет убить. Ты что, еще не поняла?) ~~ Тело Сони изогнулось вверх, мышцы напряглись. Она стояла на пятках и на
голове. Парапсихический шум стал сильнее, и Морган заскрежетал зубами от
боли. Такой резкой реакции на свое вмешательство он не ожидал. С визгом
псионической дрожи из диафрагмы Сони вырвалась темная энергия, ударив в
телевышку, будто молния на негативе. Дыра в небе стала расширяться, будто
заполняемая гноем.
Ветер набирал силу, свежел. Морган придвинулся к распростертому телу Сони.
Когда он потянулся к ее горлу, раздался громкий треск, запахло озоном,
сверкнула черная молния. Морган отдернул руку, зарычав от боли. Пальцы
правой руки воняли горелой свининой. Он забыл это чертово серебряное
распятие, которое сам ей подарил! Выругавшись себе под нос, он вытащил
пистолет из внутреннего кармана своей пелерины. Обычно ему не нужны были
такие грубые орудия разрушения — он убивал либо собственным разумом, либо
чужими руками. Но Соня — это очень особый случай.
Он наклонил ствол, метя ей в голову.
Очень жаль, что все так выходит. Она могла бы ему обеспечить столетия — если
не тысячи лет — интереснейших дуэлей. Но она слишком опасна — это он ей сам
сказал. Она отказывается играть по правилам. Для нее месть — это больше, чем
игра, чтобы заполнить время. Она поклялась уничтожить его, и сделает это,
рано или поздно. Но что еще хуже — она соблазняет его. Соблазняет любить.
Любить — это значит быть слабым, а быть слабым — значит быть рабом. Этого
Морган не допустит никогда. Никогда.
— Прощай, моя совершенная любовь, — шепнул он и спустил курок.
Соня запихнула кишки обратно и запахнула дыру в теле, постаравшись не
оторвать печень или селезенку. А потом пнула Другую ногой в рот, рассыпав
фонтан зубов-камешков.
(Я тебя терпела, сколько мала! Мне надоел твой вонючий голос,
каждый день ты у меня в голове скрипела! Ты все мне испортила! Все! И теперь
ты за это заплатишь, наконец!) Другая утерла кровь и криво ухмыльнулась.
(Дурой ты была, дурой и осталась. А мне, думаешь, приятно было
нянчиться с такой чистюлей-белоручкой? Всегда так она себя жалеет, такая она
несчастная, оттого что стала таким нехорошим чудовищем! Давай, бей меня как
хочешь! Руками бей, ногами, ни хрена не выйдет! Ты же пыталась уморить меня
голодом — помнишь, лапонька? И тоже хрен вышло. Допри ты, наконец, дурочка —
я здесь, и никак тебе меня не сбагрить!) Ледяное поле содрогнулось, будто началось землетрясение. Соня и Другая
переглянулись.
(Это ты, что ли?) (Ни хрена не я!) Раздался треск, будто гигантский сельдерей разломили пополам, и между Соней
и Другой открылась трещина. Поднялся рев, луна в небе развалилась на тысячу
сверкающих кусков. Еще сильнее содрогнулась земля, и пропасть развернулась
вширь, утащив Другую во тьму.
Небо над
Эмпайр-Стейт-Билдинг
показалось бы странным даже случайному
прохожему. Кипящие над его вершиной облака напоминали клубы чернил,
выпущенные испуганным осьминогом. Но ни одна из ближних служб погоды не
обнаружила признаки возмущения на своих радарах. И потому никто не мог
объяснить внезапный треск молнии, потрясший все окна в городе в десять минут
первого. И этот таинственный гром встряхнул не только окна. Раскололась
мембрана здравого смысла, не дающая Нью-Йорку отгрызть себе ногу, подобно
койоту в капкане. Потом, вежливо говоря, ад сорвался с цепи.
Синди вышла из кухни, оставляя за собой след мыльной воды. В руке у нее был
зажат мясницкий нож. Сэм все еще смотрел телевизор, спиной к ней. Синди
видела лишь одно — ямку у него на шее. Все остальное будто перестало
существовать. Если прищуриться, то видна еще и пунктирная линия поперек
ямки.
Эрнест Тримуй услышал крики за окном и подошел посмотреть. На улицах вокруг
Таймс-сквер криком никого не удивишь, но сама громкость, плюс звуки гнущихся
бамперов и битого стекла заставляли подумать, что тут нечто большее, нежели
обычная свара проституток за территорию. В тот момент, когда Тримуй
выглянул, таксист заехал на тротуар и вмазался в толпу пешеходов. Водитель
скорчился над баранкой, ухмыляясь как ошалелый, когда машина раскидывала
драгдилеров, проституток, трансвеститов и туристов. Второе такси влетело в
машину с джерсийскими номерами. Водители выскочили и стали дубасить друг
друга по голове и по яйцам, вопя как дикие звери. Собралась толпа — слишком
широкие глаза, слишком пустые лица, чтобы это были люди. Таксист сгреб
джерсийца и пробил его головой ветровое стекло. Когда таксист отступил и с
рук его сыпалась стеклянная крошка пополам с каплями крови, из воздуха
прилетел
коктейль Молотова
и плюхнулся на стенку ближайшего киоска,
поливая толпу горящим бензином. Воздух наполнился воплями и руганью, запахом
горелых волос и поджаренного мяса.
Эрнесту Тримую хватило. Он пошел к чулану, где хранил винтовку. Наступает
Конец Света, и пора Избранным постоять за Правое Дело. Он начал с
трансвеститов — они ему больше других досаждали. Взял на прицел одного —
того, который ему месяца полтора назад разрешил отсосать и содрал за это
двадцатку. Эрнест тогда сразу же пожалел, едва это сделал. А хуже всего —
этот пидор его запомнил и каждый раз, когда встречал, здоровался. Пристрелив
гада, Эрнест завопил. И вопил дальше при каждом выстреле. Вопил, убивая всех
и каждого — сам не зная почему. Он убивал грешников, но будто частично и
самого себя. Когда трансвеститы кончились, он стал убивать черных.
Родриго больше не плакал. Телевизор был по-прежнему включен на полную
громкость, но Иоланда его не слышала. За соседней дверью стоял дикий шум —
вроде домашней свары. Кого-то лупили и таскали. Такие вещи тут часто бывают,
и Иоланда решила, что пора нести мусор на помойку. Бросила в мешок пустую
банку из-под равиоли и грязный подгузник. Утоптала ногой, чтобы освободить
место. Ручка Родриго высунулась; пальцы уже начали коченеть. Иоланда сказала
себе, что это просто кукла. Всего-навсего кукла.
Отец Игнатий перебрал четки и возблагодарил Господа, что видение кончилось.
Только молитвенные четки были обмотаны вокруг шеи старого причетника,
который напоминал ему мать. Исповедальню заполнил звериный запах.
На улицы выплеснулось безумие, сдерживаемое и гноящееся годами, если не
поколениями. Пешеходы выбивали ногами миски для подаяния у нищих и били их в
почки, когда попрошайки пытались собирать рассыпанную мелочь. Пожарники с
топорами набрасывались на всех, кто пытался тушить полыхающие пожарные
участки.
Полисмены стреляли в упор слезоточивым газом в лица бунтарей, наполнивших
улицы, а другие полисмены вламывались в толпу, размахивая дубинками и
выхватывая пистолеты. Почти сразу исчезла разница между хулиганами и
полицией, и полисмены с дубинками начали колошматить друг друга наравне с
взбунтовавшимся населением.
Упряжные лошади в Сентрал-Парке бешено ржали, вздымаясь на дыбы, пытаясь
выпрыгнуть из упряжи, а из парка валила толпа бездомных, вооруженных
палками, камнями и голодом.
Звенели витрины магазинов Пятой авеню, и грабители вламывались в окна,
расхватывая товар. Официанты и уборщики пятизвездочных ресторанов обливали
посетителей спиртом и поджигали, превращая их в ромовые пудинги. Сестры
отделения новорожденных бросались от инкубатора к инкубатору, отключая
системы жизнеобеспечения. Хасиды с вытаращенными глазами взывали к Мессии и
швырялись шлакоблоками с крыш своих домов. Тысячи нелегальных иммигрантов
залили узкие улицы Чайнатауна, поджигая кондитерские.
Повсюду трещала стрельба. Горящие дома превратили город в именинный пирог со
свечками. Крики преследуемых и охотников заполнили ночь. Манхэттен и его
пригороды рвали себя на части, захлестнутые слепой лихорадкой клаустрофобии,
как древние берсеркеры, полосующие себя ножами, чтобы пробудить убийственную
ярость. Нетронутые безумием сжались в страхе и гадали, не пришел ли конец
мира — или всего лишь Нью-Йорка? Для некоторых тут разницы не было.
Соня с трудом поднялась на ноги. Ледяное поле тряслось и дыбилось, как спина
дикого зверя, к небу взлетали ледяные колонны. И цвет неба переменился:
вместо черноты вечной ночи — пульсирующее северное сияние. Надо было
немедленно вернуться из этого быстро распадающегося преддверия ада в свое
физическое тело. Неизвестно, что случилось с ее материальной сущностью, но
явно что-то важное. Однако каждый раз, когда Соня пыталась собраться и
вернуться в материальный мир, перед ней взметалось новое ледяное поле,
перекрывая путь.
Надо было взять себя в руки. Все это
нереально,по
крайней мере в физическом смысле. Она сейчас у себя в голове, а не на
арктической льдине. Все, что нужно, — это открыть глаза и
освободиться...
Раздался звук, как от пушечного выстрела, и земля под ногами взорвалась
ледяным дождем. Оглушенная Соня смотрела, как вылезает Другая из ледового
чрева. Она была огромна — голова и плечи закрывали небо. И Другая потянулась
к ней лапой размером с грузовик.
С-с-сестра, -проворчала она. —
Мы
никогда не будем знать покоя, пока тот, кто сделал нас, не будет уничтожен.
Пока он существует, мы слабы. Иди к нам, сестра. Иди к нам, чтобы мы могли
родиться снова.18
Когда Морган поднялся с пола смотровой площадки, у него все еще звенело в
ушах. Сразу после выстрела раздался гром и полыхнула вспышка. Хорошо еще,
что он сам от сотрясения не полетел вниз через перила.
Морган встал на ноги и сделал два неверных шага к месту, где растянулась
Соня. От нее поднимались завитки пара, как от вынутой из печи индейки.
Морган хотел возрадоваться падению врага, который так дорого ему обошелся,
но смех не приходил.
И тут Соня села.
Черт бы побрал эти инструменты Человека! Он плохо прицелился! Не разнес ей
череп, как перезрелую дыню, а лишь зацепил голову сбоку!
У нее не было правого уха и обнажился кусок кости размером с кулак, но все
равно она была жива.
— Морган?
Он быстро сунул пистолет в карман и присел рядом с ней.
— Я здесь, дитя. Как ты? У тебя был припадок?
Соня была слегка не в себе, будто только что очнулась от глубокого сна.
— Вы были правы, милорд, — прошептала она. Стекла темных очков
треснули, и Соня сняла их дрожащей рукой. — Я позволила себе увлечься
неоправданной ненавистью. Ваши враги обернули меня против вас для своих
целей. Я заставлю их страдать во имя ваше.
Морган поднял ее на ноги, и она позволила себе ткнуться лбом ему в плечо.
Только усилием воли Морган заставил себя не расплыться в торжествующем
оскале. Ничто еще не потеряно! Раз он смог сломить ее волю, то ее смерти
можно избежать. Но если огонь в ее чреве погас, если она стала одной из
многих обожающих невест, то нет смысла ее любить. Смертоносность Сони, ее
свирепость, ее
угрозаподхлестывали его страсть. Отчасти
Моргану казалась заманчивой перспектива сокрушить ее волю и присовокупить
физическую оболочку к списку трофеев, но он все же колебался.
Руки Сони обвили его талию, притянули к себе. Глазами цвета крови смотрела
она в его изуродованное лицо. Такими же глазами, как у него.
— Поддержите меня, — вздохнула она. — Я так устала, милорд.
Поддержите меня, пожалуйста.
— С удовольствием — но только сначала убери свое оружие.
Соня поглядела на нож — он все еще был зажат у нее в руке. Ногти так
вонзились в кожу ладони, что из-под них показалась кровь. Скривившись в
отвращении, Соня отбросила от себя серебряный нож, послав его через перила в
ночь.
Морган взял ее покрепче. Она была так мягка на ощупь, так уязвима... так
легко было бы проникнуть в ее разум и расколоть ее "я" как гнилой
орех. Морган наклонил голову, и их губы соприкоснулись. Соня жадно
потянулась к нему, привлекая его в свои объятия, язык ее искал и находил его
язык. И разумы их слились в один.
Они стояли возле озерца для медитаций в японском саду камней. Пятнистые
коиплавали под нефритовой зеленой поверхностью воды,
ловя крошки хлеба. Имаго Моргана было одето в костюм сёгуна эпохи Эдо. Имаго
Сони было одето, как она обычно одевалась. Черная кожаная куртка скрипнула,
когда Соня ухватила щепоть крошек и бросила в пруд.
Поглядев на Моргана, она улыбнулась. Ее глаза снова скрылись за щитками
зеркального стекла, только стекла вроде росли прямо из бровей и врастали в
щеки и скулы.
— Ты сейчас хочешь меня убить? Для того и выбрал такой уютный ландшафт?
Чтобы усыпить мою настороженность, чтобы я тебе поверила?
Морган неловко поежился, дернув уголком рта, как в тике. Лицо,
принадлежавшее имаго, было невредимым, но он уже привык улыбаться только
половинкой лица.
— Не понимаю, что ты хочешь сказать, любовь моя. Ты моя королева —
зачем мне тебя убивать?
Соня пожала плечами, продолжая кормить золотых рыбок.
— Не знаю. Затем, что я опасна? Затем, что я угрожаю твоему
существованию? Затем, что я растоптала твои мечты о мировом господстве?
Затем, что я тебе рожу перепохабила? Затем, что поубивала твоих верных слуг?
Затем, что ты меня боишься? Зачем? Затем.
— А если бы я попытался тебя убить? Что бы ты сделала, чтобы мне
помешать?
— Ничего.
— Я тебе не верю.
Соня снова пожала плечами. Кусочек хлеба у нее в руке еще надо было
раскрошить.
— Верь во что хочешь. Но я не стану тебе мешать. Я даже отдам тебе твою
химеру. Если, конечно, ты все еще хочешь ее вернуть.
— Ты серьезно?
— Я же вроде не смеюсь?
Соня расстегнула куртку и достала из нагрудного кармана статуэтку слоновой
кости. Статуэтка упала на землю и задергалась, заизвивалась, вырастая в
размерах. Через секунду рядом с Соней стоял трехголовый тигр со скорпионьим
хвостом, дергая колючкой на хвосте и рыча.
Морган протянул руку, и химера стала таять и коробиться, как рисунок мелом
под дождем, превращаясь в татуировку якудза на голой груди Моргана.
— Ну вот, ты получил обратно свою химеру. Надеюсь, ты доволен. Можешь
теперь меня убить, если хочешь, я тебе мешать не буду.
Он понимал, что она не лжет. Шагнув назад, Морган вытащил из ножен
самурайский меч. Он был сделан не из стали, а из черного вулканического
стекла. Меч Морган вынул так, будто готовился сделать первый удар по мячу в
гольфе. Соня безмятежно смотрела, потом снова стала кормить рыбок.
Меч перерезал ей шею легко, будто воздух; отрубленная голова скатилась в
прудик. Тело постояло мгновение, хлеща из обрубка фонтаном крови, потом
рухнуло.
Морган стер кровь с клинка, восхищаясь, как легко все вышло, но все же
озабоченно недоумевая, почему Соня не стала защищаться. В конце концов эта
женщина в битве отняла у него часть его личности и сделала эту часть своей.
Он ожидал хоть
чего-то,похожего на бой.
Густой булькающий звук донесся от пруда. Морган посмотрел — воды стали
красными как кровь, потом черными как тушь. Золотые рыбки бросились к
поверхности, топорща жабры в последнем усилии вздохнуть. Середина пруда
кипела, будто готовился извергнуться гейзер.
Женственная фигура восстала из жара пруда, как Афродита из пены. Кожа ее
была черна, как блестящая ночь, темные волосы густые и спутанные, как грива
льва. Жемчужно-белые зубы изгибались страшными клыками, а язык был узким и
длинным, как у кошки. Было у нее четыре руки, и в каждой был зажат
инструмент уничтожения: щит, меч, петля и полуавтоматический пистолет.
Вокруг шеи женщины висела гирлянда черепов, а на бедрах — повязка из
отрубленных рук. Когда она повернула голову, Морган увидел три лица: одно —
лицо девственницы, второе — иссиня-черной карги и третье — лицо Сони.
Черная дьяволица кивнула Моргану, будто признавая долг. Когда она
заговорила, все три рта двигались в унисон:
— Спасибо тебе, отец, что воссоздал меня снова. Я была разделена и неравна, теперь я целостна.
Морган не понимал, что же это за дьяволица-богиня стоит перед ним. Это Сонин
фокус?
— Кто ты такая? Откуда у тебя лицо Сони?
Будто в ответ, темнокожая дьяволица ударила мечом в щит как в гонг. Морган
вскрикнул и зажал уши.
— Ты не узнал меня, отец? Я — твоя смерть.
Дьяволица засмеялась, хор ее голосов наполнил череп Моргана. Он в изумлении
смотрел, как она стала расти, нависая над ним как дом.
— Я — Темная! Я — Королева Кошмаров, обретшая плоть! И ты сделал меня,
милый мой отец, как делают всех детей: по невежеству и похоти. Я твоя дочь,
Лорд Утренней Звезды, и твой палач.
Имаго Моргана в панике отбросило человеческую форму ради чего-то более
подходящего для боя. Кожа стала пятнистой и чешуйчатой, голова расширилась,
стала плоской. Руки и ноги быстро втянулись в торс, тело увеличилось вдвое,
потом вчетверо, потом стало величиной с городской автобус. Вызывающе шипя,
Морган раздул клобук и поднялся навстречу врагу.
Дьяволица-богиня рассмеялась и стала танцевать, ритмично поводя четырьмя
руками. Морган встал на дыбы и плюнул ядом ей в глаза, но она закрылась
щитом.
— От меня нет защиты, милый отец, — прозвенел ее голос. — Я — Сразительница Мертвых.
Морган снова ударил, стараясь всадить клыки в бедро демоницы, но она слишком
быстро для него двигалась. Петля обвила шею Моргана и резко затянулась. Он
шипел и дергался, извиваясь всем телом, хлеща, как бич.
— Долго я рождалась, милый мой отец, — произнес хор. — А
рождение вызывает голод. Пришла пора еды.
Дьяволица аккуратно отложила прочь все оружие, не выпуская голову змеи.
Морган визжал, шипел и дергался изо всех сил, но из петли спасения не было.
Темнокожая разрушительница облизала губы длинным красным языком, и глаза ее
сверкали, как полированные черепа. Она вонзила клыки в шею пленника, и
раздался довольный хруст.
Любой, кто увидел бы их сейчас, принял бы за любовников в страстном объятии.
И в каком-то смысле это было бы правдой. Но если приглядеться поближе, видна
была бы потрескивающая оболочка лилово-черной энергии вокруг этой пары,
подобная огням св. Эльма, и еще видно было бы, как аура вокруг Моргана
начинает дрожать и бледнеть, а Сонина аура пульсирует ударным ритмом.
Соня открыла глаза и увидела перед собой мертвое лицо. Иллюзия жизни,
которую Морган поддерживал столько веков, оставила его. Кожа имела вид и
структуру пергамента. Когда-то темные волосы побелели, стали клочковатыми,
как у собаки в парше. Мясо отваливалось от костей, оставляя лишь темную
оболочку, жалкое пугало с клыками. Но хотя он выглядел как древняя мумия,
глаза все еще горели краденой жизнью.
— Хватит, — выдавил он. — Пожалуйста...
— Нет, — ответила она голосом чернокожей дьяволицы-богини. —
Еще. Мне нужно еще. Отдай мне химеру. Отдай мне твою любовь.
Морган поднял руку-палочку в слабой попытке остановить ее, но бесполезно.
Соня вонзила клыки в то, что осталось у Моргана от горла. Лорд вампиров
взвизгнул, темный огонь полыхнул из его глаз и ушей — мозг его взорвался.
Соня продолжала пить, не замечая, как дергаются конечности Моргана,
втягиваясь сами в себя, исчезая в рукавах и штанинах. Лишь когда стало
больше нечего пить, она бросила его.
То, что осталось от Моргана, лежало у ее ног в груде одежды. Оно было похоже
на гибрид сушеной обезьяны и окаменевшего зародыша; обесцвеченная кожа туго
обтянула хрупкие кости. Хотя Соня высосала из него семьсот пятьдесят три
года украденной энергии, тварь еще продолжала цепляться за подобие жизни.
Она подняла огромную голову на стебельке шеи и огляделась слепыми глазами;
сухие кости стучали, как деревяшки марионетки.
— Прости меня! — пискнула тварь.
Соня опустила каблук на череп куклы, раздавив ее как перегоревшую лампочку,
и переступила через жалкие останки твари, что создала ее. Потом взобралась
на перила смотровой площадки. Руки Сони пылали черным огнем с кружевами алых
язычков. Энергия, отнятая у Моргана, гудела по жилам, наполняя Соню
эйфорией.
Тело ее дрожало камертоном, насыщенное невероятным приходом — силой жизни,
украденной у нежити. Мощь Моргана пульсировала в теле, усиленная
отрицательной энергией, висевшей над городом клубами дыма. Соня протянула
ментальные щупальца и отозвала безумие, сотрясающее город. Ветер усилился
так, что телевышка стонала, как больной старик. Соня усмехнулась и взметнула
руки вверх, будто желая обнять звезды. И шагнула в пустой воздух.
Она призвала к себе ветры, и они пришли, понесли ее, будто сухой лист. Она
смеялась от радости как ребенок на качелях, раскинула руки, уходя штопором в
ночное небо. Она летела и летела, не замечая оглушенного и перепуганного
народа, истекающего кровью внизу на улицах. Люди, выгнанные огнем из домов,
толпились в открытых парках, ожидая солнца. Те, кто отважился глянуть вверх,
видели женский силуэт, летящий по небу, и быстро отводили глаза.
Соня рванулась вверх, выше самых высоких зданий, как парашютист, только
наоборот. Так завела ее гудящая в ней энергия, что ей было все равно, кто ее
видит. После многих лет невежества и страха она узнала, наконец, кто она и
что она. Сегодня был сделан последний шаг в ее создании. Эволюция ее
завершилась. Она — Гневная. Потрясательница. Та, Кого Нельзя Отвергнуть. Она
— Последний Хищник: вампир, который питается вампирами.
Королева Кошмаров запела песнь победы, стуча мечом по щиту и танцуя над
телом поверженного врага. Чем быстрее танцевала она, тем сильнее разгорался
окружавший ее черный огонь. Уши заполнил рокот барабанов, лязг мечей, звон
колоколов. Пылая радостью победы и восторгом рождения, новоявленная
Разрушительница
...Закладка в соц.сетях
