Жанр: Любовные романы
Окрась это в черное
...о-прежнему столько еще не знаю о своей
породе, о мире, в котором мы существуем...
Но есть часть моей личности, у которой относительно Моргана нет сомнений.
Это Другая. Она хочет видеть его в гробу в белых тапочках, но я не понимаю
почему. Морган — вампир. Другая — его порождение. Так почему же она хочет
его убить? Другая — это та моя сторона, которая рвется топтать тех, кто
слабее ее. Получать удовольствие от мучений других. Так зачем же ей
уничтожать Моргана, с которым у нее родство душ? Я всю свою послежизнь
сражаюсь с Другой, стараясь игнорировать ее нужды и желания. И что мне
теперь делать?
Наверное, Морган прав. Пришло мне время бросить свою вендетту. На самом деле
она меня больше не волнует. Разве я хочу превратиться в жалкого мстительного
дебила вроде Луксора? Для бессмертных Нобли — исключительно мелочная шобла.
Они все время грызутся друг с другом из-за ничтожных пустяков.
И столько всякого случилось за последнее время — Джад, Палмер, Лит,
Панглосс... наверное, стоит мне остановиться и подумать, что же происходит.
Мне...
Заткнись. Заткнись.
Я не слабею. Не размякаю. Я просто устала. Чертовски устала.
Надо подумать. Надо разобраться в своих чувствах. Понять, что для меня
важно...
Чушь!
Я
не влюбляюсь внего! Это чушь, и ты отлично знаешь...
то есть что значит —
это она влюбляется
?
Дениз мертва!
Из дневников Сони Блу. ~~ Так или иначе, а все вышло отлично. Я бы обошелся без команды камикадзе
Луксора, но эти ребята тоже оказались мне на пользу. Кажется, ослабла ее
решимость против меня. Отлично. Легче будет соблазнять.
За сотни лет я соблазнил тысячи и тысячи женщин. Казанова по сравнению со
мной любитель. Мало надо ума, чтобы уболтать женщину пожертвовать своей
добродетелью. Я же отнимал у них гораздо больше, чем девственность. О да, я
проливал кровь, но в гораздо более величественном стиле. Да, я заманил
навстречу судьбе легион порядочных женщин, но не было среди них такой
смертоносной и опасной, как моя драгоценная Соня.
Я должен быть осторожен, чтобы она за моими мотивами не унюхала правды. Она
должна верить, что я искренне к ней привязался. Тем более что это правда — я
ее действительно люблю.
Должен сознаться, что сегодня я ею горжусь. Как она раскидывала собак
Луксора — это же была поэзия в движении! Поистине, она вундеркинд. Только
подумать, что ей всего двадцать пять лет! Мало кто из вампиров мог достичь
такого умения и самообладания в первую сотню лет своего существования. Она
крепка — как самурайский меч, вышедший из горна мастера. Можно понять
Луксора, который боится, что она объединится со мной против него.
Если мы будем вместе, ни один Нобль не решится против нас выступить. Ей
никогда не приходилось прятаться под камнями или на помойках от лучей
солнца. Но никогда она не поддалась воле другого — и вот почему она должна
умереть.
Ах, если бы только существовал иной способ! Мне больно думать, что ее
придется уничтожить, но так же больно думать, что я ее люблю. Остается лишь
надеяться, что репетиции в костюмах помогли мне приготовиться к тому, что я
должен сделать.
Мне будет нелегко. Быть может, это окажется самым трудным за все время, что
я вырвался из зависимости от Панглосса, то есть за пятьсот лет. И
удовольствия я от этой работы тоже не получу. Хотя она изуродовала мне лицо,
пустив по земле осклабленным уродом на весь остаток моих дней, я не буду
радоваться, что ее больше нет. Она — единственное, что я когда-либо любил, и
я должен убить ее. Другого исхода нет. Я — Морган, Лорд Утренней Звезды. Не
буду я рабом ничего живого или мертвого.
Даже рабом любви.
Из журналов сэра Моргана. Лорда Утренней Звезды. Еще одна роза со стеблем из колючей проволоки и пергаментная записка. Они
были пришпилены к холодильнику, когда Соня проснулась. Явно работа Дзена.
Хотя, судя по пятнам крови на ковре и алым следам пальцев на стене, на этот
раз он обошел не все ловушки.
Соня достала записку и прочла, расшифровывая извилистый почерк, напоминавший
одновременно каллиграфию и рисунки спирографа — секретный язык Притворщиков.
Морган предлагал встретиться на крыше
Эмпайр-Стейт-Билдинг
.
Как романтично.
Смотровая площадка
Эмпайр-Стейт-Билдинг
, самого знаменитого и когда-то
самого высокого небоскреба в мире, официально была закрыта для публики. Но
для существ, умеющих переступать расщелины воспринимаемой реальности,
недостижимого не бывает.
На улицах ветер почти не ощущался, но на высоте ста двух этажей — дело
совсем другое. Он цеплялся за одежду Сони, теребил ее, как назойливый
ребенок; волосы ее развевались во все стороны. Даже учитывая щиты от ветра и
защитные барьеры от самоубийц, чтобы не выбрасывались на Пятую авеню, силой
стихий здесь нельзя было пренебречь.
Морган ждал, балансируя на перилах, сцепив руки за спиной, глядя вниз на
городские огни, похожие на отражения звезд в пруду. Его оперный плащ хлопал
на ветру как знамя. Морган заговорил, не потрудившись даже оглянуться и
проверить, что она здесь.
— Я знал, что ты придешь. Ты все еще хочешь меня убить?
— А чем еще заняться? В карты я не играю.
Морган захохотал и обернулся. Искривленная улыбка стала шире.
— А чувство юмора у тебя все-таки есть.
— В некоторых вопросах. К тебе оно не относится.
Он показал на колючее распятие у нее на шее.
— Ты оказала мне честь. Я так понял, что тебе понравился мой маленький
знак привязанности?
Соня пожала плечами:
— Я же его надела?
Морган кивнул и снова стал смотреть на город.
— Правда, он красив? — спросил он, поведя рукой. — Я имею в
виду город. Понимаешь, он живой. Не так, как бывает живым человек. Скорее
как одноклеточный организм или губка. Сотни, тысячи, миллионы людей едят,
пьют, испражняются, совокупляются и умирают на такой маленькой площадке, что
их разумы и жизненные силы соединяются на бессознательном уровне, образуя
некую волну, не осознаваемую, но все же ощутимую. А может быть, лучше взять
в качестве метафоры стадо скота. Ты видела когда-нибудь бег обезумевшего
стада?
— Только в кино.
— Это страшное зрелище, даже для таких созданий, как мы. Это природа,
голая и бессмысленная. Вызвать паническое бегство может любая мелочь —
иногда вообще ничего. Если скотина нервничает, то легчайшее изменение даже
атмосферного давления может превратить безмятежных жующих коров в
разъяренных безумных чудовищ. Последствия бывают разрушительны, как торнадо
или землетрясения, и так же внезапны. Вот таков и этот город. Он всегда на
грани панического бегства.
— Ты не сказал мне ничего такого, чего я не знала бы.
— Правда? Прошу прощения, я не хотел читать лекции. — Морган
показал рукой в сторону Нижнего Ист-Сайда. — Вот сейчас пьяный отчим,
разозленный отказом жены в сексе, душит ее трехлетнего сына. Тело он
собирается сжечь в мусорной печи квартала, чтобы его не поймали.
Морган соскочил с перил и подбежал к другому краю площадки, махнув рукой в
сторону Сентрал-Парка.
— Полиция до сих пор ищет тело полуторагодовалого ребенка туристов из
Айовы, который якобы был похищен из коляски негром с безумными глазами. На
самом деле ребенка забили до смерти родители и закопали в неглубокой могиле
у себя на заднем дворе.
Повернувшись на пятке, как предсказывающий погоду шаман, Морган бросился в
юго-западный угол.
— Лысеющий пассивный гомосек (тайный), из влиятельных политиков,
непринужденно болтает с мрачноватым красивым молодым человеком в тихом
музыкальном клубе в Вест-Виллидж. Мрачноватый красивый молодой человек за
последние три года изнасиловал восемь стареющих геев. Тела он разрубал на
части, заворачивал в пластиковые мешки и выбрасывал на пустых хайвеях.
Морган снова повернулся, как стрелка компаса к северу.
— В Гарлеме темная и вонючая однокомнатная квартира без света, воды,
отопления, мебели, еды. В ней заперты восемь детей от девяти месяцев до семи
лет, а их родители тем временем продают себя и друг друга за дозу
крэка. — Он схватил платный бинокль на краю перил и завертел, как
ребенок игрушку. От наслаждения даже на миг скрылись шрамы на его
лице. — Господи, как я люблю этот город!
Убей его, идиотка! Не торчи, как течная корова перед быком —
распори ему глотку от уха до уха! Соня прикусила губу до крови. Голос Другой хлестал как бичи и скорпионы, но
Соня отказывалась действовать. Столько лет она привыкала сопротивляться
влиянию Другой, что это сопротивление стало автоматической реакцией.
— Ты встревожена, дитя. Что-нибудь случилось?
Морган вернулся на площадку и смотрел на Соню. Здоровый глаз казался
озабоченным, но внимание Сони привлек его увечный близнец. Уже давно Соня
перестала определять мысли и эмоции других лишь по простейшим внешним
признакам, но в разум Моргана ей проникнуть было трудно — его умение ставить
псионическую защиту было не хуже, чем у нее самой.
— Почему ты хотел встретиться со мной здесь?
— Хотел продолжить наш вчерашний разговор, дорогая. И чтобы на этот раз
нас не стали так грубо прерывать.
— Между нами ничего не изменилось, Морган. Я тебя убью, что бы там ни
было.
— Если так, почему ты меня не убиваешь прямо сейчас?
— Я... я просто сейчас не в настроении.
Морган прищелкнул языком:
— Ну, брось, дитя. Не оскорбляй меня такой неумелой ложью. Пусть ты
злая девочка, но ты не глупая. У тебя рациональный ум, я в этом не
сомневаюсь. Наверняка ты остановила руку, потому что поняла: твоя вендетта
лишилась смысла?
Соня полыхнула на него сердитым взглядом, но отвернулась от вида его
мертвого глаза.
— И почему ты решил, что можешь читать мои мысли?
— Отец знает свое дитя — даже такое талантливое, как ты. Между нами
есть течение — разве ты его не чувствуешь? У нас с тобой симпатическая
связь, такая, какой не было у меня ни с одним моим порождением. Мы — правая
и левая рука, волна и берег,
иньи
янь.Мы одно — ты и я.
— Я совсем не такая, как ты!
— Ты пьешь кровь живых существ?
— Да.
— Тебе случалось получать удовольствие от чужой боли и страданий?
— Я...
— Будь правдива!
— Да, но они этого заслуживали...
— Считаешь ли ты людей слепыми невежественными овцами, увлекающими с
собой в пропасть все творение в безумном стремлении к самоуничтожению?
— Не всех...
— Ты в точности такая, как я! Единственная разница — ты все еще
цепляешься за свою призрачную человечность! Ты зачем-то вбила себе в голову,
что людей надо жалеть и им завидовать, а не использовать их. Зачем тебе
держаться идеалов, которые давно отбросила большая часть людей? Наш род не
создает Зло — человечество делает это само. Мы,
энкиду,и другие расы Притворщиков лишь манипулируем
злодеяниями людей ради собственной пользы. Не мы придумали концентрационные
лагеря нацистов или русский ГУЛАГ, поля смерти красных кхмеров или сербские
лагеря изнасилований — но дураками мы были бы, если бы пренебрегли таким
богатым источником... питания.
— Я никогда ни к чему такому не имела отношения...
— Правда? Тогда почему ты предпочитаешь проводить время в городских
трущобах? Это ведь не только для маскировки. Разве ты не чувствуешь прихода
каждый раз, когда рыщешь по гетто — и чем более криминальному, тем сильнее
приход? Не чувствуешь ли ты себя
живее, бодрее,когда
охотишься в самых мрачных районах города? Конечно, ты себе говоришь, что
охотишься там, где легче всего найти дичь. Но ведь это же еще не все? Далеко
не все.
Он был прав. Она сама себе не хотела в этом признаваться, но сейчас отрицать
не могла. Он будто бы знал ее — знал так, как никто другой. Эта близость и
тревожила, и... возбуждала.
— Ты знаешь, каково быть одинокой, Соня? — Голос Моргана был
тихим, но донельзя личным, будто они стояли у лесного озера на вершине
небоскреба. — Ты знаешь, каково это — быть окруженной другими, но
испытывать болезненное, страшное одиночество? Не боишься ли ты однажды
исчезнуть в той пустоте, что держит твое сердце?
— Да.
Голос ее был так тих, что она даже не знала, произнесла ли она это слово
вслух. Наверное, нет.
— Ничего ты не знаешь об одиночестве, — прошипел Морган голосом
вдруг жестким и ржавым. — Даже представления не имеешь, что значит быть
одиноким столетие или два! Стоять вне потока времени и видеть, как те, кого
ты называл друзьями, конфидентами, любимыми, вянут и погибают, как осенние
листья, знать, что сколько бы ни было у тебя слуг и наложниц, в конце концов
ты останешься один. А самое страшное — когда наконец поймешь, что у тебя нет
равных. Никто никогда не удовлетворит по-настоящему твою нужду, не бросит
вызов твоим ожиданиям, не поймет, что тобой движет.
Люди, которых манит к нашему роду, — куда как мало стоящие спутники. Их
тянет наша нечеловечность — чудовищность, если хочешь. Они любят нас за то,
чем мы не являемся, а не за нашу истинную сущность. Даже самый талантливый и
преданный ренфилд лишь немногим лучше комнатной собачки. Ты его переживешь и
в свое время забудешь. Как может быть иначе?
Года сливаются в столетия, и тебе надоедает все и вся. Ничего не бывает
нового, нет невиданного зрелища, нет неизведанного действия. И если не
отвлекаться и не стимулировать себя, тобой овладеет Ennui. Вмешательство в
дела людей — это сильный стимул, но и он в конце концов приедается. Вот
почему я столько времени и сил затратил, пытаясь создать свою породу
вампиров. Желание сделать своих потомков правителями Земли двигало мною, и
это я не отрицаю. Но самое главное было чем-то занять себя, поставить себе
новые задачи.
Конечно, это был страшный провал — в основном из-за твоего вмешательства. За
прошедшие годы я понял, что планы у меня были глупые, наверное, даже
опасные. На создание Аниз и Фелл ушел более слабый материал, чем на тебя, но
они показали себя сильнее, чем я даже мог себе представить. И вот что
заставило меня задуматься: почему я окружаю себя низшими? Так поступают все
вампиры — от естественного страха перед теми, кто сильнее. В сообществе
вампиров есть только две ступени: хозяин и раб. Не быть одним — значит быть
другим, и мы стараемся гарантировать, что наши порождения будут слугами. Мы
редко заражаем тех, кто проявляет признаки внутренней силы, разума и
честолюбия, которые в свое время могут привести владельца в Нобли. Чтобы
вампир проявил волю и заявил претензии на место в иерархии, он должен
разорвать путы своего Создателя. Мало кто из нас согласен заплатить за
прекращение одиночества прекращением существования.
— Ты же не убил Панглосса.
Морган на миг замолчал. На его лице ничего нельзя было прочесть.
— Панглосса не надо было убивать. Когда пришло время, он признал мое
превосходство. Он отказался от власти надо мной за право продолжать
существование. Я повторю снова: наше общество — общество хозяев и рабов. Вот
почему за все пятьсот лет с тех пор, как я вырвал у него вожжи, Панглосс так
и не смог мне реально повредить.
— Может быть, потому, что он тебя любил.
Морган рассмеялся лающим невеселым смехом.
— Его последние слова были о тебе.
Морган не удивился, но принял это как должное.
— Значит, он умер?
— Тот Панглосс, которого ты знал, больше не существует.
Морган пожал плечами.
— Он меня больше не интересует. Меня интересуешь ты. В тебе я нашел
силу, которой нет ни у кого из моего рода. В тебе есть свежесть,
витальность, которая меня невероятно воодушевляет. Может быть, меня
вдохновляет твоя невозможная молодость — по меркам
энкиду.Но когда я смотрю на тебя, когда я с тобой, у
меня такое чувство, что мир пересоздан заново, а я — его завоеватель.
— К чему ты клонишь?
— Только к тому, что у меня было много невест — но мне еще предстоит
избрать себе королеву. — Морган протянул руку к мигающим огням,
уходящим во все стороны за горизонт. — Мы можем править миром и людей,
и вампиров — ты и я. С твоим иммунитетом к серебру и дневному свету мы будем
непобедимы. Каждый Нобль будет вынужден присягнуть нам на верность и
склониться перед нашей волей. Нам не будет преград. Мы будем править
вечно. —Почему это ты решил, что я соглашусь?
— Я не решал. Но что тебе еще делать?
— Я могу тебя убить.
— А потом что? Выйдешь замуж? Заведешь детей? Станешь готовиться к
счастливой старости? Если ты меня убьешь, разве ты станешь прежней Дениз
Тори? Когда меня не станет, что будет смыслом твоего существования? Будешь
бессмысленно убивать вампиров только ради привычки? Или сдашься Ennui, как
Панглосс?
Пора тебе отбросить детские представления об устройстве мира.
ВсеНобли заняты кровавой вендеттой друг с другом — но
никто из нас не хочет на самом деле уничтожения другого, иначе бы игра нам
скоро надоела, и мы бы стали увядать от скуки. А ты настоящий психопат — ты
уничтожаешь то, что дает смысл твоему существованию.
В твоем безумии есть и моя вина — в конце концов, если бы я остался рядом с
тобой, учил бы тебя тонкостям общества Ноблей, ты бы не была сейчас так
невежественна. Дитя, ты действовала инстинктивно из невежества и отвращения
к себе, делала то, что естественно для нашей породы, но понятия не имея,
зачем и почему.
Скажи мне правду, Соня, — ты не устала от постоянной битвы сама с
собой? Не тянет ли тебя сбросить бремя совести? Не устала ли ты от
постоянной бдительности, от страха потерять над собой контроль?
Глаза Сони скользнули куда-то в сторону.
— Да, — шепнула она.
— Так отбрось же прочь свою ненависть! Отложи оружие! Обними меня, как
королева своего короля, и конец этой битве! Нам предназначено быть вместе,
Соня. Невежество и страх держали нас порознь все эти годы — но хватит!
Послушайся меня, Соня. Послушайся себя.
Его слова были так нежны, так сладки, так вкрадчивы. Что-то из его слов не
доходило, но многое западало в душу. Что-то внутри у Сони стало
размягчаться, поддаваться. Вдруг навалилась усталость. Мягкая, теплая,
сонная, непобедимая. И хотелось только свернуться в клубочек и впасть в
глубокий и сладкий сон.
Другая вцепилась ногтями в лобные доли мозга, визжа и плюясь, как
разъяренный горный лев. Боль вспыхнула так сильно, что не осталось места
даже для крика.
Идиотка, манда глупая! Он тебя выводит, как щуку на спиннинге!
Морган мастер находить слабые места и обращать их к своей выгоде! Весь этот
треп насчет королев
и равных
— фигня! Вампиры — либо хозяева, либо рабы
— он это сам сказал! Он тебе подставил ловушку, подруга, и ты туда рухнула,
как пьяная корова! Проснись, мать твою! Проснись и убей его — убей на
месте! Соня отшатнулась назад, прочь от Моргана, и еще одна молния боли пронизала
серое вещество. Красно-черные звезды полыхнули в закрытых глазах.
Зачем ты это делаешь? За Палмера? За Лит? Или ты пытаешься так
наказать нас за убийство Джада — дать Моргану превратить нас в свое гребаное
охвостье? Если ты думаешь, сестренка, что я при этом буду сидеть и смотреть,
то очень ошибаешься! Морган постарался скрыть улыбку, когда Соня отшатнулась от его рук,
вцепляясь ногтями себе в виски и рыча, как раненый зверь. Быстрый осмотр ее
ауры выявил пульсирующий вокруг головы колючий нимб, сменяющиеся волны
красного и черного. Как дерущиеся морские моллюски. Нечто подобное он видел
когда-то в старом Бедламе, когда местное дворянство платило начальнику,
чтобы посмотреть сумасшедших
в деле
. Как бы там ни было, его игра удалась.
Элементы нестабильной личности Сони обратились друг против друга.
Соня согнулась пополам и облевала себе ботинки черноватой жидкостью. Морган
с отвращением сморщил нос. Бутылочное дерьмо.
А в голове у Сони сцена была полностью отличной от всего снаружи. Она сама
плавала в огромной иссиня-черной пустоте. Хотя она находилась внутри
собственного разума, ее имаго — образ себя самой — во всех деталях повторяло
ее физический облик. Она висела в воздухе, не зная, где верх и где низ. Но
это и не было важно. Иссиня-черная пустота сложилась, как смятый ребенком
клочок бумаги, и так же резко
раскрылась. Соня стояла на огромном и пустом ледяном поле. Ветер выл в ушах разъяренным
зверем. Огромная рябая луна карабкалась в беззвездное небо, вылезая из-за
торосов на горизонте. Темным блеском отсвечивал лед, как панцирь белого
жука.
(Куда ты девалась, черт тебя побери?) -подумала она,
оттачивая разум, пока он не превратился в плотный горячий луч, режущий лед
как взгляд лазера. —
(Отвечай, где ты? Тебе от меня не
спрятаться!) Вдруг лед под ногами подался вверх и наружу, подбросив Соню в воздух. В
изумлении смотрела она, как вылезает Другая. Хотя они уже двадцать пять лет
жили в одном теле и в одном сознании, Соня понятия не имела, как выглядит ее
вампирическая сущность.
Не хотелазнать.
Другая была похожа на ведьму, которой в средние века родители пугали детей.
Кожа синяя, груди висят пустыми мешками на ребрах. Руки как хватательные
лапы хищной птицы, а когти острее ножей. Хотя с виду она напоминала труп,
губы ее были до неприличия полны и вроде бы жили своей жизнью, обнажая
почерневшие десны и зубы, которые более подошли бы бешеной собаке. Двигалась
она с ловкостью обезьяны, красные глаза горели вечной яростью.
(Я здесь.) Соня поднялась и щелкнула пружинным ножом. Выскочило серебряное лезвие,
блеснув под луной.
(Так станцуем, сука!) Другая упала на четвереньки и понеслась вперед огромным скорпионом, выгибая
суставы под невозможными углами. Соня следила за ее передвижением, все время
оставаясь к ней лицом. Мелькнула мысль о том, что видели, глядя на нее,
немногие люди, умеющие воспринимать Реальный Мир, и Соня вздрогнула с
отвращением.
Этим мигом отвлечения Другая воспользовалась для броска. Когти ее вонзились
Соне в живот, клыки потянулись к горлу. А потом все сознательные мысли
исчезли и остался только инстинкт выживания.
Морган отступил, когда Соня свалилась на пол смотровой площадки, корчась как
эпилептик. Пена выступила на губах, руки и ноги дрожали, будто по ним кто-то
пропускал мощные импульсы тока. Ближе подойти Морган не решался, потому что
нож был крепко зажат у нее в руке — и лезвие высунуто.
Приливы психоэнергии, которые Морган уже видел, стали еще сильнее. Сейчас,
кроме игры света, появился и звук. Треск псионических помех отдавался в
голове Моргана визгом бормашины. Скривившись, вампир закрыл уши ладонями,
хотя и понимал, что толку в этом нет.
Он уже почти решил ее не убивать, но теперь пришлось передумать. Субъект,
обладающий способностью освобождать такую неукрощенную энергию, слишком
опасен, чтобы дать ему существовать. Морган поднял глаза на
стодвадцатидвухфутовую телебашню на вершине здания, вонзающуюся в небо как
игла шприца. Сам воздух вокруг ее острия закипал. Морган в предвкушении
облизал губы. Да, это будет приятно.
Парапсихическая мембрана, объединяющая восемь миллионов разумов города Нью-
Йорка, задрожала и согнулась в ответ на псионическое возмущение, породившее
небольшую рябь
гешталъта.Или, следуя сравнению Моргана,
стадо подняло головы, увидело молнии, прорезающие дыры в небе, и
заволновалось, не зная почему. Что-то надвигалось плохое.
Таймс-сквер Эрнест Тримуй бегал по тесной комнатке, выходившей окнами на Таймс-сквер. Он
сгрыз ноготь большого пальца до основания и продолжал грызть, несмотря на
выступившую кровь.
Ленокс-авеню Младенец не переставал кричать. Обычно Иоланду это так не беспокоило, но
сегодня он точно действовал ей на нервы. Уж скорее бы мать пришла с работы и
можно было бы сбежать шататься с друзьями. Она раньше думала, что с
младенцем будет счастлива — приятно иметь что-то такое, что хочешь не
хочешь, а должно тебя любить. А сейчас ей хотелось снова оказаться в восьмом
классе и уходить, когда захочешь. Маленький Родриго стоял в манеже и вопил,
тряся решетку. Иоланда включила телик на всю катушку и придвинула кресло
почти носом к экрану, закрыла уши руками, чтобы заглушить негодующие вопли
Родриго.
Ирвинг-плейс Обычно Сэму нравилось быть возле нее. Даже больше чем нра
...Закладка в соц.сетях
