Жанр: Любовные романы
Ночью в темных очках
...тала ясно видна. Кэти-Мэй хотела крикнуть, отказаться от
своего слова, но было поздно. Руки Салли сомкнулись на ее плечах и будто
ушли внутрь, как тающие на языке снежинки, и Салли исчезла. Исчезла ли?
Ей приснилось, что она из своего сарая видит все происходящее в доме. Мама с
папашей спят бок о бок в старой железной кровати. С мамой лежит самый
маленький, умостившись в теплой нише между маминой правой рукой и грудью.
Каким-то образом Кэти-Мэй знала, что все это ей показывает Салли. Ей
снилось, что Салли велела маме встать. Мама встала. Потом приснилось, что
Салли велела маме пойти в кухню и взять разделочный нож. Очень большой,
страшный с виду и очень острый.
Салли велела маме перерезать папаше глотку. Поскольку он хорошо нагрузился,
а от затраченных усилий устал, это было проще простого. Хлынувшая из горла
кровь растеклась на простыне темным ореолом вокруг головы.
Салли велела маме пойти к каждому из спящих детей и сделать так, чтобы их
сон уже никогда не кончился. Проснулся только маленький и успел заплакать,
но мама аккуратно взрезала ему горлышко от уха до уха. Она отлично умела
резать поросят.
Во сне Кэти-Мэй Салли велела маме отпереть сарай. Странно, насколько все это
казалось реальным — совсем не как в настоящем сне. Идя рядом с матерью, Кэти-
Мэй ощущала холод росистой травы. Салли шла с другой стороны, но Кэти-Мэй не
могла рассмотреть ее ясно. Казалось, по краям глаз сгущаются тени, мешая
смотреть. Это ведь был сон?
При лунном свете у мамы был смешной вид. Она была одета в знакомую ночную
рубашку, но от крови казалось, что в другую. В руке мама все еще сжимала
разделочный нож, каплющий кровью. Глаза у нее были пустые, стеклянные, но
щеки промокли от слез, и лицо дергалось нервным тиком, как в окостеневшей
усмешке. Кэти-Мэй испугалась, но не настолько, чтобы проснуться от этого
сна.
Салли залезла в кузов папашиного пикапчика и подала маме Кэти-Мэй канистру
бензина. Они не обменялись ни словом — во сне Кэти-Мэй мама знала, что
делать.
Мама плеснула бензином на свое супружеское ложе, и от паров глаза у нее
заслезились еще сильнее. Потом мама забралась в кровать, устроилась рядом с
зарезанным мужем, прижала к груди мертвого младенца и чиркнула спичкой.
Кэти-Мэй при виде пожара родного гнезда испытала лишь легкий укор совести.
Ведь это же только сон? Даже не кошмар. И вообще это все не она, а Салли.
Проснувшись утром, она увидела, что дрожит от холода на лужайке.
Трехкомнатная лачуга, служившая домом семье Скаггсов, торчала кучей
обугленных бревен и закопченного кирпича. Кэти-Мэй понимала, что надо
закричать или заплакать, но ничего внутри себя не ощутила. Ничего, хоть чуть
похожего на печаль.
Ближайшие соседи, Веллманы, жили в трех милях. Кэти-Мэй решила, что к их
приезду как-нибудь сумеет выжать из себя слезы.
Хоть Салли и заявила, что никогда не уйдет, Кэти-Мэй никаких признаков ее
присутствия не обнаруживала. Она, правда, иногда чувствовала себя несколько
по-другому, будто у нее что-то такое в животе. Но Кэти-Мэй не думала, что
это Салли. За месяцы, прошедшие после пожара, она постепенно забыла, что
Салли ей обещала, и уговорила себя, будто спаслась от погубившего всю семью
пожара только тем, что решила в эту ночь спать на веранде.
Сиротская жизнь не очень отличалась от той, что была раньше. Государство
помещало ее в разные приюты, где ее обижали и недокармливали, пока она не
сбежала окончательно в возрасте четырнадцати лет. Вряд ли ее
родители
сообщили об этом; им бы тогда перестали давать чеки на ее содержание.
Она прицепилась к бродячему цирку, а поскольку на вид ей можно было дать
шестнадцать и она врала, что ей восемнадцать, ее поставили днем работать
зазывалой, а ночью танцевать неприличные танцы. Иногда она изображала
цыганку и гадала жующему попкорн стаду с рыбьими глазами. Так она и
встретила Зебулона.
Он называл себя Зеббо Великий и одевался как третьесортный ярмарочный
фокусник, вплоть до набриолиненных волос и полоски усиков. Он был элегантен,
как киногерой.
Каждый день Кэти-Мэй на него глазела из будки зазывалы, боясь даже
заговорить с ним. Она боялась показаться неотесанной провинциальной девицей,
и потому обожала его про себя. Но долго страдать от неразделенной любви ей
не пришлось, поскольку Зеббо Великий умел читать мысли.
Конечно, ему было далеко до той силы, которую предстояло набрать ей, и
тонкости этого скользкого англичанина у него тоже не было. Но у Зебулона был
дар — не очень сильный дар психической чувствительности. Если клиент думал о
чем-нибудь простом — например, о цвете волос или задуманной карте, —
это Зеббо Великий ловил без труда. Номера телефонов, почтовые адреса и тому
подобная информация выходили за рамки его возможностей.
Когда Зеббо Великий обратил на нее внимание, Кэти-Мэй была поражена и
польщена невероятно. Зеббо был фигурой самой блестящей и романтической,
какую можно только себе представить, и непрестанно говорил что-нибудь вроде:
Твоя любовь воззвала ко мне голосами ангелов; судьба предназначила нас друг
для друга
.
Ей было пятнадцать, а Зеббо тридцать два, когда они поженились.
Не прошло и двух дней после свадьбы, как Зеббо заговорил о ее даре и о том,
что они могут вместе сотворить.
Кэти-Мэй не особенно была уверена, что у нее есть дар, поскольку он был
связан с Салли и ее снами, а об этом она вообще не любила думать. Зебулон
настаивал. Она знала, что в ней есть сила, никуда не делась, но она этой
силы боялась. А если эта сила ускользнет от нее и сделает Зебулону плохо?
Кэти-Мэй пыталась объяснить мужу свои страхи, но он не понимал ее
нерешительности. Заставить себя рассказать ему, что случилось с ее семьей,
она не могла. Может быть, если бы она себе переломила и рассказала, все было
по-другому. Да нет, зная Зебулона — вряд ли.
В конце концов Зеб уболтал свою, невесту работать
передатчиком
психоэнергии
на его представлениях. Зрители писали на карточках имя и адрес
и отдавали их Кэтрин (Зебулон в медовый месяц сразу дал ей новое имя), а она
транслировала
их Зебулону, который стоял на сцене с завязанными глазами.
Когда она пыталась залезать в умы публики за дополнительными сведениями, о
которых не спрашивала, это иногда невольно приводило к временному параличу
или эпилептическому припадку кого-нибудь из зрителей. Зебулон требовал,
чтобы она работала только с карточками.
Выступления шли успешно, но Зебулону было мало хороших сборов на ярмарках. В
шестидесятом, через два года после свадьбы, ему пришло в голову заделаться
странствующим проповедником.
— Детка, этот рэкет прямо для нас создан! Нам нужна только палатка,
несколько складных стульев, подиум и подержанный грузовик. Целые стада
вахлаков выстроятся в очередь, уговаривая нас взять у них денежки! Что
скажешь, лапонька? Тебя устраивает?
Конечно, устраивало. Ее устраивало все, чего хотел Зеб.
Первые дни были самыми трудными. Денег едва хватало на прокорм, не говоря
уже о бензине для переездов. Иногда, в жару, когда палатка наполнялась
потными вонючими психами а голос Зебулона гремел о вечном проклятии и грехах
плоти, Кэтрин казалось, что среди публики сидит папаша с глазами, полными
виски и Господа, а рваный разрез горла покрыт запекшейся кровью. Иногда
появлялась мама, прижимая зарезанного младенца к обугленной груди, и
качалась в такт мелодии гимна. Тогда Кэтрин и начала пить.
Зебулон сперва этого не одобрял, хотя никогда не запрещал прямо. Может быть,
он боялся, что она перережет его
связь с Господом
.
На второй год этих непрестанных проповеднических гастролей Кэтрин
забеременела. Зебулон отнесся к этому без всякого восторга. Дети — это
хлопоты и заботы. Кэтрин была убеждена, что у него настроение переменится,
когда родится ребенок. Выкидыш от напряжения и пьянства случился во второй
трети беременности. Зебулон отказался везти ее в больницу. Чудотворец,
влетающий с женой в приемный покой, доверия не вызывает. Так что он
скармливал ей аспирин горстями и заматывал живот полотенцами.
После трех лет работы Колесами Божьими положение стало меняться. Репутация
Зебулона росла благодаря его умению
призывать верных
. Простодушные валом
валили в палатку, горя желанием узреть хоть какое-никакое чудо. Иногда в
первый ряд садились профессиональные разоблачители и смотрели, как Кэтрин
раздает пастве
целительные карты
, веля написать
нужду в молитве
, а также
имя и адрес. Ей нравился озадаченный вид скептиков, когда она не относила
карты к стоящему на сцене мужу и не подавала ему сигналов.
Однако целительный дар Зебулона был продуктом многих лет работы цирковым
фокусником. Самым большим его успехом был вариант ярмарочного фокуса
человек, который вырос
. Для того чтобы исцелить больного с укороченной
ногой, надо было найти подходящую мишень со свободными ботинками, положить
руку под ноги клиента, когда он сидит, и вывернуть руку так, чтобы ботинок
на длинной ноге чуть отпустить, а ботинок на короткой ноге прижать к
подошве. Потом, резко изменив направление руки, ботинок на длинной ноге надо
было прижать к подошве, и возникало впечатление, что ботинки оказываются на
одном уровне, и ноги в них, что еще важнее, — тоже. Клиент хромал со
сцены, уверенный, что он исцелен, и пожертвования тут же лились с удвоенной
силой.
Кэтрин просто поражало, как мало нужно было
верным
для оправдания своей
веры в то, что Зебулон — проводник воли Господней. Почти никогда ему не
нужны были ни ловкость рук, ни ярмарочные трюки. Зебулон просто заставлял
клиентов верить в то, что они исцелены. Те, кто приходил на богослужения,
это были не люди — овцы. Овец надо сгонять в стадо и стричь как можно
быстрее и эффективнее. Когда Колеса Божий возвращались в какой-нибудь город,
тамошние люди начисто забывали, как сохранили артрит, потеряв сбережения.
Радиопроповеди начались в шестьдесят четвертом — как раз вовремя, чтобы
Зебулон успел повопить в эфире о заговоре евреев и коммунистов, убивших
президента Кеннеди и напустивших четверых длинноволосых иностранцев-
гомосексуалистов поганить души американской молодежи.
Первая настоящая церковь — с хорошими деревянными полами и стенами уже не из
брезента — появилась в шестьдесят шестом. Это прибавило Зебулону
респектабельности в общей массе проповедников и позволило ему заключить союз
с некоторой коалицией фундаменталистских церквей — из тех, что правее
твердокаменных баптистов и адвентистов седьмого дня. Зебулону было сорок, а
Кэтрин — двадцать семь, когда они купили свой первый двухдверный автомобиль.
Годы полетели бесконечной чередой выступлений по радио, туров укрепления
веры (теперь уже не в палатке, а в залах с кондиционерами) и присылаемых
чеков и денежных переводов. Зебулон уже строил планы выхода на телевидение и
расширение связей церкви среди сильных мира сего.
За эти годы Кэтрин стала лучше понимать природу своей силы. Зебулон не
одобрял, если она использовала свой дар вне программы, и она знала, что
раздражать его не следует. Гнев Зебулона бывал страшен, а руки целителя
бывали очень жестокими. И потому Кэтрин пила все сильнее, чтобы приглушить в
себе силу. Это не очень получалось.
Если она слишком долго смотрела на овец, то видела, что у них плохо: легкие
цвета сажи, липкие, как свежий асфальт, опухоли, скрытые в складках мозга
зловещими жемчужинами, ползущий плющом рак, кости, изогнутые артритом в
абстрактные скульптуры... Хорошо хоть родители уже не появлялись во время
служб.
Среди ее чувств к Зебулону всегда преобладали благоговение и страх. Человек
эмоциональный, он иногда давал волю своему характеру, хотя научился не
делать этого перед камерами. Шли годы, и любовь, которую она когда-то к нему
питала, сменилась уважением к его осмотрительности. Образование Зеба не
пошло дальше восьмого класса, но у него было прирожденное понимание, как
лучше охмурить лоха.
Когда его стали признавать мессианской фигурой, Зеб переделал свое прошлое.
Оно стало таким, какое и должно быть у Божьего Дара страдающему миру. Он
услышал зов, когда был босоногим чумазым мальчишкой в Арканзасе. Никакого
упоминания о ярмарочном балагане, о Зеббо Великом. Каким-то образом он
раздобыл себе военные заслуги, два
Пурпурных сердца
и
Бронзовую звезду
,
хотя ему в момент начала Второй мировой было всего пятнадцать лет. Еще он
сумел добавить в свою биографию миссионерскую работу в какой-то глухой
провинции Китая. Радикальной переделке подверглось и прошлое Кэтрин: она
стала старшей дочерью одной из старейших и почтеннейших семей, восходящих к
первым переселенцам.
Стиль их жизни был весьма далек от аскетизма. К середине семидесятых у них
было целых шесть личных автомобилей, и первый двухдверничек был самым
скромным из них. У Кэтрин было пять меховых манто, а в гардеробе Зеба — не
меньше дюжины роскошных шелковых костюмов, хотя он всегда следил, чтобы его
фотографировали в кобальтовой тройке, его рабочем костюме.
Последний их половой акт как мужа и жены случился в семьдесят первом. Хотя
Кэтрин знала, что плотские желания он утоляет с целой стайкой юных созданий
из своего секретариата, потерять своего мужа она не боялась. По меркам ее
родителей брак был чудесен.
В семьдесят третьем Зебулон ввел в свое окружение Эзру. У этого человека
было все, чего не было у Зебулона: настоящее образование, хорошее
происхождение и умение управлять всеми делами быстро растущей телевизионной
церкви. Через год они с Кэтрин стали любовниками.
Это Эзра уговорил ее попытаться управлять своей силой и использовать ее
полностью. Она, наплевав на прямой приказ мужа, открыла ему секрет
дара
знания
Зебулона.
Действуя по совету Эзры, Кэтрин впервые после ярмарочных дней стала пытаться
проникать в умы публики. Обнаружилось, что если она слишком сильно это
делает, есть опасность вызвать судороги. Зато сканирование верхних слоев
сознания оказалось очень простым — пока овцы все внимание обращали на
Зебулона. Имена врачей, названия лекарств и больниц тут же передавались
Зебулону для использования в представлении.
Когда Зебулон понял, чем она занимается, это вывело его из себя.
— Я же тебе говорил: держись сценария! Без самодеятельности. Ты хочешь
все погубить? Когда я столького достиг и так много есть чего терять?
Он поднял руку, и Кэтрин по привычке съежилась, но голос ее остался дерзким.
— Чего ты шум поднял? Что я испортила? Весь зал полон старых хмырей с
больными сердцами, так что особенного, если у кого-то случится припадок? Они
тут же подумают, что это священный экстаз! А ты получаешься как Божий дар
для этих захолустных вахлаков, так чего ты ругаешься?
Рука качнулась, но не опустилась. Впервые за все годы в глазах Зебулона
мелькнуло что-то, похожее на нерешительность. Нерешительность... и страх.
С этих пор она стала чувствовать, что баланс силы склонился на ее сторону.
Очень скоро начались изменения в их отношениях... и в них самих.
Перемирие между Колессами было напряженным. Зеб не любил, когда ему
напоминали, что без жены он был бы сейчас ярмарочным чтецом мыслей в Богом
забытом балагане. А особенно ему не нравилось, что Кэтрин использует теперь
свой дар когда хочет и как хочет.
Кэтрин наслаждалась его страхом. От него становилось хорошо. Так хорошо, что
ей почти было наплевать, когда снова появились родители, и хуже всего,
привели с собой всю семью.
Новая чудесная способность Зебулона определять природу болезни верующего с
первого взгляда привлекала все больше и больше верных. Телевизионный рейтинг
взлетел за облака. Прочие телепроповедники считали разговор о Колессах ниже
своего достоинства и отмахивались от них, как от
безвкусицы
. Зебулон
говорил, что они просто завидуют его рейтингу.
Алкоголизм Кэтрин перешел в хроническую форму. Эзра умолял ее перестать, но
она не могла. Он не понимал. От алкоголя призраки расплывались и становилось
не страшно. Через два года прекратились сексуальные отношения с Эзрой, хотя
он остался ей предан. Она от скуки стала соблазнять наемных сотрудников и
случайно открыла процесс, который потом назвала
Желанием сердца
.
Его звали Джо. Фамилию она не помнила, да и не важно. Джо — и хватит. Он был
шестеркой у Эзры, и бывший любовник сам его выбрал как подходящую замену. В
организации все знали, что Эзра у нее сводник и что несколько часов
уединенной медитации
с миссис Колесс часто приносят отличное денежное
вознаграждение.
В ту ночь ничего особенного не обещалось. Сначала ритуальная болтовня за
совместной выпивкой. Джо знал, чего от него ждут. Он должен был изобразить
слугу-обожателя, сознающегося в своей долго подавляемой страсти хозяйке
замка. Соблазнение произошло с точностью часового механизма.
Джо гнал во весь опор, ухая и потея, как работяга на лесосеке, когда вдруг в
голове у Кэтрин что-то щелкнуло, высунулось и охватило разум Джо. У него
остекленели глаза и отвисла челюсть, но лобок набрал темп скаковой лошади, а
уханье стало громче. Испустив дикий стон, он отдался оргазму. Через
несколько секунд остекленение глаз сменилось резким отвращением.
Джо слез с нее, невероятно скривившись, и бросился, шатаясь, в ванную, где
его шумно стошнило. Более заинтригованная, чем обиженная отношением
партнера, Кэтрин заглянула в его разум.
(Я голову на отсечение мог дать, что это Каролин... только на миг, и все. И
эти глаза Каролин смотрели на меня, когда я...)
Его охватил новый рвотный спазм, и Кэтрин потеряла ход его мыслей.
В тот же вечер она велела Эзре принести ей личное дело Джо. Там она прочла,
что у Джо была младшая сестра Каролин, и она в тринадцать лет умерла от
лейкемии. Понимание и использование своей вновь открытой силы стало для
Кэтрин любимым развлечением.
Разговоры с Зебулоном становились все реже и свелись к примитивным
сценариям, разыгрываемым перед камерами. Кэтрин так привыкла носить маску
постоянно жизнерадостной, шумно-сентиментальной и беззаветно преданной жены
сельского священника, что плакать и смеяться по подсказкам суфлера
получалось уже инстинктивно.
Зебулон был искренне убежден, что надо хвататься за каждую возможность, но
эта афера с Небесными Контактами была большой ошибкой. Если бы паства хоть
чуть унюхала, что он творит, это был бы конец его церкви. Как ни был силен у
Зебулона инстинкт самосохранения, на этот раз пересилила жадность.
Поскольку он вырос, понятия не имея о священном писании, то он и представить
себе не мог, как могут отреагировать верные, если узнают, что их любимый
духовный наставник проводит сеансы, отдающие ведьмовством, проклятым в
Библии.
Но Зебулон, отчаянно упрямый, дураком все же не был. О Небесных Контактах
никогда не упоминалось, не то что не рассказывалось, в рассылаемых
компьютером
личных письмах
последователям. И только избранным членам
Осевого Братства Колес — давшим пожертвования не менее пяти тысяч долларов —
предлагалась возможность связаться с дорогими ушедшими с помощью благой силы
преподобного Колесса. Кэтрин только надо было достать нужное количество
сведений из памяти присутствующих, чтобы убедить овец, что Зебулон говорит с
нужным духом.
Положить конец Небесным Контактам Зебулон решил, когда Кэтрин породила
эктоплазму в момент контакта с десятилетней дочерью процветающего торговца
мебелью. Он вспрыгнул со стула, перевернул стол, и эктоплазма исчезла.
Сперва Кэтрин думала, что он искренне обеспокоился ее безопасностью, но
потом поняла, что он просто не дал ей украсть свое шоу. Ведь это он должен
был быть каналом Господа.
Был горячий спор о том, прекращать ли Контакты, и, к ее удивлению, Зебулон
согласился отступить. И это оказалось удачным, потому что Контакты помогли
им выловить самого лучшего простака за все время работы.
Ширли Торн, жена промышленника-миллионера, обратилась к Колессам, умоляя
организовать ей Контакт. Ей отчаянно хотелось узнать, попала ли ее
исчезнувшая дочь в Небесный Хор. Она дюжинами нанимала экстрасенсов,
парапсихологов, спиритов и медиумов, переворошила всю послежизнь, стараясь
узнать о том, что сталось с ее единственной дочерью, и пока что подходящих
ответов не получала. Она слышала о Контактах хорошие отзывы и была готова
заплатить, сколько скажут.
Вскоре миссис Торн стала для Колессов единственным заказчиком Контактов.
Кэтрин обнаружила, что формировать зеленовато-белую эктоплазму в грубое
подобие пропавшей наследницы до смешного легко. Куда труднее было удержаться
от смеха, когда миссис Торн, рыдая и булькая ласковыми словечками, пыталась
коснуться жуткой марионетки, витающей над столом.
Мистер Торн не выражал восторга по поводу того, что его жена швыряет деньги
на двухцентовый трюк для лохов, а когда имя его жены появилась рядом с
именем Колессов на страницах желтой прессы, изрядно обозлился. Но, несмотря
на его мнение о Колессах, он не угрожал им разоблачением.
Зебулону было шестьдесят, а Кэтрин сорок четыре, и они были женаты уже
двадцать восемь лет. У них был дом в Палм-Спрингз, особняк в Беверли-Хиллз и
летнее бунгало в Белизе. У них было две дюжины автомобилей, не считая самого
первого двухдверника. Они владели собственной передвижной видеостанцией и
телестудией, оборудованной по последнему слову техники. Голос Зебулона был
слышен по сотне радиостанций Соединенных Штатов, а еженедельное телешоу
Колесниц Господних
смотрело два с половиной миллиона зрителей. На службе у
церкви было 150 платных сотрудников. Выступления Зебулона были нарасхват на
всех мероприятиях консервативных христиан, и его многочисленные фотографии в
обществе политиков, кинозвезд, экс-президентов и диктаторов украшали стены
его кабинета.
Они процветали, и ничего не предвещало этому процветанию конца. И потому
было довольно неожиданным, когда муж ей сказал, что хочет развестись.
— Ты с ума сошел? Ты действительно думаешь, что лохи, которые смотрят
нашу передачу вместо похода в церковь, простят тебе развод? Рейтинг улетит в
подвал — и туда же провалятся пожертвования! И за каким чертом это тебе надо
сейчас? Мы уже пятнадцать лет не муж и жена. Чего тебе не терпится?
— Я влюблен, Кэти-Мэй. Первый раз в жизни.
От этих слов она вздрогнула. Одно дело — всю жизнь подозревать, что Зебулон
интересуется только ее даром, а не ею самой, другое дело — когда тебе это
швырнут в лицо. И еще ей не понравилось, что он назвал ее настоящим именем.
Это всегда бывало не к добру.
— Так что случилось? Накачал брюхо очередной секретарше? Кому на этот
раз?
Зеб побледнел:
— И что ты собираешься делать?
Она сложила руки на груди, глядя на Зебулона так, будто открывает что-то
новое.
— Если бы я тебя не знала так хорошо, я бы готова была присягнуть, что
ты на этот раз серьезен. Тебе было абсолютно плевать, когда я остальных
возила к этому коновалу в Тихуану.
— Тут другое дело, Кэти-Мэй. Я уже не молод. Мужчина хочет оставить в
мире что-то от себя. Это вполне естественно.
— Ты по-другому говорил, когда у меня был выкидыш, — сказала она
очень тихо и спокойно. Ей вспомнились спазмы в кузове школьного автобуса,
который тогда был их домом, и как Зеб отказался везти ее в больницу. —
Ты сказал, что это нам помешает. Не даст идти вперед.
— Обстоятельства изменились, Кэти-Мэй.
— Вот это ты прав, черт возьми! Ты — Зебулон, Колесница Господа, дар
Его современным людям! Поборник воли Его и герой тысяч и тысяч мудаков этой
великой страны! У тебя не больше прав сбежать и жениться на шлюшке, которую
ты отодрал между столами в кабинете, чем у президента — сесть срать на
лужайке перед Белым Домом!
Гнев Зебулона преодолел его страх. Он схватил ее за руку и дернул на себя.
Таким бешеным она его еще не видела, и в ее теле взметнулась захватывающая
волна похоти. Это был их первый спонтанный физический контакт за много лет.
— Ты извращение, а не человек! Тебе не место среди порядочных людей! В
тебе нет сердца, нет любви! Ты чудовище, которое притворяется человеком, но
на этот раз я тебе не дам изгадить мою жизнь!
— Ты прав, Зеб. Мне не место среди порядочных людей. Мне место рядом с
тобой. Кто она, Зеб? Скажи, и я все это забуду, и вернемся к делам.
Она сама удивилась, что говорит так спокойно и рассудительно.
Ответом была жалящая боль от удара. Вкус крови наполнил рот. Что ж, я дала
ему возможность. Я не виновата.
Она всегда могла читать его мысли, но что-то ее удерживало. Может быть,
просто страх перед тем, что он сделает, если ее за этим поймает. А может
быть, она не хотела знать, что он на самом деле о ней думает.
Она надеялась, что он не будет сопротивляться. Ей никогда не приходилось
проникать в разум человека, который знает, что с ним делают. Это может
осложнить работу, а для Зеба будет только труднее.
Ее окружили воспоминания; некоторые совсем свежие, другие выцветшие почти до
и
...Поділитися у соцмережах
