Жанр: Любовные романы
Ночью в темных очках
... толпу, мне удалось
сохранять личное пространство. Не знаю, почему люди старались не подходить
слишком близко — то ли потому, что я Притворщик, то ли потому, что я
гайдзин.
Как бы там ни было, я пошла по линии наименьшего сопротивления и позволила
себе плыть в общем потоке. Японский вариант попсовой музыки ревел из
динамиков, смешиваясь с рокотом тысяч непонятных голосов.
Толпа вынесла меня к лифтам. Там стояли две молодые японки, одетые в форму
сотрудниц универмага. Обе были в белоснежных перчатках, и обе говорили
искусственным фальцетом, как мышки из мультфильмов. Они постоянно улыбались,
с машинной точностью движений кланялись посетителям и делали жесты, похожие
на какой-то ритуал. Их руки качались, подобно стрелкам метрономов, указывая,
какой лифт идет на какой этаж. Глядя на этих марионеток, не теряющих ни на
секунду улыбок, снова и снова повторяющих автоматические жесты над
непрестанным потоком покупателей, я вдруг ощутила подступившие слезы.
Странно. Я даже над смертью Жилярди не плакала.
И внезапно я удивилась, когда увидела глядящее на меня сморщенное, как у
священной обезьяны, лицо. Оно принадлежало склоненному человеку небольшого
роста. Сначала я подумала, что это какой-то экзотический вид Притворщиков.
Потом поняла, что передо мной просто очень старый человек.
— Вы уходить отсюда, — сказал он по-английски. — Не место
вам.
Он поманил меня скрюченным пальцем и пошел прочь, пробираясь в толпе
покупателей. Я пошла за ним, заинтригованная. У него была светлая розоватая
аура, но я не могла понять, Притворщик ли он.
Скрюченный старик привел меня в традиционный японский дом, отделенный от
уличной суеты старой каменной стеной. Он показал мне сад с причудливыми
узорами из песка и выпил со мной чаю.
Его звали Хокусаи, и он был потомком мудрецов Синто и самурайских
оружейников. Дед выучил его искусству
видеть дальше мира
, и он приобрел
умение определять людей и места, обладающие
силой
.
— Вы сияла очень сильно. Если не слишком сильно. Иногда на краю света
есть темнота. — Он морщился, не в силах точно выразить свою мысль по-
английски.
Хотя, наверное, даже если бы я бегло говорила по-японски, нужные слова все
равно найти было бы нелегко.
— Зачем вы позвали меня за собой?
— Я видел вас смотрела девушки у лифта. Темнота кушала свет.
Я кивнула, показывая, что поняла, и сморщенная обезьянья мордочка осветилась
радостью. Впервые после смерти Жилярди мне было легко в обществе другого.
Старый джентльмен поведал мне, что в детстве дед рассказывал ему множество
сказок о духах стихий, которые правили островами когда-то давно, еще до
первого императора. Старый мудрец твердо верил, что эти духи вернутся еще
при жизни его внука, и учил Хокусаи узнавать их черты. И теперь, кажется,
предсказание деда сбывается.
Меня смутило гостеприимство старика и откровенность, по отношению к
иностранцу, как я знала, необычная. У меня не хватило духу сказать ему, что
он пьет чай с монстром. Хокусаи переделал серебряный кинжал, который подарил
мне Жилярди, и превратил его в красивый пружинный нож. Драконий глаз,
сделанный из рубина, был спусковой кнопкой. От платы Хокусаи отказался,
утверждая, что делает это из чувства долга перед духом деда.
Пробыв месяц в Японии, я уехала в Гонконг. Хокусаи я больше не видела и о
нем не слышала.
То, что произошло в Гонконге, должно было когда-нибудь случиться. Мне и так
многие годы удавалось уходить от неизбежного. Гонконг — настолько чужое
место для уроженцев Запада, даже для нелюдей, что там легко забыть о прошлом
и будущем. В Гонконге есть только настоящее, и оно лишено времени.
Как-то я оказалась на большом базаре под открытым небом — если слова
под
открытым небом
можно отнести к улице, забитой навесами рыботорговцев. Шум
был ужасающий. Сотни и тысячи голосов вопили, заманивали и спорили на
стольких же диалектах. Уличные сироты неопределимого пола и возраста лезли
мне в глаза пачками, визжа:
Янки! Дешево! Купи!
Я после неудачи в Токио
стала сканировать не всех подряд, а случайно выбирая из толпы. Тут-то я его
и увидела.
Это был пожилой буддийский монах в шафрановом облачении, и над гладко
выбритым лбом виднелся красный мазок. Он ковылял, опираясь на суковатую
палку, но кто умеет видеть, тот не мог не заметить его силы. Монах
остановился и поглядел в мою сторону. Безмятежные и округлые черты лица
вдруг сменились лисьей мордой. Я попыталась пойти за ним, но дорогу мне
перегородила группа местных теток, спорящих о цене на змею. Когда я
добралась туда, где видела его последний раз, его уже не было.
— Вы кого искать?
Это спросил длинноволосый потрепанный китаец лет под тридцать. Он стоял,
прислонившись к ближайшей двери, сложив руки на груди. Одет он был в сильно
заплатанные американские джинсы и футболку с надписью
БРЮС ЛИ ЖИВ
.
— Да. Здесь минуту назад был монах. Вы не видели, куда он пошел?
Китаец кивнул:
— Я видели. Я его знать. Я показать, куда он пошел. Десять доллар.
Увлеченная поиском, я, не вспоминая об осторожности, сунула ему в руку
десятку. Он широко улыбнулся кривыми зубами цвета табачной пасты и повел
меня цепочкой узких улиц, уходящих прочь от главных туристских маршрутов. Мы
подошли к грязному и темному переулку.
— Здесь жить монах. Очень святой. Очень бедный.
Я в этом сильно сомневалась и знала, что сейчас произойдет, но не могла
упустить ничтожного шанса, что он говорит правду. И сделала неуверенный шаг
в переулок.
— Вы уверены, что это здесь...
Договорить мне не удалось. Я получила сильный удар по затылку и упала лицом
на мостовую, метнувшуюся мне навстречу. Дура дурой. Руки моего проводника
шарили у меня по карманам с ловкостью и быстротой профессионального
мародера. Он нашел нож и прервал на время свое занятие, любуясь красотой
работы, потом нашел кнопку и нажал. Нож выбросил лезвие. Грабитель
наклонился и прижал острие мне к горлу, пустив капельку крови.
— Хороший нож. Есть деньги, янки? Доллар? Дорожный чек? Что есть у
тебя? Что есть?
Мой ответ ему не понравился.
Пальцы моей правой руки стиснули ему шею, и глаза у него полезли на лоб. Он
забыл, что хотел перерезать мне глотку, и попытался оторвать мою руку от
собственной трахеи. Я чувствовала, как крошится гортань у меня под пальцами.
В другой ситуации я бы просто сломала ему шею и бросила, но сейчас у меня
было мерзкое настроение. Я чуть было не нашла — почти уже нашла, что искала,
и тут этот гад сбивает меня со следа.
Цвет его лица менялся у меня на глазах. Язык у него распух и высунулся так,
что уже был откушен наполовину. Грабитель пищал, как мышь, пойманная в
коробке. С ленивым любопытством я заглянула ему в голову, посмотреть, что
там за мысли у него перед лицом смерти.
Как сточная канава. Мой проводник оказался весьма мерзким образчиком.
Несколько лет он провел во Вьетнаме, скупая осиротевших во время войны детей
и продавая их в бордели Гонконга, Токио, Сеула и Манилы. Когда это стало
невыгодно, он начал продавать наркотики американским солдатам, пока
южновьетнамские власти не выперли его из Сайгона за неуплату взяток вовремя.
Сейчас он заманивал иностранцев в темные переулки, обещая зрелища или секс,
и убивал, забирая бумажники и часы. Это было куда безопаснее и проще, чем
работать на якудзу или триады, а накладных расходов почти не было.
Я отшатнулась с отвращением — так мало человеческого было в моей жертве.
Так кто же из вас монстр, Соня? Ты или он? Я вздрогнула. Другая никогда не обращалась ко мне прямо. Задыхающийся
человек у меня в руке был похож на вывернутую перчаточную куклу. В углах губ
у него выступила кровь, слюна и пена, а язык формой и размером напоминал
черный пудинг.
Правда ведь, слово монстр
несправедливо? Как ты
думаешь? Я чувствовала растущий в глубине моего существа голод. На лбу у меня
выступил холодный пот, меня затрясло.
Чем так хороши слова
человек
,
человечный
,
человеческий
? Ты все время
оплакиваешь свою человеческую сущность, отказываясь от силы и привилегий,
которые твои по праву, — а все потому, что боишься перестать быть
человеком. Ты не даешь себе делать то, что для тебя естественно, —
только потому, что гордишься своей человечностью. А что такое — быть
человеком? Это значит — быть как вот этот? И почему бы тебе не извлечь из
него пользу? И обществу окажешь услугу...
Я стояла на вершине горы, и Сатана шептал мне на ухо. И я была слаба.
Он был так близок к смерти, когда я им овладела, что в нем уже не осталось
страха — только покорность судьбе. Кожа его горла была немытой, отдавала
потом и грязью. И еще почему-то имбирем.
Меня трясло, как от эротической страсти. Мягкая кожа под моими губами
натянулась, и под остриями клыков бился слабеющий пульс, провоцирующий
проникновение.
— Нет. Не могу, пусть он бандитское отребье. Не для того... не для того
прошла я весь этот путь.
В самом деле? Ведь ты же с самого начала знала, что у него на уме. Знала, но
пошла. Зачем? Разве не к этому вела тебя жизнь с той самой минуты, как ты
попробовала человеческую кровь и тебе понравился ее вкус?
— Нет! Я могу купить кровь на черном рынке. А не вот так...
Ах да. Кровь в бутылках. Стерилизованная, как бы чего не вышло.
Как это до офигения диетично. Соня, ты меня разочаровываешь... или
нет? Голод бился в животе темным шаром. Я нюхом чуяла, как кровь этого хмыря ждет
меня по ту сторону кожи. Я не могла этого сделать. Я не буду...
Я это сделала.
Клыки вошли в тепло яремной вены, и мужчина вздрогнул. До чего же пресной и
безвкусной показалась мне кровь из бутылок! Другая была права: ничто не
может сравниться со вкусом крови прямо из жил. Разница как между пивом и
шампанским. И так естественно было пить горячую, свежую людскую кровь, и я
пила как человек, спасенный из безводной пустыни, боящийся упустить хоть
каплю.
Меня окатывало наслаждение волна за волной. Пять лет я была проституткой, но
сейчас впервые в жизни испытала оргазм.
Когда все кончилось, мой неудачливый убийца был очень бледен и очень мертв.
Он остался в этом безымянном переулке, и там же осталась все, что было во
мне человеческого.
Более растревоженная, чем просвещенная своим пребыванием на Востоке, я
решила посетить место преступления: Лондон. Если пытаться выследить Моргана,
то логично будет оттуда начать. Был 1979 год, десять лет после загадочного
исчезновения Дениз Торн и моего тайного рождения.
С последнего раза как я здесь была, многое переменилось. Панковская музыка
набрала популярности и перепрыгнула в Америку. Хиповские сантименты насчет
мира и любви прокисли и превратились в злость и горечь. Но многое осталось и
прежним.
Дискотека
Тележка с яблоками
за десять лет переменилась и превратилась в
заведение
У Фагга
. Жирные шлюхи в дешевых париках и с еще более дешевой
косметикой вихлялись у столиков, безуспешно пытаясь привлечь внимание
нескольких закоренелых алкашей. Они мрачно жевали резинку и грубо
имитировали бедрами сексуальные движения. Немногочисленных посетителей это
возбуждало не больше, чем дохлых головастиков.
Я подошла к стойке. В памяти всплыли образы модных девчонок и аристократов в
шелковых рубашках.
Бармен глянул на меня без энтузиазма.
— Нет у нас работы. Еле-еле перебиваемся.
— Я не работу ищу. Вы знаете человека по имени Морган? Говорит, что он
пэр. — Я протянула бармену пятерку.
Он пожал плечами:
— Вроде бы. Так он себя называет. Называл, точнее. Давно не появлялся.
— И как давно?
— Год или два. По мне, хоть бы его и вовсе не было. Каждый раз как он
сунется, так наша лучшая девчонка смывается. Тут же собирает вещички, даже
не известив, и с тех пор носа не кажет. — Он покачал головой. — Не
понимаю. На хрена такому франту девицы этой породы? Я вот со своей женой
познакомился на церковном вечере.
Куда бы я ни пошла, всюду говорили одно и то же: да, Моргана они знают, нет,
когда он появится, не знают и знать не хотят.
Морган придерживался расписания, по крайней мере в Лондоне, и мне просто не
повезло попасть в его мертвый сезон. Выходило, что может еще десять лет
пройти, пока он появится, потому что для Притворщиков время мало что значит.
Мысль, что придется ждать, меня бесила. Я хотела насладиться местью, пока
еще могла почувствовать ее.
Пришлось утешиться очисткой Лондона и окрестностей от нежити.
Убирать выходцев с того света было достаточно просто, а вот с вампирами —
теми, у кого хватало мозгов и умения сойти за человека — дело было другое.
Они почти все маскировались под незаметных продавщиц и младших банковских
клерков — таких, которых в толпе и не заметишь. Хотя я обнаруживала их без
труда, им часто удавалось от меня ускользнуть.
Как-то в небольшом пабе Ист-Энда я заметила бледную девушку, сидевшую над
пинтой пива за почерневшим столом. Она была неряшливо одета и вообще ничем
не примечательна. Обыкновенная работающая девица за субботней кружкой пива.
Но странно было то, что она подносила кружку к губам, а жидкости в ней не
убавлялось. Я переключила зрение, чтобы посмотреть, на что она похожа в
Реальном Мире.
На месте девушки сидела старая карга с мерзкой морщинистой физиономией.
Заметив мой взгляд, она поставила кружку и вышла. Я бросилась за ней.
Старуха двигалась куда быстрее, чем я ожидала, и уже оторвалась от меня на
целый квартал. Она нырнула в какой-то проходной двор, которых тут было
полно, я за ней, сжав в руках пружинный нож и предвкушая схватку. А ее уже
не было. След простыл. Но как она узнала?
— Ты ее пыталась убить? Лапуля, ты когда последний раз в зеркало
смотрелась? На тебе ж так и написано: КРУПНЫЙ ХИЩНИК.
Он возник из тумана, одетый в шелковый костюм цвета рептилии, с вонючей
французской сигаретой, прилипшей к губе
.Я ухватила его
за грудки. Он несколько смешался, но страха в его голосе не было.
— Тише, лапуля! Костюм помнешь.
— Кто ты такой? Откуда ты...
— Откуда я знаю, что ты думаешь? Работа у меня такая.
У меня в мозгу мелькнуло что-то темное, быстрое и с острыми краями. Я
хмыкнула и отпустила его костюм.
Он аккуратно поправил лацканы.
— Ты не волнуйся, я человек. Можно подумать, это что-то значит. Но кое-
что я знаю. Знаю, что ты не человек, но ты и не из них.
— Ты... ты их видишь? Видишь Реальный Мир.
— Если ты это так называешь... в общем, вижу я эту фиг-ню. Когда-то я
думал, что мамаша из ума выжила — она старушку в конце улицы обзывала
оборотнем. А потом сам начал видеть.
Он усмехнулся, показав зубы как с рекламы зубной пасты.
Мне не нравилось стоять посреди улицы и толковать о Реальном Мире и особо не
нравился смешливый юнец, появившийся невесть откуда и знающий мою тайну.
Другая шепнула, что у этой проблемы есть быстрое и небескровное решение.
У него на лице мелькнул страх, тут же сменившийся хитрой ухмылкой.
— Ты их ищешь и убиваешь, бестий этих? В смысле, у тебя от одного их
вида с души воротит, так? Но ты слишком на них подсела, лапуля. Они теперь
тебя за полмили чуют. Вот, гляди.
Он вынул из кармана зеркальце и показал мне. Я с того самого вечера, как мое
отражение захотело жить своей жизнью, в зеркала не смотрелась. Сейчас я
поняла, что это было ошибкой.
Меня окружал алый нимб, пульсирующий в такт биению сердца. Я была похожа на
православную святую.
— Вот потому-то они и линяют, как только завидят твое прекрасное лицо.
Знаешь, что тебе нужно? Наводчик. Чтобы заманивал их туда, где ты их
нормально схарчишь.
— Ну-ну. И что ты с этого будешь иметь? Кроме денег.
Он снова усмехнулся, и я вдруг заметила, что он потрясающе красив.
— У меня, лапуля, отличная голова для бизнеса. Первый класс. Скажем
так: мне нужна небольшая защита. Есть тут один хмырь — даже пара хмырей,
которые на меня имеют зуб.
Они думают, что я их в одном деле кинул. Только это неправда, конечно.
— Конечно, — отозвалась я, выходя из двора в переулок.
Мой спутник не отставал, продолжая говорить.
— Я проверил, ты свое дело знаешь. Отлично знаешь. Так как, лапуля?
— Меня зовут не лапуля.
— Как скажешь, лапуля. Так как, договорились?
— Как тебя зовут?
Он вдруг остановился, пялясь в туман.
— Черт бы побрал!
Он попытался скрыться обратно во двор. Громилы возникли из тумана — быстрые
и безмолвные как акулы. Это были двое здоровых скинхедов, одетых в рваные
джинсовые куртки и кожаные штаны. На запястьях у них щетинились металлом
кожаные браслеты.
— На этот раз тебе не смыться, пидор гнойный! — зарычал один из
них, хватая красавчика за зеленый пиджак. — Стиг, займись этой птичкой.
— А вот посмотрим! — Я схватила за руку того, которого назвали
Стигом, и повернула эту руку в направлении, конструкцией суставов не
предусмотренном. Судя по воплю, он был моложе, чем выглядел.
Первый из панков стукал моего нового напарника головой о мостовую. Поскольку
волос у него не было, я схватила его зауши. Одно из них оторвалось —
наверное, теперь уши не делают так хорошо, как прежде.
У экстрасенса текла кровь из носа, а левый глаз заплыл. Я перебросила его
через плечо и припустила со всех ног. Трель полицейских свистков была уже
близко.
— Да, так когда нас так невежливо перебили, я спросила, как тебя зовут.
— Джеффри Частейн... слушай, зови меня просто Чаз.
Семь лет, проведенных в обществе Чаза, были для меня... школой. Я узнала все
гнусные забегаловки и мерзкие гадючники Соединенного Королевства,
познакомилась с самыми последними подонками из тех, кто тянет из государства
пособие. Только не поймите меня неправильно: от Чаза я действительно многому
научилась.
Хотя телепатические способности у него не дотягивали до уровня Притворщиков,
овладел он ими в изумительной степени. Он умел заглушать восприятие, чтобы
не быть
включенным
круглые сутки; и еще он утверждал, что половина
шизофреников, которые жалуются на
голоса
, — это экстрасенсы, не
умеющие регулировать громкость. Кроме того, он умел экранироваться от других
экстрасенсов. Талантливый мальчик. Полный и окончательный подонок, но
талантливый. Он был моим единственным другом.
Я даже не понимала, как мне не хватает кого-нибудь, с кем можно говорить, с
кем не надо притворяться. Чаз был моим другом и конфидентом — а по временам
и любовником.
Он приторговывал наркотиками (
Я знаю, что тебе нужно
— это была его
любимая фраза, чтобы зацепить клиента), не боясь репрессий со стороны
недовольного клиента или конкурента-дилера. На улицах знали, что Чаза
защищает кто-то — или что-то, — с кем лучше не связываться.
Он каждый раз, влипая в историю, надеялся, что я его вытащу, а происходило
это регулярно. В восемьдесят третьем мы оба чуть не погибли, когда он
связался с шотландским гангстером Эдвардом Магрудером по кличке Грубый Эдди.
Эдди славился жестокостью и нетерпимостью к предательству. Чаз устроил для
него сделку, в которой свистнул кокаина на несколько сотен квидов, и Грубый
никак не собирался дать Чазу этим хвастаться.
Он послал своих громил обработать Чаза. Это были ребята здоровенные,
квадратные, одетые в дешевые костюмы. Я не собиралась давать им лупить Чаза,
но мне малость надоело, что он все время на меня надеется. У него была
тенденция к саморазрушению, а проявлялась она в том, что он кидал своих
партнеров и выбирал себе врагов среди людей, которых лучше врагами не иметь.
Так что я не сразу отбила своего наводчика у ребят Магрудера.
Поскольку у Магрудера были основания обижаться, я дала его людям легко
отделаться и отпустила их со сломанной рукой каждого. Магрудер был по этому
поводу другого мнения, и потому не прошло и суток, как возле берлоги Чаза
появились еще двое ребят в дешевых костюмах, только на этот раз с оружием.
Один из посланных оказался в больнице с пробитым черепом, сломанными руками
и разорванной селезенкой. Второй был подброшен к
легальному
предприятию
Магрудера — это оказалась оптовая торговля ковровым покрытием. Следует
сказать, что подбросила тело Другая, поскольку это она его убивала.
Я о второй стычке с людьми Грубого Эдди ничего не помню, кроме того, что
один из них наставил на меня пистолет. В себя я пришла через несколько
часов, за мили от места, где, как я помнила, до того была. Я плавала в
крови, болели сломанные кости и внутренние травмы. Правое плечо болезненно
пульсировало, потому что туда попала пуля.
Чаза я нашла у себя в квартире. Из своей берлоги он сбежал еще накануне,
когда туда впервые заявились ребята Эдди. Мы оба знали, что Магрудер не из
тех, кто легко отнесется к убийству своих работников. Я предложила, чтобы
Чаз возместил Грубому Эдди стоимость украденного кокаина. Его эта
перспектива не привела в восторг, но в конце концов он согласился — при
условии, что я составлю ему компанию.
По подпольным каналам Чаз передал Грубому Эдди свое предложение, обещая
встретиться с ним, если тот придет один. Магрудер передал, что наедине даже
с собственной матерью встречаться не будет, и Чаз неохотно согласился на
присутствие
личного телохранителя
с каждой стороны.
Местом свидания был выбран старый склад, выходящий на Темзу. Там воняло
дохлой рыбой и еще менее ароматными отбросами. Когда мы пришли, Магрудер уже
был на месте. Он сидел на старом контейнере, курил вонючую сигару и читал
вечернюю газету. Заголовок крупными буквами:
МАЛЬЧИК, ЗАПЕРТЫЙ В
ХОЛОДИЛЬНИКЕ, СЪЕЛ СОБСТВЕННУЮ НОГУ
.
Грубый Эдди поднял глаза от газеты, задумчиво жуя сигару.
— Не верил я сначала, когда мне ребята сказали, будто это девка. Ребята
у меня смелые, не из тех, знаешь, кто побежит и будет страшные сказки
рассказывать. — Глаза Магрудера остановились на мне. — Ну, не
всегда все так есть, как кажется. Моя бабуля, она всегда так говорила.
Из всего народа Соединенного Королевства Чаз сумел насолить королю бандитов,
который был еще и Притворщиком! На самом деле Грубый Эдди был Притворщиком
только наполовину. Огровское наследие явно проглядывало в тяжелом сложении и
грубых чертах лица, но в основном он был человеком.
— Чего ты мне не сказал, что Магрудер — наполовину огр? —
прошипела я в ухо Чазу.
— Да не знал я! Я его никогда раньше не видел.
Впервые у меня не было оснований не верить оправданиям Чаза.
Чаз прокашлялся и выступил вперед.
— Я, это, деньги принес, Эдди. Они у меня с собой. — Он показал
саквояж. — Это же было недоразумение. Так что, может, Эдди, закончим с
этим? И кто старое помянет, тому глаз вон.
Грубый Эдди поглядел на протянутый саквояж долгим взглядом, и глаза с
тяжелыми веками были как у ящерицы, которая греется на солнышке.
— Ты же знаешь, друг, я за час больше зарабатываю. Тут не в деньгах
дело. Тут, понимаешь, дело в принципе. Отпущу я тебя сейчас, и весь Лондон
будет знать, что любой панк может наколоть Эдди Магрудера, и ничего ему за
это не будет. Вот, значит, почему я и решил позвать на помощь. —
Магрудер махнул сигарой, и здоровенный кусок темноты отделился от тени
склада. — Знакомьтесь: мой двоюродный брат, Джорди.
Этот огр возвышался горой над своим полукровным сородичем. Даже различие
высоты и сложения не могло скрыть фамильного сходства. Огр что-то буркнул на
родном языке, и Магрудер приподнял бровь.
— Чего? Кажется, Джорди малость знаком с твоей подругой.
Огр когтистым пальцем величиной с небольшую колбасу сдвинул шляпу на
затылок, и лоб его сморщился от непривычной работы мысли. Это был тот огр в
одежде монаха.
— К...! — завизжал Чаз, запустил саквояжем в Магрудера и бросился
к выходу.
Огр взревел как лев и прыгнул за ним. На третьем шаге длинных дубообразных
ног Джорди схватил Чаза и поднял его за шкирку, как щенка.
Чаз взвыл.
— Я бы на твоем месте забеспокоился, девушка, — посоветовал Грубый
Эдди, наклоняясь подобрать саквояж. — А то Джорди сейчас малость
проголодался.
Проклиная огра и долгие зимние ночи севера, от которых появляются на свет
такие подменыши, как Грубый Эдди Магрудер, я бросилась Чазу на выручку.
Джорди перехватил руки и держал Чаза за лодыжки. Я врезалась в огра, когда
он уже начал задирать вверх свои горилльи лапы. Огры любят пожирать добычу с
головы. Не знаю, почему, но это так. Джорди выпустил Чаза и отмахнул меня
лапой размером с телефонный справочник. Чаз без малейшего промедления
вскочил на ноги и оставил меня наедине с двоюродным бр
...Поділитися у соцмережах
