Жанр: Любовные романы
Ночью в темных очках
...ревернутых черепах горели свечи, бросая дрожащие тени на своды склепа.
Стены, кроме той, где была рака из черепов, были изрыты карманами, куда
бесцеремонно сваливали трупы бедняков. Это было чем-то похоже на ряды коек в
ночлежке.
У гробниц своей паствы стояли на страже мумии монахов и священников, одетых
в сгнившее облачение какого-то давно забытого ордена. Эти древние скелеты,
закрепленные вбитыми в стены крючьями, держались на окаменевших связках. Чем-
то это было похоже на парад марионеток.
Некоторые из мертвых святых сжимали ржавые остатки мечей, другие перебирали
четки. Интересно, зачем они здесь? Охраняют тех, кто лежит в катакомбах,
чтобы не соблазнились или не сбежали? Кости мертвых часовых еще прикрывала
кожа, но твердая и желтая, как пергамент. Некоторые из них, казалось,
смеются, другие плачут, высунув почерневший язык между беззубых челюстей.
Труднее всего было смотреть на тех, у кого еще остались лица: их губы свело
в пародии на поцелуй.
Один из мертвецов шагнул вперед, вставив между оскаленными челюстями
мундштук.
— Здравствуйте, мисс Блу. Рад, что вы нас посетили.
В глазах поплыло, и ходячий труп превратился в доктора Панглосса, ученого с
международной известностью и бонвивана. Несмотря на то что одет он был по
последней итальянской моде, а на глазах у него были темные очки а-ля
Мастрояни, он среди обитателей этих катакомб смотрелся вполне уместно.
Экстрасенс разразился речью по-итальянски, беспокойно дергаясь и потирая
руки. На Панглосса он смотрел с надеждой.
— Я вижу, что она здесь, — отрезал вампир по-английски, добавил
что-то по-итальянски, а потом достал из кармана пакетик белого порошка.
— Извините моего Цезаре, — обратился ко мне Панглосс. — Он
телепат, совершенно не властный над своими способностями. Представьте себе,
что у вас в голове радио, которое вам никак не выключить. Бедняжка полностью
зависит от меня — только я могу дать ему средство избавиться от голосов.
— Как это гуманно!
— Вот именно, не правда ли? — приподнял брови Панглосс. Он прошел
мимо меня и присел на край саркофага. — Это помещение... — он
небрежно махнул рукой, — было забыто христианами после восьмого
столетия, анно домини, и людям еще предстоит открыть его снова. Конечно,
Притворщики его не забывали. Эти катакомбы для всех рас Притворщиков
священны. Одно из немногих мест, где мы можем встречаться без страха или
вражды. Так сказать, нейтральная территория. Пока мы здесь, вы можете не
опасаться насилия с моей стороны. Надеюсь, я могу ожидать того же от вас?
Я кивнула. Хотя Панглосс был монстром, пожирающим слабых и беспомощных,
манеры у него были безупречными.
— Для вас было неожиданно мое обращение? Пожалуйста, скажите, что да, я
буду очень польщен.
— Да, должна признать, это было неожиданно. Как вы узнали, где я буду?
— Разве вы думали, что я так и уйду после нашей последней встречи, не
попытавшись о вас разузнать? Я о вас многое знаю, дорогая мисс Блу. Я знаю,
что вас взял к себе этот старый дурак, раб собственных заблуждений, я знаю о
ваших
охотничьих экспедициях
. Против кого вы воюете?
— Почему вы думаете...
— Наверняка вы ведете войну против кого-то. Кто ваш мастер выводка?
— Совершенно не понимаю, о чем вы говорите.
— Не может быть, чтобы вы были так невежественны! Кто несет ответственность за ваше появление?
— Он называл себя сэр Морган.
Насмешливая улыбка Панглосса поувяла.
— Вы работаете по приказу Моргана?
— Этого вот?! — Я даже не попыталась скрыть презрительный
смех. — Я эту суку ищу, чтобы прикончить!
Панглосс был явно озадачен. Он помолчал, поигрывая мундштуком и разглядывая
ботинки, а когда заговорил, голос его был отстраненным, будто он мыслил
вслух.
— Морган... да, я должен был понять, что вы его порождение. Этот гнев,
эта ненависть, которые в вас кипят... Странно. Он, очевидно, становится к
старости неосторожным. Глупо с его стороны. Осеменить экземпляр вроде вас...
Тут он заметил недоуменное выражение моего лица, и сардоническая ухмылка
вернулась.
— Вам следует уяснить, моя дорогая, что мы, вампиры, раса плодовитая.
Мы как боги Олимпа: где пролилось наше семя, там возникает жизнь. Или
нежить. Каждый высосанный нами человек восстает снова, это каждый ребенок
знает. А поскольку нам не нужно, чтобы слишком много нежити болталось по
свету, мы взяли контроль над этим в собственные руки. — Он сделал жест,
будто сворачивал голову курице. — К вопросам контроля над рождаемостью
мы все относимся крайне серьезно. Это не значит, конечно, что у меня нет
своего выводка... Вы опять не поняли? Разве вы ничего не знаете о... да нет,
наверное, не знаете.
В общем, у каждого Нобля есть свой выводок — вампиры, которые обязаны ему
своим существованием. Видите ли, когда Морган взял вашу кровь, он оставил
часть себя самого, и эта часть стала формировать вас по его подобию, если
можно так выразиться. Однако лишь сила вашей воли решит, сможете ли вы стать
Ноблем. Поэтому мы обычно подбираем добычу тщательно. Не следует выбирать
жертву, обладающую сильной волей.
— Никому не нужны конкуренты?
— Именно! Вы быстро схватываете. Размер и качество выводка Нобля
зависит от социального положения мастера. Не надо удивляться, дитя мое. Наша
жизнь долга, и чем ее заполнить, если не интригами?
Иногда вспыхивают войны выводков, когда соперничающие Нобли приказывают
своим порождениям нападать. Это еще одна причина, почему мы предпочитаем
охотиться на людей со слабой волей — они очень послушны.
— Вы хотите сказать, что Морган — мой отец?
— В некотором смысле. Вот почему я думал, что вы действуете по приказу.
Но теперь я вижу, что вы, по нашим меркам, существо беспривязное. Чтобы
вампир освободился от мастера своего выводка и стал думать сам, нужны
десятки, если не сотни лет. Я такое видел только однажды. Понимаете ли,
дорогая, Морган когда-то был моим порождением. Так что вы можете назвать
меня вашим дедушкой.
— Я бы предпочла называть вас по-другому.
— Сарказм вам идет, моя милая, постарайтесь его развивать. Но дело в
том, что такой поворот событий меняет ситуацию. Видите ли, ваши
охотничьи
экспедиции
не остались незамеченными. До сих пор я молчал, потому что мне
это было на руку. Вы, сами того не зная, начали войну выводков между двумя
очень высокими Ноблями. Каждый обвинил другого во враждебных действиях без
объявления войны. Если события будут развиваться, изменится весь порядок
иерархии.
— И вы хотите, чтобы я прекратила?
— Чепуха, моя милая! Почему вы так подумали? Продолжайте делать, что
вам хочется, ни в чем себе не отказывайте! Видите ли, я по стандартам Ноблей
— просто мелочь. У меня даже настоящего титула нет. И я терпеть не могу
вульгарной прямой игры. Я считаю, она унижает мое достоинство. Нет, я
предпочитаю выжидать, пока эти могучие дураки наверху не разорвут друг друга
на части. Высшие меня недооценивают — просто потому, что я питаюсь более
диетически.
У меня, дорогая, изощренный вкус. Для меня гнев, боль и страх слишком
тяжелая пища. Им не хватает тонкости. Ну какая утонченность в том, чтобы
спустить с цепи стаю ку-клук-склановцев? Да, эти эмоции очень сильны, но в
них нет остроты. Вот почему я предпочитаю мелкую ревность и интриги за
спиной, которые можно найти в мире искусств или в обществах интеллектуалов.
Разбитые дружбы, трагические развязки, разрушенные семьи, бурные романы...
ах!
Он улыбался как шеф-повар, произносящий вслух названия ингредиентов
призового блюда.
— Я все это попробовал, уверяю вас, и должен сказать, что до сих пор
ничего не было лучшего, чем свара модернистов и школы фэн-де-сьекль. С одной
стороны — Паунд, Пикассо, Модильяни и Стайн, с другой — Бердслей и Уайльд.
Хотя должен признать, что прерафаэлиты тоже вкуснейшая публика — особенно
Розетта, хотя и у его сестры тоже были свои достоинства. — Панглосс
причмокнул губами и потер руки, как знаток вина в разговоре о своем любимом
букете. — Но я отвлекся. Когда я посылал Чезаре вас искать, я сначала
хотел узнать, на какого Нобля вы работаете, и скорректировать соответственно
свои планы. Но теперь, когда выяснилось, что вы действуете свободно, я могу
предложить вам нечто куда более выгодное. Я желаю взять вас к себе в
ученики, поскольку вы невероятно невежественны в самых основах не-жизни. От
этого глупца Жилярди вы никогда ничего не узнаете. Если вы хотите выжить в
Реальном Мире, моя дорогая, вам нужен я.
— У меня есть
Aegrisomnia
.
— Ну да, священное писание Жилярди! — фыркнул Панглосс. —
Оно, конечно, временами полезно, но вы не могли не заметить, насколько эта
книга неполна. Об ее истинном происхождении Жилярди не знает ничего. Автор
ее был потрясающе талантливым деятелем по имени Палинурус. Жил, если я
правильно помню, в тринадцатом столетии. Он создал исходный текст с
иллюстрациями, страдая необычайной мозговой горячкой, и умер через несколько
дней после завершения работы. Помилуйте, неужели вы думаете, что мы дали бы
подобной вещи попасть в руки Жилярди, если бы ее можно было использовать?
Нет, нам просто выгодно, чтобы его считали сумасшедшим. Мы уже давно пришли
к выводу, что лучше всего прятаться прямо под носом у людей.
Я бы мог показать вам море интереснейших вещей, если бы только вы оставили
свою иррациональную ненависть к нашему виду. Вы отрицаете собственную суть,
пытаясь уничтожить все, что похоже на вас. Бесплодный жест, моя дорогая. Вы
будто думаете, что быть человеком — это возвышенно, этим следует гордиться.
Пройдут годы, и вы увидите, кто они на самом деле: близорукие зверьки,
уничтожающие свой собственный мир. Да если бы не мы, они бы уже взорвали
себя в ядерной войне тридцать лет назад.
— Вы хотите сказать, что блохи не дают собаке помереть?
— Если вам угодно так это сформулировать. Люди — это лишь немногим
больше, чем гурт скота в бешеной гонке на бойню, а кого они по дороге
затопчут, им все равно! Так что же нам, стоять и смотреть, как они уничтожат
и свой мир, и Реальный?
— У вас это звучит и благородно, и самоотверженно... но я ведь так
поняла, что вы радуетесь людскому страданию и боли?
— В большинстве случаев это так. Но какой смысл убивать всю
человеческую расу ради одного хорошего обеда? Не будьте наивной. Ни одно из
зверств, которые люди над собой совершали, не делалось по прямой команде какого-
нибудь Притворщика. Честно говоря, до этого столетия мы были вполне
пассивны. Только когда люди сдуру нашли способы уничтожить себя целиком и
навсегда, мы почувствовали необходимость вмешаться.
— Мне трудновато представить себе вас защитником человеческой расы.
Панглосс пожал плечами:
— "Пастухом" — наверное, это будет точнее. Ведь не станет же
фермер стоять и смотреть, как его стадо вымирает от ящура? Ни в коем случае.
В наших интересах, чтобы раса людей не исчезла. Конечно, никто не обещает,
что их будущее будет приятным. Но вы уходите от ответа на мое предложение.
Вы согласны примкнуть ко мне?
— А что я должна буду делать в обмен на обучение?
— То, что вы уже делаете.
— Да, только не трогать ваши порождения.
— Именно. Подумайте получше, моя милая. Я вам предлагаю возможность
титула. Станете маркизой, если не герцогиней!
— С тем же успехом вы могли бы соблазнять меня деньгами из
монополии
.
По лицу Панглосса пробежала тень недоумения. Для Нобля очень неестественный
поступок — отказаться от продвижения по общественной лестнице.
— Невероятно, — произнес он будто про себя. И обратился ко мне: —
Я мог бы навести вас на Моргана.
У меня сердце подпрыгнуло, тело пронзил жар. Это было соблазнительно...
очень соблазнительно. Ничего мне так не хотелось, как разорвать Моргана на
части голыми руками. И Панглосс предлагает отвести меня к нему. Если...
Другая радостно дернулась навстречу этому предложению.
Ты будешь среди своих. Не надо будет притворяться или быть изгоем.
Тебя примут такой, какая ты есть. Я поглядела на Панглосса. Веселая шелковая рубашка, модные брюки.
Наманикюренные ногти и тщательно уложенные волосы. Я всмотрелась. Высохшая
мумия, безгубый труп, кожа цвета прогорклого сала.
Среди своих...
— Проваливайте к чертям!
Панглосс вздохнул:
— Дитя мое, почти все мои лучшие друзья родом оттуда. Я думал, вы
пойдете мне навстречу, но в вас, как я теперь вижу, слишком много от
Моргана. Что ж, хорошо. Я прикажу Чезаре проводить вас обратно.
Чезаре! — позвал он экстрасенса. — Ответа не было. —
Чезаре! — крикнул Панглосс так, что затряслись кости забытых мертвецов.
Ругаясь себе под нос, Панглосс протиснулся мимо меня заглянуть в угол, куда
заполз его шестерка.
Чезаре сидел на корточках, прислонившись к нижней полке с мертвецами. У его
ног лежали свеча и ложечка, с помощью которых он готовил свое лекарство, и
вылившаяся бутылка минеральной воды. Свеча догорела до конца и погасла в
лужице воска. Ложечку снизу покрыла копоть. Рука Чезаре была перетянута
резиновым жгутом выше локтя, из вены свисала игла со шприцем. Медленно
капала блевотина из уголка рта.
— Боюсь, для бедного мальчика вещество оказалось слишком
концентрированным. Люди существа хрупкие.
Он говорил как домохозяйка, пытающаяся оценить, какую дозу лекарства надо
давать любимому щенку.
Я отвернулась от этой инсталляции. Свежий труп посреди вековых покойников
казался чем-то неуместным. Больше Чезаре не будут мучить голоса. Меня
пробрал холодок: Чезаре умер, пока Панглосс развивал социологию
Притворщиков. Знал ли он с самого начала, что дал слуге неразбавленный
героин? Чем больше я об этом думала, тем сильнее мне хотелось выбраться из
подземного лабиринта склепов и смерти.
— Осложнение. Кажется, мне придется проводить вас самому, —
фыркнул Панглосс, направляясь к одному из узких проходов, ведущих в
кубикулум.
— Подождите, а как же с ним?
Тело Чезаре скорчилось в позе, напоминающей молитвенную.
Панглосс оглядел склеп и пожал плечами:
— Он в хорошей компании.
В проходе было тесно и душно, пахло пылью и паутиной. Панглосс шел впереди,
непринужденно болтая о странностях и пороках знаменитых мертвецов. Такое
близкое соседство плотоядно настроенного вампира было мне неприятно, но я от
него зависела — он должен был вывести меня из катакомб.
Примерно через четверть часа ходьбы Панглосс остановился и повернулся ко
мне, продолжая непринужденный разговор:
— Кстати, вы помните, я вам говорил, что катакомбы — священная
нейтральная территория? Так вот, мы с нее уже вышли.
Тусклые лампочки в потолке вдруг вспыхнули втрое ярче номинала и
одновременно с шумом сгорели.
Панглосс набросился на меня, сдавив шею стальными пальцами. Глаза у милого
доктора вспыхнули в угольной темноте как крысиные, когда я всадила нож ему в
грудь. Серебряное лезвие вошло по рукоять, и Панглосс взвыл так, что
мертвецы вокруг вздрогнули. Я ударила еще раз, но его уже не было.
Я поднялась на ноги, тяжело дыша и трясясь, как загнанная лошадь. На плече у
меня была кровь — от укуса. Откуда-то из бесчисленных переходов, отходящих
от главного коридора, слышались ругательства и визг, будто кто-то поджаривал
кота. Наверное, я ранила Панглосса сильнее, чем сама думала. Держа нож
наготове, я пошла дальше по цепи перегоревших лампочек и чувствовала себя
как Гензель и Гретель, идущие по хлебным крошкам, когда злая мачеха бросила
их в лесу помирать с голоду. Тут вспомнился огр-людоед с той стороны двери,
и я захихикала.
Меня бросало то в жар, то в холод, суставы страшно болели, а голова,
казалось, раскалывается по черепным швам. Какой-то яд, что ли, был в укусе
Панглосса? Я вспомнила его рассказ, что вампиры вводят в своих жертв какую-
то свою часть. Может быть, внутри меня Морган бился за власть с Панглоссом.
Мне представилась эта смертельная схватка: у меня глубоко в животе бьются
насмерть аристократ из высшего общества и рафинированный интеллектуал.
Не знаю, долго ли я брела по катакомбам в горячечном ступоре, но мне удалось
не потерять нужный коридор. Несколько минут я пялилась на тяжелую дверь, и
до меня доходило, что мой путь окончен. Петли были снаружи, а внутри не было
ручки — только замочная скважина. Не заботясь о том, услышит меня огр или
нет, я стала ножом, как отмычкой, открывать замок. Это было нетрудно: дверь
была старая, а замок, по современным меркам, примитивен.
Дверь я открывала медленно, зная, что в любую минуту огр может вытянуть лапу
и схватить меня за волосы. Живо представилось, как меня держат за ноги и
опускают головой вперед в гостеприимно распахнутую пасть. Я отогнала видение
и выглянула. Подвал был пуст. Огра не было.
С облегчением, но не теряя осторожности, я открыла дверь до конца и вошла в
подвал. Судя по наклону лучей света, проникавших в окна на уровне земли, был
конец дня. Я побежала по лестнице вверх, не обращая внимания на скрипы и
стоны ступеней. Надо убраться отсюда, пока не вернулся огр.
Я уже вылезла на первый этаж и стояла в футе от полуразрушенной лестницы,
когда заметила, что дверь наверху открыта. Когда Чезаре вел меня через эту
виллу, она была заперта. Меня измотала лихорадка, и кости были будто свинцом
налиты, но потребность исследовать комнату наверху оказалась непреодолимой.
Меня тянула вверх по лестнице сила, которой я не могла противиться и которую
не могла понять — как игрушечные фигуристы, выписывающие пируэты на своих
зеркальных озерах. Мне не хотелось видеть комнату наверху. Мне хотелось
бежать с виллы и от ее стража-чудовища, но я шла вверх по ступеням, не
отрывая глаз от полуоткрытой двери.
Когда на вилле была жизнь, в этой комнате была детская. Она была светлой,
просторной, и до сих пор можно было разглядеть сказочных персонажей,
украшавших лепнину потолка. Мебели не было, если не считать засаленного
матраса в углу, покрытого грязными одеялами. Здесь пахло, как в клетке льва.
На стенах на высоте человеческого роста виднелись потеки мочи.
По комнате были разбросаны игрушки — и новые, и старые, но все поломанные.
Из сгущающихся сумерек на меня смотрела лошадка-качалка со сломанной спиной
и покосившимся седлом.
Я шагнула за порог, переступив батальон согнутых пополам раскрашенных
оловянных солдатиков. Стены возле постели огра были украшены иллюстрациями,
выдранными из детских книжек. Я обо что-то споткнулась. Это была большая
тряпичная кукла. Пакля ее волос съехала набок, одного пуговичного глаза не
было. Меж полосатых ног зияла дыра, оттуда вылезала набивка. С возгласом
отвращения я повернулась, чтобы покинуть логово монстра, и тут снова
споткнулась. Обо что-то вроде оторванной руки большого пупса. Нет. Из нее
торчал бугорок кости, когда-то входившей в плечевой сустав. Совсем не пупс.
Меня рвало громко и обильно, я очищалась от заразы Пан-глосса и так
сосредоточилась на этой очистке, что не слышала, как вернулся монстр. Снизу
донесся звук — гибрид рычания пантеры и визга летучей мыши, и огр бросился
вверх по ступеням.
Дверь распахнулась и ударила в стену так, что повисла на одной петле. Огр
стоял в проеме, капюшон монаха был откинут, обнажив мерзкое, нечеловеческое
лицо. Людоед таращился на меня, раздувая ноздри, и в этих глазах мелькнула
искра смутного узнавания. Потом он бросился, расставив руки и ревя во всю
силу своих легких.
Я ушла в сторону, и пятьсот фунтов разъяренного огра ударили об стену так,
что полетела штукатурка и дом задрожал. На месте удара огра появилась
трещина. Монстр выплюнул кривой зуб, не обращая внимания на хлещущую из носа
кровь.
Драться с таким монстром лицом к лицу — об этом не могло быть и речи. Черт
его знает, есть ли вообще у него слабые места.
Я стояла спиной к створчатому окну, выходящему на задний фасад дома. Не
думая о том, на что я буду падать, я ударила в окно спиной и полетела в
неизвестность.
И оказалась в переулке со сломанной рукой и ушибленными ребрами.
Приземлилась я в разросшемся саду и как-то сумела перелезть через стену,
пока огр меня не обнаружил. Мне все еще было очень хреново, и несколько дней
я оправлялась от действия укуса Панглосса. Одно время я отчетливо слышала у
себя в голове его голос, зовущий объединяться с ним. Но это могла быть
слуховая галлюцинация.
Вернувшись в Женеву, я не смогла заставить себя пересказать Жилярди свою
встречу с Панглоссом и услышанные от него откровения. От них погибла бы его
книга.
1978. Жилярди как раз искал издателя для своей новой книги, когда у него
случился обширный инсульт. Я прекратила охотничьи вылазки и оставалась в
Женеве. Когда я познакомилась с Жилярди, у него были глаза цвета сапфиров.
После инсульта они стали выцветать, становясь с каждым днем бледнее. Было
тяжело смотреть на него в таком состоянии, особенно помня, сколько в нем
было раньше жизни, но меня донимало любопытство. Никогда раньше я не видела
естественной смерти.
Он умер 2 июня 1978 года. Я была с ним, когда это случилось. К тому времени
у него глаза выцвели до почти бесцветных, как у только что рожденного
младенца. Левая сторона лица у него провисла, а левая рука была бесполезным
куском мяса на кости.
— С-с-соня, — прошепелявил он, и мне показалось, что он бодрее,
чем был весь день. — Ты это видишь?
Я оглядела спальню внизу, вверху, повсюду. Мы были одни.
— Что я должна видеть, Эрик?
Я повернулась и увидела, как закрылись его глаза, и мне не надо было до него
дотрагиваться, чтобы знать, что он умер. Я долго сидела неподвижно,
испытывая такое поглощающее ощущение потери, что его даже эмоцией назвать
трудно, и только глядела на то, что осталось от моего учителя и друга.
Жилярди назначил меня своей главной наследницей и душеприказчицей. Я
унаследовала дом, землю, семейное состояние и профессионально выполненные
поддельные документы, дающее Соне Блу личность и прошлое.
Еще мне остались его записные книжки и машинописная рукопись о его
величайшем открытии: обо мне. Эта книга должна была навеки похоронить
мнение, что Эрик Жилярди был шарлатаном. Я ее сожгла до последней страницы в
мраморном камине центрального холла.
Предав репутацию Жилярди огню, я села в свой
ягуар
и отправилась в Женеву.
Несколько часов я бродила по улицам, и они привели меня на берег Женевского
озера. По этому озеру катался на лодке Жан-Жак со своей возлюбленной дурой,
Марией-Терезой, и здесь через пятьдесят лет после этого жена поэта родила
чудовище.
Я точно знала, что в Европе мне ответов не найти. Я позвонила адвокатам
Жилярди, ликвидировала все свое наследство, кроме двух книг, и купила билет
на восток в один конец.
7
Направилась я в Японию, надеясь, что святые в шафрановых рясах и жрецы-
убийцы в черном облачении могут знать о Реальном Мире больше, чем ученые и
оккультисты Запада.
Ожидая сверхскоростной экспресс из аэропорта в Токио, я заметила девочку,
одетую в тусклую форму японской школьницы, содранную со старых образцов
немецких частных школ. Ей было лет двенадцать — тринадцать, но она казалась
еще моложе.
Девочка жевала жвачку и листала книжку комиксов размером с телефонный
справочник. Мелькнуло изображение женщины, полностью обнаженной, если не
считать стратегически важных пунктов. Она стояла на коленях, уткнувшись лбом
в пол, перед нависшим над ней великаном. Он был покрыт шрамами и
татуировками, а вокруг его возбужденного члена обвилась ядовитая змея.
Точнее, она обвилась вокруг того места, где был бы пенис великана, не
вымарай его цензура.
Девочка пустила пузырь жвачки, перевернула страницу и стала читать дальше.
На этой странице гигант приставил большие пальцы к глазам своей жертвы. Я
поняла, что найти здесь ответы будет не так легко, как казалось.
Вскоре я обнаружила, что приезжать в Японию не надо было. Я бродила по
человеческим муравейникам Токио, безуспешно разыскивая Притворщиков. В этом
городе у всех были свои маски — неотъемлемая часть местной культуры.
Притворяться кем-то другим — это для японцев вторая натура. Их мысли
образовывали непроницаемую стену, и мне не хватало ни умения, ни желания их
понять. Здесь я была еще более чужой, чем в Европе.
Но все же результат был для меня не совсем нулевой. Как-то раз я оказалась в
огромном магазине в центре Токио. Был конец дня, и вся страна, казалось,
именно в этот день решила заняться покупками. Несмотря на
...Закладка в соц.сетях
