Жанр: Любовные романы
Ночью в темных очках
...nbsp;Да что ты знаешь обо мне, старик?
Я попыталась вырваться, он не отпускал, и тогда я обнажила клыки. Он коротко
ахнул на вдохе, но не отшатнулся.
— Позвольте мне увидеть ваши глаза.
Я подчинилась. Даже тусклый свет моей комнаты резал глаза.
— Давно ли вы в таком состоянии?
— С семидесятого года. Может быть, с шестьдесят девятого.
— Unmuglich! — Жилярди был поражен не меньше Пан-глосса. Он
промокнул мне глаза и велел высморкаться. — Вы — нечто очень редкое,
фрейлейн Блау. Может быть, нечто такое, чего никогда раньше не случалось. Он
протянул мне очки, которые я с благодарностью надела. — Но вы смущены,
не так ли? И вы не хотите быть носферату? Может быть, мы тогда выработаем
некоторое соглашение, ja? — Старик покачался на каблуках,
улыбаясь. — Как бы вы отнеслись к идее переехать ко мне?
Герр Жилярди выкупил у фрау Зобель мой контракт и быстро устроил меня у себя
дома, изменив мою жизнь если и не к лучшему, то навсегда.
Он был достаточно богат, чтобы быть независимым. Состояние Жилярди
происходило от цепи браков между мелкими итальянскими принцами и
перворожденными дочерьми швейцарских ростовщиков. Фамильное поместье
находилось на берегу Женевского озера, далеко от городской суеты и
любопытных соседей.
В замке была приличная частная библиотека, посвященная фантастике, хотя
система хранения, принятая у Жилярди, любого педанта довела бы до инсульта.
Инкунабулы в кожаных переплетах стояли между дешевыми книгами в бумажных
обложках, а второразрядные брошюры бывали засунуты между редкими фолиантами.
Меня окружали беллетристические отражения моего пунктика. Жилярди дал мне
свободу читать все, что я захочу, но не стал ничего рекомендовать.
Я перерыла несчетное число томов в поисках информации, пусть как угодно
искаженной, которая пролила бы свет на мое состояние. В моем распоряжении
были
Орландо Фуриозо
Ариосто,
Гаргантюа
Рабле,
Замок Отранто
Уолпола,
Ватек
Бекфорда,
Удольфские таинства
Рэдклифф,
Там, внизу
Гюисманса,
даже печально знаменитый
Молот ведьм
. Ничего, кроме полной
неудовлетворенности, я в них не нашла. В литературе не были описаны такие
типы, как Панглосс или Морган — или я. Варни Раймера был грошовым пугалом, а
Дракула Строкера — жалкой сексуальной фантазией викторианского века.
Я пролистала работы Полидори, По, Ле Фану, Уайльда, Мейчера, Ходжсона,
Лавкрафта, еще десятков других, и ничего не нашла. Все сведения, которые
удавалось извлечь из этой трясины, были неизбежно противоречивыми. И только
через шесть недель после моего переселения он наконец дал мне книгу.
Жилярди сидел на террасе, глядя на тучи. Озеро потемнело и рябило. Когда над
Женевским озером проносятся бури, они красноречиво свидетельствуют о мощи
природы. Жилярди любил на них смотреть.
— Вы знаете, дорогая, что именно на берегу этого озера, глядя на бурю,
Мэри Шелли впервые задумала
Франкенштейна
?
Он не отрывал взгляда от чернеющих туч, держа в руке бокал бренди.
Я не ответила. Я уже научилась распознавать его риторические вопросы.
— Итак, вы не нашли того, что искали? — Он отвел глаза от туч и
внимательно посмотрел на меня. — Может быть, это вам несколько поможет.
Он взял с ближайшего стола тоненький томик в твердой обложке и подал мне.
Книга называлась
Die Rasse Vorgabe
.
Раса Притворщиков
. Именно об этой
книге говорил Баллах на вечеринке у Эзеля. Книга, которая погубила репутацию
Жилярди, сбросив его на уровень фон Дэникена, Черчворда и Берлитца. Она
стала моей библией, откровением, на котором я построила свой мир.
Люди настойчиво определяют реальность по собственным стандартам. Они слабо
для этого приспособлены, поскольку избирательно глухи и на один глаз слепы.
Люди — существа с ненасытной потребностью упорядочивать окружающую их
вселенную, но они требуют, чтобы открывающиеся в этой вселенной новые факты
соответствовали людским представлениям и рассуждениям. Все должно оставаться
как есть.
Притворщики обитают в расщелинах людского восприятия реальности.
Нетренированный взгляд не заметит в них ничего, достойного внимания: нищие,
проститутки, калеки, безымянные незнакомцы. Лица ничем не примечательны,
поведение скромное. Не такие фигуры, которые привлекают внимание. Вот почему
Жилярди называет их Притворщиками: они притворяются людьми, прячут свою
демоническую инаковость за маской тщательно проработанной обыденности.
Только обученному глазу открыта их звериная сущность, аура, заполненная
грозной энергией.
Жилярди верил, что человечество обладает генетической способностью к
телекинезу, телепатии, ясновидению и прочему, что называется
шестое
чувство
. Эры цивилизации и хитрости Притворщиков привели к постепенному
угасанию этих псионических сил — экстрасенсорного эквивалента аппендикса.
Жилярди был убежден, что у него есть ключ к пробуждению таких дремлющих
возможностей в любом человеке, будь то университетский профессор или
дворник.
Согласно Жилярди, Притворщики описаны в людских мифах и легендах, только они
искажены до неузнаваемости: вампиры, вервольфы, инкубы и суккубы, огры,
ундины и демоны, которых слишком долго перечислять. Они избегают
обнаружения, прячась на открытом месте. У различных их видов есть лишь две
общие черты: они сходят за людей, и они на людей охотятся.
Через пять лет после свершившегося факта я наконец узнала, как
воспроизводятся вампиры — или то, что люди называют вампирами.
Не укус вампира заражает жертву. Трансформацию запускает слюна — или, в
некоторых случаях, сперма. Когда жертва погибает, в трупе происходят
радикальные физические и генетические изменения, он подготавливается к
приему нового хозяина. Когда трансмутация заканчивается, в хозяина вселяется
мелкий демон, но это еще далеко не конец процесса.
Переход из духовной плоскости в материальный мир весьма травматичен.
Новорожденный вампир входит в тело хозяина без личности и прошлого.
Единственное, что у него есть — первобытные инстинкты. В качестве шаблона
новый монстр использует то что, у него под рукой: мозг жертвы. Это бывает и
хорошо, и плохо — в зависимости от того, давно ли жертва погибла.
Если хозяин умер только что — то есть два или три дня назад, то
формирующийся вампир в основном напоминает обычного человека, обладающего
воспоминаниями и разумом. Но если воскрешение запоздало надолго, то восстает
насмешка над человеком, существо с почти погибшим мозгом. Эти выходцы с того
света становятся идиотами расы вампиров. Люди их называют гулями или зомби.
Их куда больше, чем обычных вампиров, но идиотизм быстро приводит их к
неизбежному разрушению. Многие из них настолько лишены разума, что не
прячутся днем и погибают окончательно, сожженные солнцем.
Истинные вампиры, обладающие властью — как вымышленный граф Дракула или его
аналог в реальном мире, сэр Морган, — редки. Даже воскресшие в
идеальных условиях вампиры рождаются с несовершенным мозгом. У них уходят
десятилетия на освоение собственных возможностей. Почти все они погибают —
кто от руки людей, кто от соперников-хищников, кто по собственному
невежеству — намного раньше, чем наберут опыта и заявят себя Ноблями — то
есть представителями правящего класса вампиров.
Нобли горды и надменны. Они не боятся, что их обнаружат, они выставляют свои
способности напоказ, часто таким образом, чтобы привлечь к себе внимание.
Они умеют управлять чужим разумом, их мощь и жизненная сила огромны, они
практикуют некоторые виды астральной проекции и они практически бессмертны —
по человеческим меркам.
Самая интересная разница между Ноблями и их желторотыми младшими братьями
состоит в том, что Нобли питаются не только кровью. На самом деле они даже
предпочитают пировать на людских эмоциях, и чем темнее эмоции, тем лучше.
Нобли умеют искусно вызывать в людях самые черные аспекты их природы,
культивировать их, создавая изысканные букеты. Жилярди утверждал, что Нобли
скрытно участвовали в организации нацистских лагерей смерти и сталинских
чисток.
Легко понять, почему коллеги относились к Жилярди как к паршивой овце. Если
бы не мой опыт, я бы бросила эту книгу как бред сумасшедшего. Жилярди
говорил, что ключ к открытию Реального Мира — это древний гримуар под
названием
Aegrisomnia
, или, в вольном переводе,
Сны горячечного ума
.
Я спросила, нельзя ли мне увидеть этот фолиант тайной мудрости, все еще не
уверенная, не псих ли этот Жилярди.
— Это чудеснейшая книга,
Aegrisomnia
, — сказал он, отпирая
стенд. — Я ее нашел, когда изучал фольклор по вампирам. Потрясающе
интересно. Вскоре после того, как я ее первый раз прочел, я обнаружил, что
умею... умею видеть. Это было десять лет назад. Тогда я был хозяином нашего
маленького сборища. Когда прибыл герр доктор Панглосс... — Жилярди
замолчал, потом поднял на меня глаза. — Мне сказали, что у меня
случилось нечто вроде обморока. Я не многое помню. Но после этого доктор
Панглосс не посещал наши собрания около десяти лет. Тогда я и начал работу
над своей книгой.
Aegrisomnia
— это был большой, довольно неуклюже переплетенный том с
металлическими оковками и узорной застежкой. Книга была похожа на дневник
средневекового подростка. Текст был на латыни, хотя некоторые пассажи,
кажется, были написаны по-гречески. В него были включены алхимические
таблицы, колдовские схемы и значки, которые Жилярди назвал формулами
неевклидовой геометрии. Каждая страница была покрыта своим узором, который
на первый взгляд напоминал детские спиральные рисунки. Приглядевшись, я
рассмотрела слова, спрятанные среди эзотерических штрихов.
Хотя латынь у меня заржавела так, что можно было бы челюсть вывихнуть, одну
строку я смогла прочесть:
Приветствую. Ты обрел то, что было потеряно
.
В переводе
потаенного текста
мне пришлось положиться на Жилярди. Этот
текст описывал привычки различных рас Притворщиков.
Здесь приводились описания матриархального устройства у варгров, особенности
репродуктивного цикла инкубов и суккубов, вопросы диеты у огров. Жилярди был
убежден, что
Aegrisomnia
— это Розеттский камень для изучения Реального
Мира. В теории, после соприкосновения с ее мудростью у читателя открывается
внутреннее зрение
, и он может проникнуть взглядом занавес и увидеть
Реальный Мир. К сожалению, попытки Жилярди доказать существование Реального
Мира были катастрофически неудачными. Почти все набранные на скорую руку
посвященные ничего, кроме бессмысленных каракулей, не видели. Последний из
них стал вопить и не переставал, пока ему не ввели транквилизаторы. После
этого Жилярди держал драгоценный том забытой мудрости под замком.
Когда я признала его своим ментором, Жилярди описал схему нашего
взаимодействия. Он предоставляет мне кров и документы, а я разрешаю ему
наблюдать за моей эволюцией в Нобля.
Жилярди говорил, что я — флуктуация, выродок даже по меркам Притворщиков. Я
— свидетельство вмешательства человека в цикл воспроизводства вампиров.
Естественный ход вещей нарушила человеческая технология. Морган бросил меня
умирать в канаве — и мне по всем правилам полагалось умереть, — но мне
в жилы влили новую кровь, растворившую, хотя и не полностью нейтрализовавшую
поразивший мое тело вирус. Демон оказался в живом хозяине, а не в куске
мертвой плоти. То есть совершенно необычная ситуация. Поскольку я так и не
умерла, и мой мозг был в отличном рабочем состоянии — или почти, — я
развивалась в Нобля,
царя вампиров
с неслыханной быстротой. Жилярди был
захвачен перспективой наблюдения за этим развитием. Я стану доказательством,
что он — не выживший из ума старик.
И еще у него были на меня другие, не столь академические планы. Он всю жизнь
провел, погруженный в романтику исследователя оккультных явлений. Ему
грезилась роль профессора Ван Хельсинга, выслеживающего бич человечества и
вгоняющего на заре кол ему в сердце. Но он был слишком слаб и стар для таких
героических деяний. Только много позже я поняла, сколь безрассудно храбрым
было его нападение на меня у фрау Зобель. Жилярди вошел ко мне в комнату,
идя на верную смерть, но решительно настроенный сыграть роль бесстрашного
охотника на вампиров. Сейчас ему предоставлялся шанс испытать опасность и
приключения опосредованно, через свою ученицу.
Я ни за что не должна была ему это позволять. Это было отчаянно храбро и
глупо — ни он, ни я понятия не имели, какие могут быть последствия. Но я
тогда верила Жилярди как человеку мудрому, который знает, что делает, и если
он хочет меня загипнотизировать, чтобы говорить с заключенным во мне
демоном... и вообще, кто я такая, чтобы ему советовать?
Погрузить меня в транс он смог достаточно быстро. Чувство было такое, будто
я соскальзываю в глотку огромного зверя. Меня окружала красная тьма; какая-
то часть сознания впала в панику, когда я почувствовала, как от меня
ускользает контроль над собственным телом. До меня дошло, что все это было
большой ошибкой, но в этот момент я могла только свалиться. Кажется, я
слышала, как что-то смеется. Сознание я обрела через тридцать секунд после
этого.
Он настойчиво повторял, что я ни в чем не виновата. Что я абсолютно не
отвечаю за то, что случилось. Может быть, он и прав, и это была не я. Но
руки были мои. В пожилые годы кости так хрупки, так легко ломаются — а
сломанные руки заживают совсем не так быстро, как когда-то. И мне жаль,
очень, очень жаль. Где бы ты ни был, прости меня. Прости нас.
С этих пор Другая стала моей постоянной спутницей. Она присутствовала
всегда. Сперва она была слишком слаба, чтобы о себе заявить, кроме как в
моменты крайнего стресса, как было при убийстве Джо Лента. Много лет она
была моей молчаливой, паразитической напарницей, питавшейся от эмоций,
излучаемых моими клиентами. Теперь она стала моим нематериальным сиамским
близнецом, мы срослись на уровне продолговатого мозга, и я уже не могла
делать вид, что ее не существует. Я не могла предсказать ее поведение, хуже
того — не могла надежно его контролировать.
Первый мой выход как охотницы за вампирами произошел во Франкфурте,
поскольку Жилярди решил, что разумно будет не поднимать переполох вблизи
своего дома.
Здесь располагалось гетто, пока нацисты его не уничтожили. Потом его бомбили
союзники, да так, что остались одни подвалы. Дома после войны отстроили, но
душа района так и не вернулась. Новые жилые дома быстро ветшали, превращая
квартал в трущобу. Здесь столько было отчаяния, пропитавшего воздух, что
такая полужизнь еще лет тридцать продержится. Вот это его, наверное, и
привлекло.
Он был новенький, за ушами еще держалась могильная земля. У него не было
опыта Притворщика, он даже основы забывал — например, дышал не все время.
Это свойственно недавно воскресшим: многие из них страдают значительным
повреждением мозга. Этот не был слишком уж похож на зомби, но и до
победителей конкурса интеллектуалов ему тоже было далеко.
Я наблюдала за изгоем с интересом и отвращением. Никогда раньше я не видала
выходца с того света. Морган ушел от этого создания дальше, чем хомо сапиенс
от хомо эректус. Человеческий взгляд увидел бы только изможденного
наркомана, босого, без рубашки, дрожащего на крыльце заброшенного дома.
Уличный бродяга, невидимый из-за нищеты. Надолго ли? А я — долго ли бродила
среди мертвых?
Выходец напялил тело белого мужчины между тридцатью и сорока. Тонкие руки
обхватили впалую тощую грудь, и она не поднималась и не опускалась. Из
одежды — слишком свободные штаны, подхваченные куском веревки, и старая
шинель цвета дыма. Посторонний наблюдатель отнес бы его дрожь за счет
холода, но я знала ее природу. Это был наркоман, но искал он не героин.
Жилярди с отвращением наморщил нос:
— Mein Gutt, даже сюда слышна эта вонь!
Я кивнула, не отрывая от него глаз.
— Может быть, просто бродяга. Здесь их полно, спят в предназначенных на
снос домах и на грудах мусора в переулках. — Я сунула руку в карман
пальто, погладила серебряный клинок, который Жилярди подарил мне в Женеве в
предвкушении нашей первой добычи. — Стойте в стороне, verstadt? От
греха подальше.
Жилярди ничего не сказал, но мы оба посмотрели на его руку, еще висящую на
перевязи.
Я перешла улицу, чувствуя, что на меня смотрят с двух сторон. Про себя я
молилась, чтобы старик не попытался вмешаться. Если с ним что-нибудь
случится... Я отогнала эти мысли: я шла в битву и должна была
сосредоточиться на своей добыче... на противнике.
Когда я подошла, выходец выпрямился, глаза его голодно блеснули. Я
заговорила с ним по-немецки:
— Что-то у тебя плохой вид, приятель.
Нежить кивнул. Он все еще не дышал. Плохая маскировка: это создание явно не
знало законов сверхъестественного отбора.
— Могу помочь, если у тебя есть, чем платить. Как, есть?
Выходец сунул в карман бледную руку и вытащил хрустящие дойчмарки. Следуя
смутным воспоминаниям предыдущего существования, он обирал свои жертвы после
высасывания. Что значат деньги, он не имел понятия, для него они служили
отличной приманкой.
Я улыбнулась и кивнула в сторону ближайшего переулка. Выходец пошел за мной,
будто потек — неразличимыми движениями.
Как только мы оказались в пустом переулке, выходец зашипел, зрачки его вдруг
расширились, заполнив глаза. Он ожидал, что я с криком попытаюсь удрать. Я
же улыбнулась и показала ему клыки не хуже, чем у него. Рычание, наполнявшее
его грудь, сменилось сконфуженным хныканьем. Такого раньше не было, и он не
знал, что делать дальше.
— Иди ко мне, мой мальчик.
Бродяга попытался сбежать. Я захватила в горсть его грязные волосы и дернула
его обратно в переулок. Раздался рвущийся звук, и у меня в руке оказался пук
слипшихся волос и кусок кровоточащего скальпа. Выходец рухнул среди
переполненных мусорных баков, спугнув стаю крыс. Одну из них — вихляющийся
комок меха и зубов — он швырнул в меня. Я отбила ее в сторону взмахом руки.
Нежить кинулся на меня, визжа, как свисток чайника. Обломанные ногти
полоснули меня по лицу, оставив кровавые траншеи. Я отшатнулась,
инстинктивно попыталась закрыть лицо локтем.
Бродяга схватил меня за руку и попытался сбить с ног. Я бросилась вперед,
прижав его к холодной кирпичной стене. Прижатые животами друг к другу среди
куч мусора, мы были похожи на любовников-изгоев, совокупляющихся в грязи.
Локтем левой руки я упиралась снизу в подбородок бродяги, удерживая его
клыки подальше от моего лица. От этой твари воняло запекшейся кровью и
высохшими испражнениями.
Он жалобно завыл, увидев нож — лезвие было похоже на застывший серебряный
огонь. Я почувствовала, что скалюсь в усмешке.
Клинок вошел легко, проколов кожу и мышцы как гнилую скатерть. Он попал
между пятым и шестым ребром и пробил сердце, как игла пробивает оболочку
детского шарика.
Выходец завыл и забился пойманной рыбой, но не проявлял никаких признаков
умирания. Впервые после начала драки испугавшись, я еще три раза пырнула его
в грудь. Ноль эффекта. Очевидно, старые легенды насчет пронзания сердца
вампира оказались ненадежными. Я стала тыкать ножом в каждый орган, о
котором могла вспомнить — сначала с клиническим спокойствием, потом, когда
поняла, что устаю, — с возрастающей яростью. Другая смеялась надо мной,
пока я пыряла сопротивляющегося выходца. Смеялась над моим невежеством.
Да не переживай ты так, в конце концов, для тебя это первый раз. А
первый раз всегда получается грязно и неуклюже. Зато появляется вкус к
продолжению. —Убирайся к чертям из моей головы!
Нож погрузился в шею бродяги, перерезав спинной мозг.
Вопли прекратились, будто выдернули из розетки шнур проигрывателя. Глаза
бродяги ушли в орбиты, втянутые усыхающими глазными нервами. Я с отвращением
отступила, и эта тварь свалилась, конечности скрючились, как ноги мертвого
паука. Я быстро отодвинулась, зажав нос рукой и дыша через рот. Не помогло.
— Mein Gutt...
Это был Жилярди. Он стоял у входа в переулок, глядя на быстро разлагающийся
труп. Тело распухло и почернело, голова стала похожа на клапан перекачанной
шины.
— И давно вы...
— Как только он закричал. Я боялся... О Господи!
Лицо Жилярди стало цвета овсяной каши. Труп лопнул, испустив клуб газа.
Жилярди стошнило посредине фразы. Я взяла его за локоть здоровой руки и
быстро вывела на улицу.
Жилярди был потрясен. Фантазии охоты на вампиров, которые он лелеял с
юности, были полны приключений и опасностей, но там не было ни вони
разложения, ни вкуса блевотины.
Я поглядела на свои руки. Они дрожали, но не от страха.
Появляется вкус к продолжению...
— Вы ранены. — Я поняла, что Жилярди обращается ко мне. —
Надо посмотреть эти порезы у вас на лице.
Мы остановились под одним из немногих еще действующих уличных фонарей
осмотреть мои раны.
— Порезы? — ответила я рассеянно. — Какие порезы?
Остались только четыре тонкие красные линии, и они быстро бледнели.
После Франкфурта Жилярди потерял интерес к охоте на вампиров. Я — нет.
Накопившаяся масса ненависти и неудовлетворенности у меня в груди
удовлетворялась охотой. Я хотела видеть, как вытекает у меня меж пальцев не-
жизнь Моргана, но пока что была готова удовлетвориться и более мелкой дичью.
Я уговорила себя, что это выпускной клапан, который позволит мне держать
Другую под контролем, и к тому же я оказываю услугу обществу. Идиотка. Я это
делала, потому что от этого тащилась.
Я ездила по всей Европе — даже наведывалась в Чехословакию, Югославию и
Польшу, а Жилярди оставался дома и заполнял тетрадки информацией о
вскармливании вампиров и уходе за ними.
В этот момент время начало размываться. Жилярди меня об этом предупреждал.
Вампиры могут таиться годами, и не потому что у них такое сверхчеловеческое
терпение, а потому что чувство времени у них слабое. Годы помчались сплошной
полосой, я помню только фрагменты...
1975. Она казалась там такой неуместной, бродя среди дошедших до ручки
наркоманов и бывших хиппи. Светлые кудри, накрахмаленный передник и кожаные
сандалики придавали ей странно архаичный вид — ребенок, потерявшийся не
только в пространстве, но и во времени. Она бродила в толпе, дергая прохожих
за рукава.
Слишком было поздно, чтобы ребенок был один на улицах Амстердама, и район
был не такой, где матери разрешают детям бродить без присмотра. Я
прогуливалась перед входом музыкального клуба, ожидая, когда заиграет
оркестр. Еще несколько завсегдатаев бродили вокруг, смоля эти мерзкие
сигареты с табаком и травкой. Внутри, в клубе, запертая в специальном
киоске, сидела пожилая женщина и продавала разрешенный государством гашиш,
морфин, героин и чистые шприцы.
Возле бара толпились все больше молодежь. Многие были одеты в линялые джинсы
с надписями
Дайте миру шанс
или
Эко
. Амстердам был излюбленным местом
для взрослеющих хиппи, ищущих убежища от растущего самодовольства
семидесятых и неизбежности собственного взросления. У них был недоуменный и
разочарованный вид, будто их обмануло общество, равнодушно пропустившее их
мимо. Судя по акценту, здесь было много американцев. Для скрывающихся от
призыва Амстердам тоже был любимым местом.
Эта девочка — точно не старше пяти или шести лет — бродила от одного к
другому, и ее голосок терялся в уличном шуме. Я не слышала, что она говорит,
но догадаться можно было.
Пожалуйста, отведите меня домой к маме и папе. Я
потерялась. Я хочу домой, но очень темно и я боюсь. Пожалуйста, отведите
меня домой. Я живу недалеко...
Высокий и тощий хиппи с длинными волосами и еще более длинным лицом
наклонился, чтобы ее расслышать. Потом выпрямился, вертя в руках сигарету с
травкой. Оглянулся на дверь клуба, потом посмотрел на бледное личико. Пожал
костлявыми плечами, девочка доверчиво вложила ручку ему в лапищу, и они
пошли по улице.
Я пошла за ними на приличном расстоянии, слушая, как девочка стрекочет о
маме, о братьях и о своем котенке. Хиппи то и дело кивал, и его след был
отчетливо отмечен запахом травы и турецкого табака.
Улицы становились все грязнее, и скоро девочка вела хиппи по одному из самых
мерзких районов города. Стоящие вдоль улицы кирпичные дома были когда-то
приятными и чисто прибранными, и жили в них приятные и чисто прибранные
семьи. Но это было до Второй мировой. Во время оккупации что-то тут
случилось, что-то мерзкое, и район так и не оправился от р
...Поділитися у соцмережах
