Жанр: Любовные романы
Невинная распутница
...ак все люди
богемы, но холостяку это простительно...
— Я бы так не сказал!
— Я тоже! — неосмотрительно воскликнул Жак, неожиданно стыдливо
покраснев. — Знаю, что все в один голос твердят, будто я веду распутную
жизнь, но это преувеличение, поверьте мне! В любом случае меня не сравнить с
Можи, который не гнушается спать со старухами!
Антуан, подняв брови, смотрит на Можи, по-прежнему болтающего с Минной.
— Вот как? Он спит со старухами?
— Со старухами — это сильно сказано... с одной дамой в возрасте,
крашеной блондинкой... Почему — кто его знает! Ибо он скорее предпочитает
молоденьких...
— Потрясающе, — заявляет Антуан.
В голосе его звучит такое восхищение, что маленький Кудерк не может скрыть
негодования.
— И вам это не противно?
— Мне? Да это же изумительно, дорогой мой! Вы могли бы положить меня в
постель к старухе на семь лет... я останусь, как... как не знаю что... даже
выразить не могу!
Разочарованный барон Кудерк встаёт.
— Вы позволите, сударь? Кажется, госпожа Минна подаёт мне знак.
Это вовсе не знак — просто брови Минны упрямо сдвигаются. Она всё видит, она
чувствует опасность, против которой восстаёт её доблестная коварная душа.
Она подозрительно смотрит на приближающегося к ней Жака... Однако мальчик
всё-таки очень мил и как хорошо одет!
У Можи брюки поскрипывают, — думает она, — и мне совсем не
нравятся эти муаровые подкладки... Но Жак уж слишком юн! Это удивление, этот
румянец при виде меня! Как я могла надеяться, что такой молоденький мальчик
может сделать из меня женщину... подобно всем остальным! Подумать только,
ведь Марта Пейе один раз сказала: Я как Билити: если со мной любовник, то
потолок может обрушиться, а я и не замечу!
Вот и Жак такой, как Билити...
О, я его ударю!
Она слегка поворачивается к Можи, чьё дыхание согревает ей плечо:
Этого
нельзя упрекнуть в том, что он слишком молод... скорее наоборот.
Некрасивый... Но эта самоуверенность, этот девический голосок, эта
оскорбительная нежность и... не знаю даже, как назвать... ещё что-то! Да,
да, — удручённо обрывает она саму себя, — что-то такое есть во
всех мужчинах, пока не познакомишься с ними поближе!
Жак уже рядом с Минной, которая протягивает ему руку без перчатки. Он
прикасается к ней губами и ждёт, когда с ним поздоровается Можи... Но Можи
благостно-спокойно курит, подняв глаза к лазурному потолку в белых барашках
облаков... Минна наконец поднимается, поправив складки на юбке, и идёт к
столу с прохладительными напитками, чтобы увести за собой любовника...
— Стакан оранжада, мадам... Минна, — молит он тихо, — вы же
знали, что будете здесь сегодня вечером, и ничего мне не сказали...
— Это правда, — соглашается она, — я просто забыла. Он видит
её в профиль, с бокалом в руке, в лучах яркого света. В настороженных глазах
под полуприкрытыми ресницами таится молния; изящное вычурное ушко слегка
порозовело от выпитого ею шампанского...
— Минна. — продолжает он, приходя в ярость от её красоты, —
поклянись мне, что не пыталась утаить флирт с этим мерзким типом.
Она вздрагивает, но не поворачивает к нему головы.
— Разве среди моих знакомых есть мерзкие типы? И вы смеете так говорить
со мной сегодня, именно сегодня?
Он отбрасывает надкушенный сандвич, который плюхается в тарелку с
засахаренной вишней.
— Именно сегодня и могу я говорить с вами таким образом, потому что с
сегодняшнего дня я страдаю, с сегодняшнего дня я тебя люблю!
Минна резко обернулась; её серьёзный взгляд устремляется в недоверчивые и печальные глаза любовника.
— С сегодняшнего дня? Потому что вы овладели мной? В самом деле? О,
объясните мне, как из этого может возникнуть любовь? Скажите, вы любите меня
больше, потому что днём...
Ему кажется, что он понимает, но это заблуждение; он думает, что Минна хочет
подстегнуть его воображение огнём недавнего воспоминания, что ей приятно
испытать ранящее наслаждение слов, сказанных почти во всеуслышание... Его
детское лицо сангвинически вспыхивает, а затем бледнеет: он вновь меняется,
и она видит его таким же беззащитным, как совсем недавно на улице Христофора
Колумба. — Минна, когда ты нагнулась снять подвязки...
Он дрожит и бредит, левое колено дёргается точно так же, как там... Она
слушает его очень серьёзно, не опуская глаз, не пугаясь обжигающих слов, а
когда он умолкает, преисполненный стыда и восторга, восклицает еле слышно, в
горестном изумлении:
— Это уму непостижимо!
Для парижанки, которая часто выезжает по вечерам, Минна встаёт рано. В
девять часов, приняв ванну, она бодро и энергично поглощает ломтики
поджаренного хлеба в своём белом будуаре. На каждом этаже этого нового дома
есть одинаковые, белый будуар, маленькая гостиная с жемчужно-серыми обоями
под дуб, большая гостиная с застеклёнными дверными проёмами... Это угнетающе
действует на воображение; но Минна ничего не замечает.
Запахнувшись в просторный белый халат с золотыми кистями на поясе, она
наслаждается, ещё не пресытившись восхитительным уединением, наступающим
каждое утро после ухода мужа.
До полудня она будет одна — и можно будет гладко зачесать ставшие блестящими
от расчёсывания гребнем волосы, что сделает её похожей на маленькую
японочку; одна — чтобы долго смотреть в небо, угадывая, какая сегодня
погода, и проверять указательным пальчиком, чисто ли выметены углы; одна —
чтобы водрузить на шляпку вычурное украшение, которое рассыплется под её
дыханием и опадёт на пол, словно колоски в поле; одна — чтобы грезить,
писать, радоваться пьянящему одиночеству, которое всегда было для Минны
лучшим советчиком.
Именно в такое зимнее утро, ясное и звучное, как сегодня, она побежала к
Дилигенти, никому не известному итальянскому композитору. Она нашла его за
пианино — настороженного, польщённого, нерешительного... Он был недоволен,
что она потревожила его в такой час, и в наказание овладел ею, принеся Минне
одно лишь разочарование...
Но сегодня Минна ощущает в себе душу благоразумной хозяйки дома. Вчерашняя
её неудача — четвёртая по счёту — требует осмысления, и она в самом деле
пытается это осмыслить, сидя перед пустой чашкой.
Надо принимать меры. Положительно, это необходимо. Но я ещё не знаю, что
делать. Однако так продолжаться не может. Я не могу переходить из постели в
постель, ублажая этих господ с их штучками
, а взамен получая лишь ломоту
во всём теле и испорченную причёску, не говоря уже о ботинках — холодных, а
порой и мокрых, так что неприятно их надевать... И на что я похожа? Ирен
Шолье говорит, что нужно беречь себя, если не хочешь выглядеть на пятьдесят
лет; она уверяет, что если вскрикивать Ах! Ах!
, сжимать кулаки и
притворяться, будто тебе не хватает дыхания, то им этого вполне достаточно.
Возможно, им, мужчинам, этого достаточно, но мне — нет!
Горькие размышления Минны прерывает пневматическая почта.
Это от Жака. Уже!..
Дорогая Минна, невыразимо любимая Минна, Минна моих снов и грёз,
я жду тебя сегодня у нас. Не могу объяснить тебе, моя изумительная маленькая
королева, что именно внесла ты в мою жизнь, но со вчерашнего дня я знаю,
знаю с абсолютной точностью, что если мне не дано будет видеть тебя столько,
сколько я захочу, то всё рухнет. Не смейся надо мной, Минна, я готов покорно
признать, что не ожидал ничего подобного. Может быть, ты — это любовь? Или
душевное наваждение? Одно бесспорно, я не могу назвать тебя счастьем, Минна,
дорогая...
Жак. Она с мстительным тщанием разрывает на мелкие кусочки белый листок.
А его я могу назвать своим счастьем? Какой эгоизм! Он говорит только о
себе. Нет, этот совсем молоденький мальчик не станет для меня убежищем, и не
ему смогу я открыться, чтобы молить: Излечите меня! Дайте мне то, чего я
лишена, о чём так униженно прошу, что должно поднять меня до уровня всех
прочих женщин!..
Все женщины, которых я знаю, рассказывают об этом, едва
остаются одни, пачкая словами и взглядами своими любовь... И все книги
также! В некоторых это даже так недвусмысленно! Да хотя бы во вчерашней...
Она открывает томик, ещё влажный от свежей типографской краски, и
перечитывает:
В их объятии соединились пароксизм страсти и высшее успокоение. Алида с
рычанием вонзила ногти в плечо мужчины, и их пылающие взоры скрестились,
словно два кинжала, закалённых огнём сладострастия. В последнем
конвульсивном усилии он ощутил, как сила его перетекает в неё, тогда как
она, зажмурившись, возносилась к неведомым вершинам, где сливаются в одно
грёзы и чувства...
Разве возможны здесь какие-то недомолвки? Всё совершенно ясно! —
заключает Минна, захлопнув книгу. — Я порой спрашиваю себя, на что
потратил Антуан годы холостяцкой жизни, если он остался таким... таким
невежественным!
Обычно Минна мало думает об Антуане. Бывает, что она о нём просто забывает;
бывает также, что встречает его с радостью, как если бы он по-прежнему
оставался кузеном и товарищем по играм. Но сегодня, когда он возвращается
голодный, пахнущий лаком и палисандровым деревом, его счастливая болтовня
утыкается, будто в стену, на молчание Минны, на этот маленький рот с
поджатыми губами, на эти нахмуренные брови...
— Что с тобой?
— Ничего.
Вот именно — ничего. Она злится на Антуана из-за того, что Жак назначил ей
свидание сегодня днём. Этот мальчик требует внимания, напоминает о себе,
умоляет, пишет... Можно ли этим гордиться? Конечно, это маленький барон
Кудерк, но...
Большое достижение! — думает Минна. — Я могла бы
позабавиться, если бы отбила его у кого-нибудь или если бы мне позавидовала
Ирен Шолье. А так... что барон Кудерк, что угольщик из подвала — для меня
нет разницы, результат один и тот же!
Тем не менее она пойдёт на улицу Христофора Колумба. Пойдёт, потому что
никогда ни перед чем не отступает, даже если речь идёт о крайне неприятной
обязанности, а потом... в их любовном приключении ещё сохраняется аромат
новизны.
В столовой, где так много света, что от него становится холодно, Антуан
смакует телятину с грибами и свою газету; затем он восторженно смотрит на
жену, затянутую в тёмное одноцветное платье и похожую на продавщицу
роскошного магазина. Своими разговорами он пытается смягчить безразличное
выражение этих чёрных глаз, мучения всей его юности, этого рта, что некогда
с таким упоением и безумной дерзостью лгал...
— Я, очень хорошо пообедал, любимая моя Минна. Ты сама всё это
придумала?
— Разумеется, как всегда!
— Потрясающе! Ведь тётушка тебя этому не учила.
Минна чувствует себя польщённой.
— Я сама научилась. Соусы вышли из моды, утончённые салаты не имеют
больше успеха, овощей в этом году очень мало, и если бы я не держала всё в
своих руках, то в этом доме кормили бы так же скверно, как у Шолье.
Она играет роль матроны и, скрестив руки на груди, важно рассуждает о
непростом выборе зимнего меню. Ликующий и восхищённый Антуан принуждён
спрятаться за страницами
Фигаро
... Минна замечает необычное подрагивание
газеты и возмущённо восклицает:
— Вот ещё! Почему ты смеёшься?
— Просто так, моя куколка. Я слишком тебя люблю. Он встаёт и нежно
целует прекрасные блестящие волосы, в которых змеится и исчезает узкая
чёрная бархатная лента... Минна на мгновение устало прижимается щекой к боку
мужа:
— От тебя пахнет роялем, Антуан.
— Я знаю. Это очень здоровый запах; лак и свеже-оструганное дерево.
Моль его терпеть не может. Может быть, запихнём пианино в каждый платяной
шкаф?
Минна удостаивает улыбкой эту шутку, отчего Антуан приходит в необычайно весёлое расположение духа.
— Хоп! Скорее налей мне кофе, дорогая! Я уже должен бежать!
Он берёт её на руки и несёт в белую гостиную с цветочками на стенах, которая
всё ещё хранит банальный запах новых обоев, потому что Минна никого не
принимает, а сама предпочитает спальню и особенно будуар.
— Что ты будешь делать днём, душенька моя? Взгляд Минны приобретает
жёсткое выражение — не потому, что она опасается подозрений мужа, но это
второе свидание, на следующий же день после первого, угрожает её покою...
— Надо пробежаться по магазинам. Но я вернусь не поздно.
— О, я знаю, что это означает! Ты заявишься домой в полвосьмого с таким
видом, будто свалилась с луны, восклицая:
Как? А я-то думала, что сейчас
всего пять часов!
Минна без улыбки встряхивает головой:
— Ну, это мы ещё посмотрим!
На первом этаже маленького дома по улице Христофора Колумба её ждёт
обжигающий чай, ярко разожжённый огонь в камине, где лопаются розовые
головешки, и растрёпанные хризантемы во всех вазах, большие, как листья
цикория... Бутерброды с икрой, слишком рано выставленные на стол,
потрескались, как плохо приклеенные фотографии... Жак пришёл уже два часа
назад, он выглядит куда серьёзнее, чем вчера, и Минна находит, что он
изменился: в нём чувствуется какая-то значительность и искренность, что
совершенно ему не идёт.
Как же мне не везёт!
— вздыхает она. И прячет
дурное настроение под светской улыбкой:
— Как? Вы уже здесь, милый друг?
Милый друг
подтверждает важным кивком — да, он уже здесь! — и слишком
сильно сжимает ей пальцы.
Могу поклясться, — говорит себе
Минна, — что он с трудом сдерживает слёзы... Мужчина, который плачет.
Боже мой, только не это!
— Чем вы недовольны? Я опоздала?
— Да, но это ничего.
Он помогает ей снять шубу, благоговейно принимает из её рук шляпку с
приколотой камелией и бледнеет, видя, что она одета в то же платье, что
вчера, и что высокий строгий воротник украшен той же мерцающей рубиновой
брошью... Невыразимая тоска охватывает его душу, и он понимает, что погиб.
Господи! — думает он. — Как же я люблю её! Это ужасно, со мной
никогда не было ничего подобного... То, что было вчера, это ещё куда ни шло;
но сегодня я ни на что не гожусь, я могу только плакать и обладать ею до тех
пор, пока не умру... Она примет меня за хама...
Она поворачивается к нему, раздражённая его молчанием:
— Прикажете мне развлекать вас, Жак?
Он улыбается, но в улыбке его нет прежней счастливой дерзости:
— Не смейтесь надо мной, Минна, мне чертовски не по себе.
Она торопливо подходит и дружески треплет волосы сидящего перед ней
блондина:
— Но почему вы сразу не сказали? Мы могли бы встретиться как-нибудь в
другой раз... Ведь есть же пневматическая почта, в конце концов!
Эта фальшивая заботливость высекает в глазах Жака опасные огоньки. Он
поднимается и произносит почти грубо:
— В другой раз? Пневматическая почта? Разве я импотент? Дело не в
простуде и не в мигрени. Вы понимаете, что я не могу без вас жить?
Он не владеет собой и говорит то, чего не следовало бы. Минна тут же встаёт
на дыбы:
— Вы полагаете, что если не можете без меня жить, то я должна приходить
сюда, когда вам вздумается?
Она не повысила голоса, но её нервный рот побелел, и она смотрит на своего
любовника исподлобья, напоминая слабого зверька, который готов дорого
продать свою жизнь. Он пугается и хватает маленькие холодные руки Минны в
свои:
— Боже мой! Минна, мы просто сошли с ума. Что это со мной? И что я
говорю? Прости меня... Всё это от того, что я тебя люблю: отсюда такая боль.
Мне мучительно больно думать о тебе — такой, как ты была вчера и какой
будешь сегодня... Ну скажи же, что это так и есть! Ты лежала вчера на
постели, утомлённая, бледная, и волосы твои почти касались пола...
Он говорит, одновременно раздевая её. От его поцелуев, от прикосновения
молодого, сильного розового тела, от ореола таинственной красоты, осеняющей
его в эту минуту, в чёрных глазах Минны зажигается надежда на чудо... в
очередной раз! Но в очередной раз лишь он один изнемогает в экстазе, упав
ничком возле неё, и Минна, глядя на него, застывшего в блаженной
неподвижности, будто в объятиях сладкой смерти, чувствует, как в самых
глубинных тайниках её души рождается ненависть, причины которой вполне
понятны: она безмерно завидует страстному опьянению этого мальчика, обмороку
его — для неё неведомому.
Он крадёт у меня наслаждение! На меня должна
обрушиться божественная молния, что поразила его! Я жажду её! А иначе пусть
и он лишится этого!
— Минна!
Очнувшись, мальчик умиротворённо выдыхает дорогое имя и открывает глаза в
сумраке, подсвеченном занавесками. В нём нет больше злобы и ревности, он
счастлив и весел, он тянется к Минне через всю большую постель...
— Минна, иди ко мне! Как ты долго...
Она не возвращается, и тогда он, приподнявшись, садится, смотрит с раскрытым
ртом на Минну, уже застегнувшую корсаж. Она подвязывает волосы узкой
бархатной лентой.
— Ты сошла с ума? Ты уходишь?
— Разумеется.
— Куда?
— Домой.
— Ты не говорила, что твой муж...
— Антуан вернётся только в семь часов.
— Тогда почему?
— Потому что я больше не хочу.
Он спрыгивает с постели, обнажённый, как Нарцисс, спотыкается о свои
башмаки.
— Минна! Что я такого сделал? Отчего ты меня бросаешь? Я сделал тебе
больно? Неужели я сделал тебе больно?
Она чуть было не ответила:
Если бы!
, готовая потребовать свою долю
украденной радости, признаться ему в долгих бесплодных поисках, в
унизительной неудаче их... Но некая горделивая стыдливость мешает ей: пусть
эта тайна, вместе с романтическими бреднями былых лет, останется в
сокровищнице Минны — своё жалкое достояние она не будет делить ни с кем...
— Нет, не тревожьтесь за меня... Я ухожу. Я больше не хочу, вот и всё.
С меня довольно. Мне надоело.
— Что надоело? Быть может, я?
— Если хотите. Я, видимо, не люблю вас.
Она произносит это кокетливо, как мадригал, нанизывая на пальцы свои кольца.
Для него всё это будто кошмарный сон — или же мистификация, кто угадает?
— Минна, дорогая, с вами не соскучишься! Как вам это удаётся?
Он смеётся, по-прежнему обнажённый... Минна, засунув руки в муфту, смотрит
ему в лицо. Она ненавидит его. Теперь она это знает точно. Она безжалостно и
бесстыдно рассматривает этого измученного мальчика, его фиалковые глаза,
вялый красный рот, грудь со светлыми курчавыми волосами, худые мускулистые
бёдра... Она ненавидит его. Чуть наклонившись вперёд, она мягко произносит:
— Я не настолько люблю вас, чтобы прийти ещё раз. Вчера я ещё не была
уверена. Позавчера я просто не думала об этом. Ведь вы тоже не знали вчера,
что любите меня. Мы оба открыли для себя много нового.
И она быстро устремляется к дверям, чтобы он не успел сделать ей больно.
Антуан, возвращаясь домой пешком, пребывает в унынии по двум причинам: во-
первых, потому, что наступила оттепель и грязная мостовая хлюпает под
ногами, будто мокрая тряпка; во-вторых, потому, что раздражённый патрон
назвал его
скрипичным мастером мумий...
.
Охваченный тягостными мыслями, Антуан входит в прихожую бесшумно, не
мурлыкая, как обычно, весёлую песенку, не уронив ни одного зонтика с
вешалки... Он распахивает дверь гостиной без предупреждения и застывает в
изумлении: Минна спит на канапе, обтянутом белой тканью в цветочек...
Она спит? Но почему? Она положила шляпку на стол, перчатки бросила на
жардиньерку, а муфта её, упавшая в ногах, похожа на котёнка, свернувшегося
клубком в тени...
Она спит... Как непривычен для Минны этот беспорядок, этот усталый сон
неудачницы, потерпевшей очередное поражение! Он подходит ближе: она заснула,
упёршись головой о сухую спинку дивана, и блестяще-металлическая волна волос
укрыла ей плечо... Он наклоняется с бьющимся сердцем, взволнованный тем, что
стоит рядом, испытывая смутный страх и стыд, будто вскрыл чужое письмо...
Как печально спит его обожаемая девочка! Лоб слегка нахмурен, уголки губ
скорбно опущены, а тонкие ноздри вдруг расширяются, с силой вдыхая воздух...
неужели из этих закрытых глаз сейчас хлынут слёзы?
Что в ней изменилось? — думает Антуан с испугом. — Это совсем
другая Минна! Откуда она пришла такая усталая и такая грустная? Её сон полон
отчаяния, и никогда я не чувствовал такой отчуждённости, никогда она не была
такой далёкой от меня... Неужели она снова начнёт лгать?..
Ибо ложью является уже и эта изнурённая дремота, это незнакомое выражение
лица, которое, стало быть, от него скрывали... Он отступает на шаг назад.
Минна пошевелилась. Руки её слегка вздрагивают, словно лапы собаки, бегущей
за кем-то во сне, и она вдруг резко садится, смятенно глядя прямо перед
собой:
— Это вы? Говорите же? Это вы?
Антуан смотрит на неё пристально:
— Это я, Минна. Я только что вернулся. Ты спала... Отчего ты говоришь
мне
вы
?
Матово-бледная Минна вспыхивает до корней волос и, задохнувшись, поспешно
набирает в грудь побольше воздуха:
— А, это ты! Какой дурной сон!
Антуан садится рядом с ней, всё ещё чувствуя неясную тревогу:
— Так расскажи мне этот дурной сон!
Она улыбается дерзкой улыбкой женщины, сознающей свою власть, и откидывает
назад выбившуюся светлую прядь волос:
— Нет уж, спасибо! Я не хочу пугаться ещё раз!
— Я с тобой, моя Минна, бояться нечего, — говорит Антуан, обнимая
её и накрывая почти целиком своими большими руками.
Но она, засмеявшись, ускользает от него и начинает танцевать, всё ещё
подрагивая, чтобы согреться, чтобы проснуться, чтобы забыть ужасный сон —
лежащего на красном ковре мальчика, белокурого, обнажённого и
бездыханного...
Сегодня воскресенье — день, нарушающий привычный недельный ритм, не похожий
на все прочие дни. По воскресеньям Антуан — полюбивший музыку с тех пор, как
занялся реставрацией
барбитос
, — водит Минну на концерты.
Минна, по правде говоря, не сумела бы объяснить, отчего она так зябнет по
воскресеньям. Она усаживается в зале, стуча зубами от холода, и музыка не
согревает её, потому что она слушает слишком напряжённо. Чуть наклонившись
вперёд, засунув руки в муфту, она слушает музыку, не сводя глаз с дирижёра,
будто по мановению руки Шевийяра или Колона вдруг поднимется занавес и
начнётся таинственное действо, которое скрыто в чудесных звуках, но которое
никому не дано увидеть...
Увы, — вздыхает Минна, — отчего ни в
чём нет совершенства? Это бесконечное ожидание, словно слёзы, подступившие к
глазам... но развязки нет!
В это серое оттепельное воскресенье Минна одевается в серое платье из
бархата цвета потускневшего серебра, с пелериной из чернобурки. Из-под
шляпки, увенчанной тёмными перьями, сверкают её волосы, укрывая затылок
упругим золотым узлом. Стоя в своём будуаре перед зеркалом Бро, отражающим
её в разнообразных ракурсах, она с удовлетворением произносит:
Пожалуй, я близка к идеалу светской женщины
.
Затем она отправляется к мужу, ибо не может отказать себе в удовольствии
поворчать на него. Сознание собственного совершенства делает её
требовательной. Антуан одевается в маленькой комнатке — рядом с кабинетом и
курительной, в дальнем крыле дома. Таково было желание Минны, которая не
терпит
мужского барахла
, равно как и нижнего белья — всё это такое
некрасивое и такое шершавое на ощупь.
Если бы можно было, — говорит
она, — хотя бы бантиков нашить на кальсоны и фланелевые жилеты, чтобы
они выглядели пристойно, сложенные в шкафу!
Антуан, получивший хорошую закалку в коллеже, одевается быстро и бесшумно.
— Что ты возишься? — ворчит маленькая серебристая фея.
Он обращает к ней бородатое озабоченное лицо, посверкивая белками чёрных
глаз доброго авантюриста:
— А, Минна! Застегни мне левую манжету.
— Не могу, я в перчатках.
— Ты могла бы и снять...
Он, впрочем, не настаивает больше, всё такой же насупленный и встревоженный.
Минна любуется собой перед старым трюмо, сосланным в эту отдалённую комнату,
а потому заманчивым: всегда можно обнаружить что-то новое, вглядываясь в
незнакомое зеркало...
Она вдруг начинает петь звонким и чистым голоском маленькой девочки:
Антуан ошеломленно поворачивается к ней.
— Что это такое?
— Это? Да просто песенка.
— Кто тебя научил?
Она задумывается, приставив палец к виску, и вдруг вспоминает, что
...Закладка в соц.сетях
