Жанр: Любовные романы

Невинная распутница

сторінка №8

ак все люди
богемы, но холостяку это простительно...
— Я бы так не сказал!
— Я тоже! — неосмотрительно воскликнул Жак, неожиданно стыдливо
покраснев. — Знаю, что все в один голос твердят, будто я веду распутную
жизнь, но это преувеличение, поверьте мне! В любом случае меня не сравнить с
Можи, который не гнушается спать со старухами!
Антуан, подняв брови, смотрит на Можи, по-прежнему болтающего с Минной.
— Вот как? Он спит со старухами?
— Со старухами — это сильно сказано... с одной дамой в возрасте,
крашеной блондинкой... Почему — кто его знает! Ибо он скорее предпочитает
молоденьких...
— Потрясающе, — заявляет Антуан.
В голосе его звучит такое восхищение, что маленький Кудерк не может скрыть
негодования.
— И вам это не противно?
— Мне? Да это же изумительно, дорогой мой! Вы могли бы положить меня в
постель к старухе на семь лет... я останусь, как... как не знаю что... даже
выразить не могу!
Разочарованный барон Кудерк встаёт.
— Вы позволите, сударь? Кажется, госпожа Минна подаёт мне знак.
Это вовсе не знак — просто брови Минны упрямо сдвигаются. Она всё видит, она
чувствует опасность, против которой восстаёт её доблестная коварная душа.
Она подозрительно смотрит на приближающегося к ней Жака... Однако мальчик
всё-таки очень мил и как хорошо одет!
У Можи брюки поскрипывают, — думает она, — и мне совсем не
нравятся эти муаровые подкладки... Но Жак уж слишком юн! Это удивление, этот
румянец при виде меня! Как я могла надеяться, что такой молоденький мальчик
может сделать из меня женщину... подобно всем остальным! Подумать только,
ведь Марта Пейе один раз сказала: Я как Билити: если со мной любовник, то
потолок может обрушиться, а я и не замечу!
Вот и Жак такой, как Билити...
О, я его ударю!

Она слегка поворачивается к Можи, чьё дыхание согревает ей плечо: Этого
нельзя упрекнуть в том, что он слишком молод... скорее наоборот.
Некрасивый... Но эта самоуверенность, этот девический голосок, эта
оскорбительная нежность и... не знаю даже, как назвать... ещё что-то! Да,
да, — удручённо обрывает она саму себя, — что-то такое есть во
всех мужчинах, пока не познакомишься с ними поближе!

Жак уже рядом с Минной, которая протягивает ему руку без перчатки. Он
прикасается к ней губами и ждёт, когда с ним поздоровается Можи... Но Можи
благостно-спокойно курит, подняв глаза к лазурному потолку в белых барашках
облаков... Минна наконец поднимается, поправив складки на юбке, и идёт к
столу с прохладительными напитками, чтобы увести за собой любовника...
— Стакан оранжада, мадам... Минна, — молит он тихо, — вы же
знали, что будете здесь сегодня вечером, и ничего мне не сказали...
— Это правда, — соглашается она, — я просто забыла. Он видит
её в профиль, с бокалом в руке, в лучах яркого света. В настороженных глазах
под полуприкрытыми ресницами таится молния; изящное вычурное ушко слегка
порозовело от выпитого ею шампанского...
— Минна. — продолжает он, приходя в ярость от её красоты, —
поклянись мне, что не пыталась утаить флирт с этим мерзким типом.
Она вздрагивает, но не поворачивает к нему головы.
— Разве среди моих знакомых есть мерзкие типы? И вы смеете так говорить
со мной сегодня, именно сегодня?
Он отбрасывает надкушенный сандвич, который плюхается в тарелку с
засахаренной вишней.
— Именно сегодня и могу я говорить с вами таким образом, потому что с
сегодняшнего дня я страдаю, с сегодняшнего дня я тебя люблю!
Минна резко обернулась; её серьёзный взгляд устремляется в недоверчивые и печальные глаза любовника.
— С сегодняшнего дня? Потому что вы овладели мной? В самом деле? О,
объясните мне, как из этого может возникнуть любовь? Скажите, вы любите меня
больше, потому что днём...
Ему кажется, что он понимает, но это заблуждение; он думает, что Минна хочет
подстегнуть его воображение огнём недавнего воспоминания, что ей приятно
испытать ранящее наслаждение слов, сказанных почти во всеуслышание... Его
детское лицо сангвинически вспыхивает, а затем бледнеет: он вновь меняется,
и она видит его таким же беззащитным, как совсем недавно на улице Христофора
Колумба. — Минна, когда ты нагнулась снять подвязки...
Он дрожит и бредит, левое колено дёргается точно так же, как там... Она
слушает его очень серьёзно, не опуская глаз, не пугаясь обжигающих слов, а
когда он умолкает, преисполненный стыда и восторга, восклицает еле слышно, в
горестном изумлении:
— Это уму непостижимо!
Для парижанки, которая часто выезжает по вечерам, Минна встаёт рано. В
девять часов, приняв ванну, она бодро и энергично поглощает ломтики
поджаренного хлеба в своём белом будуаре. На каждом этаже этого нового дома
есть одинаковые, белый будуар, маленькая гостиная с жемчужно-серыми обоями
под дуб, большая гостиная с застеклёнными дверными проёмами... Это угнетающе
действует на воображение; но Минна ничего не замечает.

Запахнувшись в просторный белый халат с золотыми кистями на поясе, она
наслаждается, ещё не пресытившись восхитительным уединением, наступающим
каждое утро после ухода мужа.
До полудня она будет одна — и можно будет гладко зачесать ставшие блестящими
от расчёсывания гребнем волосы, что сделает её похожей на маленькую
японочку; одна — чтобы долго смотреть в небо, угадывая, какая сегодня
погода, и проверять указательным пальчиком, чисто ли выметены углы; одна —
чтобы водрузить на шляпку вычурное украшение, которое рассыплется под её
дыханием и опадёт на пол, словно колоски в поле; одна — чтобы грезить,
писать, радоваться пьянящему одиночеству, которое всегда было для Минны
лучшим советчиком.
Именно в такое зимнее утро, ясное и звучное, как сегодня, она побежала к
Дилигенти, никому не известному итальянскому композитору. Она нашла его за
пианино — настороженного, польщённого, нерешительного... Он был недоволен,
что она потревожила его в такой час, и в наказание овладел ею, принеся Минне
одно лишь разочарование...
Но сегодня Минна ощущает в себе душу благоразумной хозяйки дома. Вчерашняя
её неудача — четвёртая по счёту — требует осмысления, и она в самом деле
пытается это осмыслить, сидя перед пустой чашкой.
Надо принимать меры. Положительно, это необходимо. Но я ещё не знаю, что
делать. Однако так продолжаться не может. Я не могу переходить из постели в
постель, ублажая этих господ с их штучками, а взамен получая лишь ломоту
во всём теле и испорченную причёску, не говоря уже о ботинках — холодных, а
порой и мокрых, так что неприятно их надевать... И на что я похожа? Ирен
Шолье говорит, что нужно беречь себя, если не хочешь выглядеть на пятьдесят
лет; она уверяет, что если вскрикивать Ах! Ах!, сжимать кулаки и
притворяться, будто тебе не хватает дыхания, то им этого вполне достаточно.
Возможно, им, мужчинам, этого достаточно, но мне — нет!

Горькие размышления Минны прерывает пневматическая почта.
Это от Жака. Уже!..
Дорогая Минна, невыразимо любимая Минна, Минна моих снов и грёз,
я жду тебя сегодня у нас. Не могу объяснить тебе, моя изумительная маленькая
королева, что именно внесла ты в мою жизнь, но со вчерашнего дня я знаю,
знаю с абсолютной точностью, что если мне не дано будет видеть тебя столько,
сколько я захочу, то всё рухнет. Не смейся надо мной, Минна, я готов покорно
признать, что не ожидал ничего подобного. Может быть, ты — это любовь? Или
душевное наваждение? Одно бесспорно, я не могу назвать тебя счастьем, Минна,
дорогая...

Жак.
Она с мстительным тщанием разрывает на мелкие кусочки белый листок.
А его я могу назвать своим счастьем? Какой эгоизм! Он говорит только о
себе. Нет, этот совсем молоденький мальчик не станет для меня убежищем, и не
ему смогу я открыться, чтобы молить: Излечите меня! Дайте мне то, чего я
лишена, о чём так униженно прошу, что должно поднять меня до уровня всех
прочих женщин!..
Все женщины, которых я знаю, рассказывают об этом, едва
остаются одни, пачкая словами и взглядами своими любовь... И все книги
также! В некоторых это даже так недвусмысленно! Да хотя бы во вчерашней...

Она открывает томик, ещё влажный от свежей типографской краски, и
перечитывает:
В их объятии соединились пароксизм страсти и высшее успокоение. Алида с
рычанием вонзила ногти в плечо мужчины, и их пылающие взоры скрестились,
словно два кинжала, закалённых огнём сладострастия. В последнем
конвульсивном усилии он ощутил, как сила его перетекает в неё, тогда как
она, зажмурившись, возносилась к неведомым вершинам, где сливаются в одно
грёзы и чувства...

Разве возможны здесь какие-то недомолвки? Всё совершенно ясно! —
заключает Минна, захлопнув книгу. — Я порой спрашиваю себя, на что
потратил Антуан годы холостяцкой жизни, если он остался таким... таким
невежественным!

Обычно Минна мало думает об Антуане. Бывает, что она о нём просто забывает;
бывает также, что встречает его с радостью, как если бы он по-прежнему
оставался кузеном и товарищем по играм. Но сегодня, когда он возвращается
голодный, пахнущий лаком и палисандровым деревом, его счастливая болтовня
утыкается, будто в стену, на молчание Минны, на этот маленький рот с
поджатыми губами, на эти нахмуренные брови...
— Что с тобой?
— Ничего.
Вот именно — ничего. Она злится на Антуана из-за того, что Жак назначил ей
свидание сегодня днём. Этот мальчик требует внимания, напоминает о себе,
умоляет, пишет... Можно ли этим гордиться? Конечно, это маленький барон
Кудерк, но... Большое достижение! — думает Минна. — Я могла бы
позабавиться, если бы отбила его у кого-нибудь или если бы мне позавидовала
Ирен Шолье. А так... что барон Кудерк, что угольщик из подвала — для меня
нет разницы, результат один и тот же!

Тем не менее она пойдёт на улицу Христофора Колумба. Пойдёт, потому что
никогда ни перед чем не отступает, даже если речь идёт о крайне неприятной
обязанности, а потом... в их любовном приключении ещё сохраняется аромат
новизны.

В столовой, где так много света, что от него становится холодно, Антуан
смакует телятину с грибами и свою газету; затем он восторженно смотрит на
жену, затянутую в тёмное одноцветное платье и похожую на продавщицу
роскошного магазина. Своими разговорами он пытается смягчить безразличное
выражение этих чёрных глаз, мучения всей его юности, этого рта, что некогда
с таким упоением и безумной дерзостью лгал...
— Я, очень хорошо пообедал, любимая моя Минна. Ты сама всё это
придумала?
— Разумеется, как всегда!
— Потрясающе! Ведь тётушка тебя этому не учила.
Минна чувствует себя польщённой.
— Я сама научилась. Соусы вышли из моды, утончённые салаты не имеют
больше успеха, овощей в этом году очень мало, и если бы я не держала всё в
своих руках, то в этом доме кормили бы так же скверно, как у Шолье.
Она играет роль матроны и, скрестив руки на груди, важно рассуждает о
непростом выборе зимнего меню. Ликующий и восхищённый Антуан принуждён
спрятаться за страницами Фигаро... Минна замечает необычное подрагивание
газеты и возмущённо восклицает:
— Вот ещё! Почему ты смеёшься?
— Просто так, моя куколка. Я слишком тебя люблю. Он встаёт и нежно
целует прекрасные блестящие волосы, в которых змеится и исчезает узкая
чёрная бархатная лента... Минна на мгновение устало прижимается щекой к боку
мужа:
— От тебя пахнет роялем, Антуан.
— Я знаю. Это очень здоровый запах; лак и свеже-оструганное дерево.
Моль его терпеть не может. Может быть, запихнём пианино в каждый платяной
шкаф?
Минна удостаивает улыбкой эту шутку, отчего Антуан приходит в необычайно весёлое расположение духа.
— Хоп! Скорее налей мне кофе, дорогая! Я уже должен бежать!
Он берёт её на руки и несёт в белую гостиную с цветочками на стенах, которая
всё ещё хранит банальный запах новых обоев, потому что Минна никого не
принимает, а сама предпочитает спальню и особенно будуар.
— Что ты будешь делать днём, душенька моя? Взгляд Минны приобретает
жёсткое выражение — не потому, что она опасается подозрений мужа, но это
второе свидание, на следующий же день после первого, угрожает её покою...
— Надо пробежаться по магазинам. Но я вернусь не поздно.
— О, я знаю, что это означает! Ты заявишься домой в полвосьмого с таким
видом, будто свалилась с луны, восклицая: Как? А я-то думала, что сейчас
всего пять часов!

Минна без улыбки встряхивает головой:
— Ну, это мы ещё посмотрим!
На первом этаже маленького дома по улице Христофора Колумба её ждёт
обжигающий чай, ярко разожжённый огонь в камине, где лопаются розовые
головешки, и растрёпанные хризантемы во всех вазах, большие, как листья
цикория... Бутерброды с икрой, слишком рано выставленные на стол,
потрескались, как плохо приклеенные фотографии... Жак пришёл уже два часа
назад, он выглядит куда серьёзнее, чем вчера, и Минна находит, что он
изменился: в нём чувствуется какая-то значительность и искренность, что
совершенно ему не идёт. Как же мне не везёт! — вздыхает она. И прячет
дурное настроение под светской улыбкой:
— Как? Вы уже здесь, милый друг?
Милый друг подтверждает важным кивком — да, он уже здесь! — и слишком
сильно сжимает ей пальцы. Могу поклясться, — говорит себе
Минна, — что он с трудом сдерживает слёзы... Мужчина, который плачет.
Боже мой, только не это!

— Чем вы недовольны? Я опоздала?
— Да, но это ничего.
Он помогает ей снять шубу, благоговейно принимает из её рук шляпку с
приколотой камелией и бледнеет, видя, что она одета в то же платье, что
вчера, и что высокий строгий воротник украшен той же мерцающей рубиновой
брошью... Невыразимая тоска охватывает его душу, и он понимает, что погиб.
Господи! — думает он. — Как же я люблю её! Это ужасно, со мной
никогда не было ничего подобного... То, что было вчера, это ещё куда ни шло;
но сегодня я ни на что не гожусь, я могу только плакать и обладать ею до тех
пор, пока не умру... Она примет меня за хама...

Она поворачивается к нему, раздражённая его молчанием:
— Прикажете мне развлекать вас, Жак?
Он улыбается, но в улыбке его нет прежней счастливой дерзости:
— Не смейтесь надо мной, Минна, мне чертовски не по себе.
Она торопливо подходит и дружески треплет волосы сидящего перед ней
блондина:
— Но почему вы сразу не сказали? Мы могли бы встретиться как-нибудь в
другой раз... Ведь есть же пневматическая почта, в конце концов!
Эта фальшивая заботливость высекает в глазах Жака опасные огоньки. Он
поднимается и произносит почти грубо:
— В другой раз? Пневматическая почта? Разве я импотент? Дело не в
простуде и не в мигрени. Вы понимаете, что я не могу без вас жить?

Он не владеет собой и говорит то, чего не следовало бы. Минна тут же встаёт
на дыбы:
— Вы полагаете, что если не можете без меня жить, то я должна приходить
сюда, когда вам вздумается?
Она не повысила голоса, но её нервный рот побелел, и она смотрит на своего
любовника исподлобья, напоминая слабого зверька, который готов дорого
продать свою жизнь. Он пугается и хватает маленькие холодные руки Минны в
свои:
— Боже мой! Минна, мы просто сошли с ума. Что это со мной? И что я
говорю? Прости меня... Всё это от того, что я тебя люблю: отсюда такая боль.
Мне мучительно больно думать о тебе — такой, как ты была вчера и какой
будешь сегодня... Ну скажи же, что это так и есть! Ты лежала вчера на
постели, утомлённая, бледная, и волосы твои почти касались пола...
Он говорит, одновременно раздевая её. От его поцелуев, от прикосновения
молодого, сильного розового тела, от ореола таинственной красоты, осеняющей
его в эту минуту, в чёрных глазах Минны зажигается надежда на чудо... в
очередной раз! Но в очередной раз лишь он один изнемогает в экстазе, упав
ничком возле неё, и Минна, глядя на него, застывшего в блаженной
неподвижности, будто в объятиях сладкой смерти, чувствует, как в самых
глубинных тайниках её души рождается ненависть, причины которой вполне
понятны: она безмерно завидует страстному опьянению этого мальчика, обмороку
его — для неё неведомому. Он крадёт у меня наслаждение! На меня должна
обрушиться божественная молния, что поразила его! Я жажду её! А иначе пусть
и он лишится этого!

— Минна!
Очнувшись, мальчик умиротворённо выдыхает дорогое имя и открывает глаза в
сумраке, подсвеченном занавесками. В нём нет больше злобы и ревности, он
счастлив и весел, он тянется к Минне через всю большую постель...
— Минна, иди ко мне! Как ты долго...
Она не возвращается, и тогда он, приподнявшись, садится, смотрит с раскрытым
ртом на Минну, уже застегнувшую корсаж. Она подвязывает волосы узкой
бархатной лентой.
— Ты сошла с ума? Ты уходишь?
— Разумеется.
— Куда?
— Домой.
— Ты не говорила, что твой муж...
— Антуан вернётся только в семь часов.
— Тогда почему?
— Потому что я больше не хочу.
Он спрыгивает с постели, обнажённый, как Нарцисс, спотыкается о свои
башмаки.
— Минна! Что я такого сделал? Отчего ты меня бросаешь? Я сделал тебе
больно? Неужели я сделал тебе больно?
Она чуть было не ответила: Если бы!, готовая потребовать свою долю
украденной радости, признаться ему в долгих бесплодных поисках, в
унизительной неудаче их... Но некая горделивая стыдливость мешает ей: пусть
эта тайна, вместе с романтическими бреднями былых лет, останется в
сокровищнице Минны — своё жалкое достояние она не будет делить ни с кем...
— Нет, не тревожьтесь за меня... Я ухожу. Я больше не хочу, вот и всё.
С меня довольно. Мне надоело.
— Что надоело? Быть может, я?
— Если хотите. Я, видимо, не люблю вас.
Она произносит это кокетливо, как мадригал, нанизывая на пальцы свои кольца.
Для него всё это будто кошмарный сон — или же мистификация, кто угадает?
— Минна, дорогая, с вами не соскучишься! Как вам это удаётся?
Он смеётся, по-прежнему обнажённый... Минна, засунув руки в муфту, смотрит
ему в лицо. Она ненавидит его. Теперь она это знает точно. Она безжалостно и
бесстыдно рассматривает этого измученного мальчика, его фиалковые глаза,
вялый красный рот, грудь со светлыми курчавыми волосами, худые мускулистые
бёдра... Она ненавидит его. Чуть наклонившись вперёд, она мягко произносит:
— Я не настолько люблю вас, чтобы прийти ещё раз. Вчера я ещё не была
уверена. Позавчера я просто не думала об этом. Ведь вы тоже не знали вчера,
что любите меня. Мы оба открыли для себя много нового.
И она быстро устремляется к дверям, чтобы он не успел сделать ей больно.
Антуан, возвращаясь домой пешком, пребывает в унынии по двум причинам: во-
первых, потому, что наступила оттепель и грязная мостовая хлюпает под
ногами, будто мокрая тряпка; во-вторых, потому, что раздражённый патрон
назвал его скрипичным мастером мумий....
Охваченный тягостными мыслями, Антуан входит в прихожую бесшумно, не
мурлыкая, как обычно, весёлую песенку, не уронив ни одного зонтика с
вешалки... Он распахивает дверь гостиной без предупреждения и застывает в
изумлении: Минна спит на канапе, обтянутом белой тканью в цветочек...
Она спит? Но почему? Она положила шляпку на стол, перчатки бросила на
жардиньерку, а муфта её, упавшая в ногах, похожа на котёнка, свернувшегося
клубком в тени...

Она спит... Как непривычен для Минны этот беспорядок, этот усталый сон
неудачницы, потерпевшей очередное поражение! Он подходит ближе: она заснула,
упёршись головой о сухую спинку дивана, и блестяще-металлическая волна волос
укрыла ей плечо... Он наклоняется с бьющимся сердцем, взволнованный тем, что
стоит рядом, испытывая смутный страх и стыд, будто вскрыл чужое письмо...
Как печально спит его обожаемая девочка! Лоб слегка нахмурен, уголки губ
скорбно опущены, а тонкие ноздри вдруг расширяются, с силой вдыхая воздух...
неужели из этих закрытых глаз сейчас хлынут слёзы?
Что в ней изменилось? — думает Антуан с испугом. — Это совсем
другая Минна! Откуда она пришла такая усталая и такая грустная? Её сон полон
отчаяния, и никогда я не чувствовал такой отчуждённости, никогда она не была
такой далёкой от меня... Неужели она снова начнёт лгать?..

Ибо ложью является уже и эта изнурённая дремота, это незнакомое выражение
лица, которое, стало быть, от него скрывали... Он отступает на шаг назад.
Минна пошевелилась. Руки её слегка вздрагивают, словно лапы собаки, бегущей
за кем-то во сне, и она вдруг резко садится, смятенно глядя прямо перед
собой:
— Это вы? Говорите же? Это вы?
Антуан смотрит на неё пристально:
— Это я, Минна. Я только что вернулся. Ты спала... Отчего ты говоришь
мне вы?
Матово-бледная Минна вспыхивает до корней волос и, задохнувшись, поспешно
набирает в грудь побольше воздуха:
— А, это ты! Какой дурной сон!
Антуан садится рядом с ней, всё ещё чувствуя неясную тревогу:
— Так расскажи мне этот дурной сон!
Она улыбается дерзкой улыбкой женщины, сознающей свою власть, и откидывает
назад выбившуюся светлую прядь волос:
— Нет уж, спасибо! Я не хочу пугаться ещё раз!
— Я с тобой, моя Минна, бояться нечего, — говорит Антуан, обнимая
её и накрывая почти целиком своими большими руками.
Но она, засмеявшись, ускользает от него и начинает танцевать, всё ещё
подрагивая, чтобы согреться, чтобы проснуться, чтобы забыть ужасный сон —
лежащего на красном ковре мальчика, белокурого, обнажённого и
бездыханного...
Сегодня воскресенье — день, нарушающий привычный недельный ритм, не похожий
на все прочие дни. По воскресеньям Антуан — полюбивший музыку с тех пор, как
занялся реставрацией барбитос, — водит Минну на концерты.
Минна, по правде говоря, не сумела бы объяснить, отчего она так зябнет по
воскресеньям. Она усаживается в зале, стуча зубами от холода, и музыка не
согревает её, потому что она слушает слишком напряжённо. Чуть наклонившись
вперёд, засунув руки в муфту, она слушает музыку, не сводя глаз с дирижёра,
будто по мановению руки Шевийяра или Колона вдруг поднимется занавес и
начнётся таинственное действо, которое скрыто в чудесных звуках, но которое
никому не дано увидеть... Увы, — вздыхает Минна, — отчего ни в
чём нет совершенства? Это бесконечное ожидание, словно слёзы, подступившие к
глазам... но развязки нет!

В это серое оттепельное воскресенье Минна одевается в серое платье из
бархата цвета потускневшего серебра, с пелериной из чернобурки. Из-под
шляпки, увенчанной тёмными перьями, сверкают её волосы, укрывая затылок
упругим золотым узлом. Стоя в своём будуаре перед зеркалом Бро, отражающим
её в разнообразных ракурсах, она с удовлетворением произносит:
Пожалуй, я близка к идеалу светской женщины.
Затем она отправляется к мужу, ибо не может отказать себе в удовольствии
поворчать на него. Сознание собственного совершенства делает её
требовательной. Антуан одевается в маленькой комнатке — рядом с кабинетом и
курительной, в дальнем крыле дома. Таково было желание Минны, которая не
терпит мужского барахла, равно как и нижнего белья — всё это такое
некрасивое и такое шершавое на ощупь. Если бы можно было, — говорит
она, — хотя бы бантиков нашить на кальсоны и фланелевые жилеты, чтобы
они выглядели пристойно, сложенные в шкафу!

Антуан, получивший хорошую закалку в коллеже, одевается быстро и бесшумно.
— Что ты возишься? — ворчит маленькая серебристая фея.
Он обращает к ней бородатое озабоченное лицо, посверкивая белками чёрных
глаз доброго авантюриста:
— А, Минна! Застегни мне левую манжету.
— Не могу, я в перчатках.
— Ты могла бы и снять...
Он, впрочем, не настаивает больше, всё такой же насупленный и встревоженный.
Минна любуется собой перед старым трюмо, сосланным в эту отдалённую комнату,
а потому заманчивым: всегда можно обнаружить что-то новое, вглядываясь в
незнакомое зеркало...
Она вдруг начинает петь звонким и чистым голоском маленькой девочки:
Антуан ошеломленно поворачивается к ней.
— Что это такое?

— Это? Да просто песенка.
— Кто тебя научил?
Она задумывается, приставив палец к виску, и вдруг вспоминает, что

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.