Жанр: Любовные романы
Невинная распутница
...я изобразить безразличие:
— Это снизу... но тебе, наверное, жарко сверху, под корсажем?
— Корсажем? На мне только лифчик и нижняя рубашка... пощупай сам!
Она подставляет ему спину, повернув голову, выставив локти и прогнувшись.
Быстрым движением он протягивает руку туда, где должны быть плоские
маленькие груди... Минна, которой он едва коснулся, отпрыгивает от него с
мышиным писком и начинает хохотать так, что слёзы выступают на глазах:
— Дурак! Дурак! Этого нельзя делать! Никогда не трогай под мышкой! Меня от этого просто трясёт!
Она очень возбуждена, а он раздосадован... Но каким ароматом пахнуло на него
из-под влажной руки девочки! Коснуться кожи Минны в том запретном месте, что
никогда нельзя увидеть днём, вывернуть белое исподнее Минны, как обрывают
лепестки розы — о, не причиняя ей боли, просто чтобы посмотреть... Он
силится быть нежным, ощущая в руках какую-то особую неловкость и силу...
— Не смейся так громко! — шепчет он, надвигаясь на неё.
Она постепенно приходит в себя, но всё ещё хихикает, нервно поводя плечами и
утирая слёзы кончиками пальцев:
— Это всё из-за тебя! Я не могу остановиться! Прошу не делай этого
больше, Антуан! Или я буду кричать!
— Не кричи! — молит он еле слышно, продолжая идти к ней.
Минна начинает отступать, прижав локти к бокам, дабы уберечься от щекотки.
Вскоре она упирается спиной в дверь и выставляет вперёд руки, которые
умоляют и угрожают... Антуан хватает её за тонкие боязливые запястья,
разводит их в сторону и остро ощущает, как пригодилась бы ему в этот момент
лишняя пара рук... Он не смеет отпустить Минну, застывшую в нерешительном
молчании, и видит прямо перед собой её глаза, что зыбко колышутся, будто
потревоженная водная гладь...
Тонкие волосы, выбившиеся из узла, щекочут подбородок Антуана, вызывая
безумное непреодолимое желание, вспыхивающее огнём во всём теле... Чтобы
усмирить его, он, не выпуская из рук запястий Минны, прижимается к ней и
начинает тереться об неё, словно глупый возбуждённый щенок...
Она отталкивает его, яростно извиваясь, как змея, тонкие запястья бьются в
его пальцах, будто хрупкие шеи задушенных лебедей.
— Скотина! Скотина! Отпусти меня!
Одним прыжком он оказывается у окна, а Минна остаётся будто пригвождённая к
двери, похожая на белую чайку с чёрными живыми глазами... Она не поняла, что
произошло, однако почувствовала опасность, ощутив на себе это юношеское
тело, прижавшееся к ней так сильно, что она всё ещё продолжает осязать
жёсткую мускулатуру, острые кости... Запоздалый гнев рвётся наружу, она
пытается заговорить, подыскивая самые оскорбительные слова, из глаз её
льются крупные горячие слёзы, так что ей приходится спрятать лицо в поднятом
фартучке...
— Минна!
Ошеломлённый Антуан смотрит, как она плачет, и терзается стыдом, раскаянием,
а также страхом, что в любой момент может войти Мама...
— Минна, умоляю тебя!
— Да, — произносит она сквозь рыдания, — я скажу, я всё
скажу...
Антуан в ярости бросает на пол свой платок:
— Ну, разумеется!
Я скажу Маме!
Все девчонки одинаковы, только и
умеют, что ябедничать! И ты ничем не лучше других!
Минна тут же отнимает фартучек от оскорблённого лица, по которому струятся волосы вместе со слезами.
— Вот как ты обо мне думаешь? Ах, я, значит, гожусь только ябедничать?
Ах, я не умею хранить тайны? Есть девушки, сударь, с которыми обращаются по-
скотски, которых оскорбляют...
— Минна!
— Но которые умеют сносить это гораздо терпеливее, чем все школяры
мира!
Невинным словом
школяр
она попадает в чувствительное место. Школяр! Этим
всё сказано: неблагодарный тяжкий возраст, слишком короткие рукава, едва
пробившиеся усы, сердце, замирающее от запаха духов, от шелеста юбки, долгие
годы печального лихорадочного ожидания. Внезапный гнев полностью освобождает
Антуана от смутного опьянения: Мама может входить, она увидит, что кузен с
кузиной замерли друг перед другом, вытянув шеи, будто молодые петушки или
готовые к драке дети. Минна взъерошена, как белая курица, узел волос торчит
воинственно, муслиновое платье помято; Антуан, обливаясь потом, совсем не
рыцарским жестом засучивает рукава красной шёлковой рубашки... И тут
появляется Мама, третейский судья в светлом перкалевом облачении, неся на
раскрытых ладонях две тарелки с жёлтыми сливами...
Вечером Минна долго сидит задумавшись в своей спальне, перед тем как начать
раздеваться. Она медленно накручивает на белый бант последний локон и
застывает, глядя широко раскрытыми невидящими глазами на огонёк пламени в
маленькой лампе. Шесть золотых спиралек странным образом украшают её голову:
две на лбу, по одной на каждом ухе и две на затылке. Она похожа на
крестьянку в папильотках...
Ставни плотно удерживают спёртый воздух, и ясно слышно, как в их деревянном
нутре неторопливо трудится древесный червь. Если открыть створки, к лампе
устремятся москиты, начнут зудеть в ушах Минны, которая подпрыгнет, будто
козочка, покроют нежные щёки розовыми, быстро распухающими укусами...
Минна размышляет, вместо того чтобы раздеваться, сжав упрямый рот,
пристально глядя в одну точку чёрными глазами, в которых отражается
крохотный огонёк лампы... Эти прекрасные сомнамбулические глаза опушены
светлым бархатом ресниц, чей благородный изгиб придаёт такую серьёзность и
значительность совсем ещё детскому лицу... Минна думает об Антуане, о том,
как внезапно он потерял голову, став грубым и боязливо-настойчивым. Она не
знает, чем могла бы закончиться схватка, но ощущает смутное раздражение
против школяра и злится, что это был именно он, а не кто-то иной. Сидя в
одиночестве, она страдает, как если бы, ошибившись в темноте, одарила
поцелуем незнакомца. И нет в ней снисхождения и сострадания — хотя бы даже
неосознанного — к бедному маленькому самцу, пылкому и неопытному: всем своим
сердцем Минна протестует против возможной подмены. Ибо всё было бы иначе,
если бы изящный бродяга с бульвара Бертье пробудился при виде Минны от
своего опасного сна... если бы его тонкие влажные руки обхватили её
запястья, а к груди и к бёдрам приникло гибкое, ленивое тело, пахнущее
горячим песком, то Минна с трепетом покорилась бы, нисколько не удивившись
этому натиску, не устояв перед ласкающими движениями рук и дерзким взглядом,
бросающим ей вызов...
Нужно ждать, по-прежнему ждать, — думает она упрямо. — Он убежит
из тюрьмы и вернётся ко мне, на угол улицы Гурго. Тогда я уйду вместе с ним.
Он заставит свой народ признать меня, он поцелует меня — в губы — перед
всеми, а те будут злобно ворчать от зависти... Среди каждодневных опасностей
расцветёт наша любовь...
Сухой дом кряхтит и потрескивает. Тёплый ветер, лёгкий, словно шлейф платья,
уносит с аллей опавшие лепестки виргинского жасмина...
Случалось кое-что и позабавнее!
— мысленно заключил Антуан. Он марает
чернильными точками деревянную поверхность стола, покусывает кончик ручки из
душистой вишни. Мысль о латинском переводе вызывает у него почти физическую
дурноту; он испытывает преждевременный упадок сил, от которого смертельно
бледнеют лица многих школяров утром первого октября, с началом учебного
года... По мере того как тает сентябрь, душа Антуана с нарастающим отчаянием
тянется к Минне. Белая Минна в золотых лучах, Минна, освежающее дуновение
свободного июля, прекрасного месяца, новенького и блестящего, как только что
отчеканенная монета, Минна, загадочная и неуловимая, как само время, Минна и
каникулы! О, только бы сохранить Минну, приноровиться мало-помалу к её
двуличию, такому простодушному и чистому! И ведь есть же решение, есть
способ, есть ослепительно-естественный выход...
Бывало же, — повторяет
он в двадцатый раз, — бывало кое-что и позабавнее! Гораздо забавнее,
чем заблаговременно объявленная помолвка между восемнадцатилетним юношей и
пятнадцатилетней девушкой... Например, в королевских семействах...
Но к
чему уговаривать себя? Минна захочет или не захочет, вот и всё. Маленькая
девочка с золотыми волосами кивнёт, и этого будет достаточно, чтобы
изменился мир...
На часах бьёт одиннадцать. Антуан поднялся с трагическим выражением лица,
как если бы эти каминные часы в стиле Луи-Филиппа пробили последнее
мгновение его жизни... Из зеркала на него глядит с решительным видом высокий
молодец, чей дерзкий нос гордо вздёрнут, а в глазах, укрывшихся под густыми
бровями, читается вызов:
Победить или умереть!
Он пересекает коридор,
уверенно стучит в дверь Минны согнутым пальцем... Она совсем одна, встречает
его сидя и слегка хмурится, потому что он хлопнул дверью.
— Минна!
— Да?
Она произнесла одно только слово. Но в этом слове, в этом голосе скрыто
столько сухого неудовольствия, столько недоверия, в нём звучит такая
преувеличенная вежливость... Мужественный Антуан не сдаётся:
— Минна! Минна... ты меня любишь?
Уже привыкнув к выходкам этого дикаря, она смотрит на него искоса, не
поворачивая головы. Он повторяет:
— Минна, ты меня любишь?
В чёрных глазах, мерцающих из-под светлых ресниц, мелькает выражение какой-
то непонятной иронии, равнодушной жалости, тревоги; нервный рот чуть
кривится в лёгкой усмешке... В одну секунду Минна оделась в броню.
— Люблю ли я тебя? Ну конечно, я тебя люблю!
— Мне не нужно от тебя
конечно
! Я спрашиваю, любишь ли ты меня?
Чёрные глаза обратились в другую сторону. Минна смотрит в окно, и теперь
виден лишь её почти нереальный в своей хрупкости профиль, чьи линии
расплываются в волнах золотого света...
— Выслушай меня внимательно, Минна. Я хочу сказать тебе что-то очень
важное. И жду от тебя такого же ответа... Минна, смогла бы ты так полюбить
меня, чтобы позднее мы поженились?
На этот раз она пошевелилась! Антуан видит прямо перед собой злого ангела,
чьи угрожающие глаза ответили прежде, чем она произнесла вслух:
— Нет.
Поначалу он не чувствует боли, которой ожидал, желанной физической боли,
которая помешала бы осознать случившееся. Ему просто кажется, что в мозг
хлынула вода из прорвавшейся барабанной перепонки. Однако держится он
хорошо.
— Как ты сказала?
Минна не считает нужным повторять свой ответ. Склонив голову, она украдкой
рассматривает Антуана и незаметно постукивает по паркету носком выставленной
вперёд ноги.
— Могу ли я спросить, Минна, о причинах твоего отказа?
Она вздыхает, и от этого глубокого вздоха приподнимаются, словно пёрышки,
волосы, рассыпавшиеся по щекам. Она задумчиво покусывает ноготь на мизинце,
дружески поглядывает на несчастного Антуана, который застыл, неловко
выпрямившись, словно на параде, и стоически не замечает, как стекают струйки
пота по вискам. Наконец она удостаивает его признанием:
— Потому что я уже обручена.
Она обручена. Это единственное, чего удалось добиться Антуану. Все вопросы
оказались бесполезными перед этими бездонными глазами, перед этим упрямо
сжатым ртом, скрывающим тайну или ложь. Укрывшись в своей комнате, Антуан
запускает в волосы пальцы и пытается обдумать ситуацию.
Она солгала. Или же не солгала. И не знаешь, что хуже.
Девчонки — это что-
то ужасное
, — бормочет бедный мальчик. Строки из романов встают перед
его глазами:
Женская жестокость... женское двуличие... женское
непостоянство...
Они, наверное, тоже страдали, те, что это
написали, — думает он с внезапной жалостью... — Но для них
страдания, по крайней мере, уже закончились, а для меня только начинаются...
А если спросить у тётушки?
Он знает, что не сделает этого, и не только
робость мешает ему: для него свято всё, что исходит от Минны. Доверительные
разговоры, лживые или искренние признания, бесценные слова, сказанные Минной
Антуану, должны храниться лишь в его душе, и это сокровище он никому не
отдаст...
Минна обручена!
Он повторяет эти два слова с благоговейным отчаянием, как
если бы его беленькая Минна завоевала новый почётный титул; он произнёс бы
почти с таким же выражением:
Минна командует эскадроном
или же
Минна
первая в греческом переводе
. Разве он виноват, этот простодушный
влюблённый, что ему всего только восемнадцать лет?
Полураздетый Антуан корчится в своей постели, являя собой довольно жалкое
зрелище. Бедняга, испуская тяжкие вздохи, осознаёт неприятную истину, что
страдания не самым лучшим образом сказываются на физическом состоянии и что
ему придётся ещё долго ожидать зрелости, когда можно будет скорбеть,
сохраняя благопристойность.
Минне нездоровится. В доме царит безмолвная суета; у Минны осунулось
лицо и покраснели глаза. Дядя Поль говорит о возрастной лихорадке, о
временном недомогании, о расстройстве желудка... Мама мечется, потеряв
голову. У её любимой малышки, у драгоценного солнышка, у беленького
цыплёночка температура... уже два дня она не встаёт!
Антуан бесцельно бродит вокруг, готовый во всём обвинить себя. Он робко
суётся в полуоткрытую дверь Минны своим длинным лицом, но тяжёлые башмаки
его хрустят по половицам, и возгласами
тихо! тихо!
он изгнан на лестницу.
Ему едва удалось разглядеть бледную Минну, которая лежит на кровати,
обтянутой сине-зелёным кретоном... Она выпивает немного молока, совсем чуть-
чуть, лишь смочив сухие губы, затем вновь откидывается на подушки и
испускает вздох... Если бы не сиреневые круги под глазами и не заострившийся
нос, можно было бы подумать, что она не встаёт по собственной прихоти.
Только вот вечером, когда Мама задёрнула шторы, зажгла ночник голубого
стекла, Минна вдруг, тяжко вздыхая, начинает беспокойно шевелить руками и то
садится на постели, то ложится вновь, бормоча что-то невразумительное:
Он
спит... он делает вид, что спит... королева... королева Минна
, словом, какие-
то обрывистые детские фразы, словно ребёнок, который грезит наяву...
Туманным алым утром, пахнущим влажным мхом, грибами и дымом, Минна
просыпается и объявляет, что ей гораздо лучше. Прежде чем Мама успевает
поверить в своё счастье, Минна зевает, показывая бледноватый, но уже не
обложенный язык, с наслаждением потягивается, сидя на постели, и задаёт
сразу сотню вопросов:
Который час? Где Антуан? Погода хорошая? А шоколада
мне дадут?..
На следующий день она лакомится сметаной, обмакивая в неё ломтик хлеба, и
позволяет себе яйцо в мешочек. Обложившись подушками, Минна блаженствует,
играя роль выздоравливающей. Восхитительный бриз чуть колышет занавески,
навевая мысли о море...
Минна встанет завтра. Сегодня слишком влажно, и листья плачут. Западный
ветер поёт под дверьми, и в нём слышится голос зимы — голос, рождающий
желание печь каштаны в золе. Минна кутает плечи в большую белую шерстяную
шаль, заплетённые в косы волосы чуть прикрывают розовые фарфоровые ушки. Она
позволяет Антуану посидеть с ней, и того переполняет собачья благодарность.
Истончившийся подбородок Минны умиляет его до слёз: ему хотелось бы взять
эту малышку на руки и баюкать, чтобы она уснула в его объятиях... Отчего так
случилось, что в этих чёрных загадочных глазах он видит столько лукавства и
так мало доверия? Антуан уже успел почитать ей вслух, поговорить о
температуре, о здоровье своего отца, о скором отъезде — но в этом
пронизывающем взоре как не было, так и нет теплоты! Он собирается вновь
взяться за начатый роман; но тонкая рука, протянувшись к нему с кровати,
останавливает его:
— Хватит... — просит Минна, — это меня утомляет.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл?
— Нет... Слушай, Антуан! Здесь я могу довериться только тебе... Ты
можешь оказать мне большую услугу.
— Да?
— Ты напишешь для меня письмо. Письмо, которое не должна увидеть Мама,
понимаешь? Если Мама увидит, что я пишу в постели, она может спросить, кому
это послание... А ты сядешь вот здесь, за столом, и никто слова не скажет...
Я хочу написать жениху.
Нанеся этот удар, она всматривается в лицо своего кузена; Антуан, добившийся
большого прогресса, не повёл и бровью. Живя возле Минны, он приобрёл вкус к
необыкновенному и эфемерному. Его пронзила мысль, такая же простая, как и
свирепая бесчувственность Минны:
Я напишу это письмо, не показывая вида,
что меня это интересует; я узнаю, кто он, и убью его
.
Не говоря ни слова, он послушно выполняет указания Минны.
— В моём бюваре... нет, не эту бумагу... белую, без водяных знаков...
нам с ним приходится соблюдать столько предосторожностей!
После того как Антуан уселся, обмакнул новое перо, установил бювар, она
начинает диктовать:
— Любимый мой...
Он не выказывает никакого удивления, но перестаёт писать и пристально
смотрит на Минну, без гнева, но так упорно, что она проявляет нетерпение.
— Ну пиши же!
— Минна, — медленно говорит Антуан изменившимся голосом, —
зачем ты это делаешь?
Минна скрещивает концы шали на груди, и в движениях её сквозит подозрение.
Прозрачные щёки розовеют от неведомого ей прежде волнения. Антуан кажется
каким-то необычным, и теперь наступает её черёд всматриваться в него с
отсутствующим видом, пытаясь угадать, о чём он думает. Быть может, на какое-
то мгновение её охватывает раскаяние, и она видит Антуана, каким он станет
через пять-шесть лет? Высокого, сильного Антуана, чувствующего себя в своей
шкуре так же удобно и покойно, как в сшитом по мерке костюме, сохранившего
от теперешнего времени лишь своей нежный взгляд смуглого бандита?..
— Зачем, Минна? Зачем ты со мной так?
— Потому что я могу верить только тебе. Вера... Она нашла слово,
способное сломить волю Антуана... Он подчинится ей, напишет письмо, ибо
уносит его волна того высокого страха, что подчинила себе множество
снисходительных мужей, покорных и робких любовников...
— Любимый мой, твоим дорогим глазам непривычен этот почерк.
Не удивляйся! Я больна, и некто всецело мне преданный почёл своим долгом
известить тебя обо мне...
Голос Минны запинается, словно ей приходится переводить слово за словом какой-
то трудный текст...
— ...обо мне, чтобы ты не беспокоился и мог всецело
посвятить себя своему опасному ремеслу...
Своему опасному ремеслу! — лихорадочно размышляет Антуан. — Он
что, шофёр?.. или помощник укротителя в цирке Бостока?
— Написал, Антуан?
Своему опасному ремеслу. Любимый, мой...
Когда же я вновь упаду в твои объятия и вдохну твой милый запах?
Волна горечи переполняет сердце того, кто это пишет. Он сносит муку, как
тяжкий сон, от которого невыразимо страдаешь, хоть и знаешь, что это
мимолётное видение...
— Твой милый запах... Порой мне хотелось бы забыть, что я
принадлежала тебе...
Написал, Антуан?
Он не написал. Он поворачивает к Минне белое лицо утопленника, такое
подурневшее и жалкое, что Минна немедленно приходит в раздражение.
— Ну же! Пиши!
Он не пишет. Он трясёт головой, будто пытаясь отогнать муху.
— Ты говоришь неправду, — произносит он наконец. — Или ты
совершенно потеряла голову. Ты не могла принадлежать мужчине.
Ничто не вызывает у Минны такой ярости, как сомнение в её правдивости.
Резким движением, полным изящества, она подбирает под себя спрятанные под
одеялом ноги. Сверкающие чёрные глаза испепеляют Антуана гневным презрением.
— Да! — кричит она. — Я ему принадлежала!
— Нет!
— Да!
— Нет!
— Да!
И она бросает ему в лицо последний неотразимый аргумент:
— Да! Потому что он мой любовник!
Это роковое слово производит довольно странное воздействие на Антуана. Куда-
то вдруг исчезает его напряжённое упорство. Он тщательно укладывает перо на
подставку чернильницы, встаёт, не опрокидывая стула, и подходит к кровати,
где дрожит от возбуждения Минна. Она не замечает, что в зрачках Антуана
зажигается странный огонёк, а в движениях сквозит гибкость свирепого зверя,
приготовившегося к прыжку...
— У тебя есть любовник? Ты с ним спала? — спрашивает он очень
тихо.
С какой чёткостью, с какой почти мелодичной размеренностью выговаривает он
последние слова! Лицо Минны заливается ярким румянцем, что доказывает,
думает он, её вину.
— Разумеется, сударь! Я с ним спала!
— Вот как? Где же?
Минна, не осознавая, что роли переменились, в смущении смотрит на Антуана,
чья агрессивная проницательность явилась для неё полным сюрпризом...
— Где? Тебя это так интересует?
— Меня это интересует.
— Ну что ж! Ночью... у склона возле укреплений. Он размышляет, не сводя
с Минны сощуренных оценивающих глаз.
— Ночью... у склона... Ты выходила из дома? И твоя мать ничего не
знает? Нет, постой, я хотел спросить:
Некто
— это тот, кого ты не могла бы
пригласить в дом?
Она подтверждает это предположение важным кивком.
— Некто... из низших слоёв?
— Низших!
Вздрогнув и приподнявшись на постели, она обжигает его гневным взглядом
широко распахнутых тёмных глаз, маленькие ноздри её благородного носа
трепещут в негодовании.
Низших!
Разве может быть низшим этот безмолвный
опасный друг, который так изящно притворяется мёртвым, перегородив своим
гибким телом тротуар! Это сам Нарцисс в полосатом свитере, упавший в обморок
возле ручья... Может ли принадлежать к низшим герой стольких ночных грёз,
что прячет за поясом тёплый от крови нож и на чьей коже оставили розовые
следы ногти множества испуганных жертв!
— Прости меня, Минна, — говорит Антуан очень мягко. — Но...
ты говоришь об опасном ремесле... Чем же он занимается, этот твой... твой
друг?
— Не могу сказать.
— Опасное ремесло, — терпеливо и вкрадчиво продолжает
Антуан... — таких профессий много... Может, он кровельщик... или же
водит автомобили...
Взгляд её становится зловещим.
— Словом, мне хотелось бы знать...
— Он убийца.
Мефистофельские брови Антуана ползут вверх, у него отвисает челюсть, и он
заливается звонким молодым смехом. Эта великолепная смелая шутка полностью
приводит его в чувство, и он хлопает себя по ляжкам, не слишком заботясь,
как это выглядит со стороны...
Минна вздрагивает; в глазах её, где отражается алый сентябрьский закат,
мелькает отчётливое желание убить Антуана.
— Ты мне не веришь?
— Да нет же... верю, верю! Минна, ну какая же ты чудачка!
Но Минна уже ничего не слышит, теряя одновременно терпение и способность
здраво рассуждать:
— Ты мне не веришь! А хочешь, я тебе его покажу? Покажу во плоти? Он
такой красивый, каким ты никогда не будешь! У него сине-красный полосатый
свитер, кепка в чёрно-фиолетовую клетку, руки нежные, как у женщины; каждую
ночь он убивает отвратительных старух, которые прячут деньги под матрасом, и
мерзких стариков, похожих на папашу Корна! Он главарь ужасной банды, что
свирепствует в Леваллуа-Перре. Каждый вечер он ждёт меня на углу улицы
Гурго...
Задыхаясь, она умолкает, готовясь вонзить последнюю стрелу:
— ...он меня там ждёт, и я прихожу к нему, когда Мама уходит к себе, и мы вместе проводим ночь!
Она изнеможённо откидывается на подушки, ожидая гневной вспышки Антуана. Но
на лице его выражается лишь одно вполне понятное беспокойство, нежная
тревога, что у Минны вновь поднимается температура и начинается лёгкий
бред...
— Я сейчас уйду, Минна...
Она закрывает глаза, побледнев и ощутив внезапную усталость.
— Да, да... уходи!
— Минна, ты не рассердилась на меня?
Она утомлённо мотает головой:
нет, нет
.
— Спокойной ночи, Минна...
Он поднимает с простыни маленькую сухую, безжизненную руку, подавляет
желание поцеловать её и опускает вниз бережно-бережно, словно хрупкий
предмет, с которым не умеет обращаться...
С тех пор как Минна покинула Сухой дом, пролетело несколько недель, а вместе
с ними и воскресные дни, когда на традиционный торт являлись дядя Поль с
Антуаном. Минна отводит от них свой диковатый взгляд, потому что её юность,
свежую и беспощадную, оскорбляет вид жёлтого морщинистого лица дяди Поля;
потому что Антуан в своей чёрной ливрее с золотыми пуговицами вновь
превратился в нелепого долговязого подростка, пережарившегося на солнце.
Минна опять ходит на ежедневные занятия, но даже не смотрит на угол
пустынной улицы, не надеясь увидеть незнакомца, который по-прежнему владеет
её мечтами: тротуар блестит после проливных дожде
...Закладка в соц.сетях
