Жанр: Любовные романы
Невинная распутница
... опоздала!
Она улыбается через силу, видя, как легко предугадывает Антуан — и заранее
прощает! — не заслуженное им раздражение. В сущности, ей приятно
встречаться с этим рослым молодцем — если угодно, красивым и породистым,
украсившим серьёзной бородкой своё юное лицо.
По крайней мере, —
думает она, снимая вуалетку, — в нём я могу быть уверена: большего
ждать не приходится. В моём положении и это кое-что
.
— Почему
опоздала
? Разве мы ужинаем не здесь? Антуан негодующе
воздевает руки, почти касаясь потолка.
— Боже мой! А как же семейство Шолье?
— Ах да! — говорит Минна.
И она застывает на месте, натянув вуаль на тонкие пальцы, такая
очаровательная со своей гримаской обиженного ребёнка, что Антуан бросается к
ней, отрывает от земли и хочет поцеловать; но она быстро освобождается от
объятий, и глаза её мгновенно холодеют:
— Ах так! И ты ещё будешь меня задерживать? Впрочем, они садятся за
стол так поздно... Мы не будем последними, уверяю тебя!
Она ускользает от него к дверям спальни, но на пороге оборачивается, скорчив
недовольную мину:
— А для тебя очень важен этот ужин?
Антуан открывает рот, затем закрывает его и вновь открывает, до такой
степени переполненный доводами, что Минна приходит в раздражение и кричит,
прежде чем ему удаётся вставить хоть слово:
— Да, я знаю! Твои отношения с Плейелем! И реклама в газетах, зависящих
от Шолье! И Люнье-Поэ, который хочет заказать
барбитос
для балета с
Айседорой Дункан! Говорят тебе, я всё-всё знаю! Через десять минут буду
готова!
Но если она всё знает, — говорит себе Антуан, оставшись один в
гостиной, — зачем же она спрашивает, важен ли для меня этот ужин?
Любви Антуана чужды уловки и разумная умеренность. Он излишне нежен в своей
нежности, излишне весел — в весёлости и чрезмерно озабочен в заботах. Быть
может, между ними и нет других барьеров, кроме этой потребности Антуана —
этой мании
, по словам Минны, — быть откровенным и прямым? Однажды
дядя Поль, отец Антуана, сказал сыну в присутствии Минны:
Нужно всегда
остерегаться первого движения души!
Минна почтительно ответила:
Как это
верно!
, — добавив про себя:
...особенно если люди не умеют
непринуждённо лгать. Это лентяи, которые не дают себе труда немножко
пригладить истину, хотя бы из простой вежливости или ради собственной
выгоды...
Антуан принадлежит к числу подобных неисправимых людей. Каждую секунду он
восклицает, обращаясь к Минне:
Я люблю тебя!
И это правда. Истинная и
цельная, образцовая правда.
К чему бы мы пришли, — задаётся философским вопросом Минна, —
если бы я изрекала сходные сентенции и отвечала бы ему с равной
убеждённостью: Я не люблю тебя!
Вот и сейчас, застыв посреди белоснежной гостиной, он честно спорит с
отсутствующей Минной:
Зачем она спрашивала, если всё знает?
Он задевает,
проходя,
барбитос
, собранный у Плейеля. Огромная лира издаёт жалобный
мелодичный стон:
Боже мой! Модель номер восемь!
Он осторожно ощупывает её
и улыбается в зеркало своему отображению бородатого рапсода.
Антуан не хватает звёзд с неба, но у него достаточно здравого смысла, чтобы
осознавать это. Снедаемый мучительным желанием вырасти в глазах Минны, он, с
разрешения своего патрона Постава Лиона, урывает несколько часов от ведения
бухгалтерского учёта фирмы Плейель, дабы посвятить это время реставрации
греческих и египетских инструментов.
Я бы мог заняться и
автомобилями, — откровенно говорит он самому себе, — но только за
барбитос
я, быть может, сумею получить красную ленточку...
Дверь спальни отворяется. Антуан вздрагивает.
— Я же говорила, что буду готова через десять минут, — раздаётся
торжествующий голосок. — Посмотри на часы!
— Это поразительно, — соглашается лучший из мужей. — Как ты
красива, Минна!
Трудно сказать, красива или нет — но очаровательна и оригинальна безусловно.
Впрочем, такой она была всегда. На ней платье из зелёного тюля,
переливающегося сине-зелёными и зелёно-синими волнами — цвета аквамарина.
Серебряный пояс, серебряная роза под кромкой скромного декольте — вот и всё.
Но прибавьте к этому хрупкие плечи Минны, сверкающие волосы Минны и её
удивительные чёрные глаза, сразу приковывающие к себе внимание на этом
светлом фоне, а под ожерельем — жемчуг величиной с рисовое зёрнышко — два
трогательных крохотных выступа...
— Пойдём скорее, моя куколка!..
В гости к Шолье приходят, изготовившись к бою, сжав кулаки и крепко стиснув
зубы, дабы вовремя отразить внезапную атаку. Самым сильным удаётся придать
лицу благостное и спокойное выражение — как у хорошего друга, пришедшего
провести приятный вечерок с добрыми друзьями. Но таких немного.
Как правило, если кто-то в течение дня заявляет:
Сегодня я ужинаю у Шолье
,
к нему оборачиваются с ироническим интересом, говоря
Да?
, что означает:
Удачи вам! Вы в хорошей форме? Размяли мускулы?
Лишённый этого романтического ореола, салон Шолье вряд ли привлекал бы к
себе стольких храбрецов. Разумеется, госпожа Шолье — сущая гарпия, но есть
ещё безмятежные умы, на которых подобное утверждение произвело бы не большее
впечатление, нежели, например, фраза:
Госпожа Шолье немного горбата
.
Это поразительное существо выставляет напоказ злобность, как другие люди —
пороки. Практичная, она сумела стать притчей во языцех, говоря о себе,
только о себе и ещё раз о себе. Терпеливая, она в течение пяти или шести лет
начинала любой разговор со слов:
Я, будучи самой злой женщиной в Париже...
И теперь Париж повторяет с трогательным единодушием:
Госпожа Шолье, будучи
самой злой женщиной в Париже...
Возможно, в ней живёт неутолённая жажда деятельности, энергия горбуньи, чьё
уродство таится внутри, ибо её хилое тело венчает великолепная, роскошная
голова восточной еврейки.
Муж её, робкий и скромный труженик, пребывает в состоянии вечного испуга
перед своей грозной подругой. Его охотно называют
бедняга Шолье
, поскольку
курносая физиономия маленького идальго несёт печать меланхолии, как бывает у
неизлечимых больных, покорившихся судьбе. Он с горделивым терпением сносит
несчастье быть мужем такой жены, и в его молчании слышится:
Оставьте меня в
покое с вашей жалостью; да, я её муж, но я сам того захотел!
Ирен Шолье одевается в дорогих магазинах, носит белые кружевные или тюлевые
платья, которым не помешало бы чаще встречаться с красильщиком-чистильщиком,
подержанные собольи меха и белые перчатки, всегда немного запачканные из-за
нервической суетливости маленьких рук — рук, которые вечно что-то перебирают
и хватают, постепенно накапливая пыль с безделушек, крем с пирожных, масло с
сандвичей и ржавчину с окислившейся цепочки на шее, постоянно терзаемой
влажными беспокойными пальцами.
У себя дома Ирен Шолье. сидя на самом краешке стула, чтобы казаться выше,
занимает позицию в глубине громадной квадратной гостиной — прямо напротив
двери, дабы видеть своих друзей, едва они войдут, а затем наблюдать, как
пересекают они сверкающий, словно водная гладь, паркет, не сводя с них
злобного взгляда прекрасных жестоких глаз.
Такова была странная подруга, дарованная Минне волей случая. Ирен
устремилась к молодой женщине с восторгом коллекционера, жаждущего украсить
редким экземпляром свою коллекцию, изучить его и разобрать на части, чтобы
затем отбросить за ненадобностью. Благодаря этой страсти она всегда излучала
любезность к новым знакомцам... А кроме того. Антуан совсем, совсем неплох.
Боже мой... рослый и бородатый, немножко похожий на смешного славного
бразильца... В силу своей предусмотрительной чувственности Ирен начинает
думать о будущем.
— А, вот и они наконец!
Антуан, следуя за Минной, которая скользит по блестящему паркету, будто по
катку, бормочет невнятные извинения и припадает к протянутой руке госпожи
Шолье. Но та даже не смотрит на него, оценивающе присматриваясь к туалету
Минны...
— Вы, наверное, опоздали из-за этого красивого платья, дорогая?
Она не столько спрашивает, сколько изрекает приговор; но Минну это
совершенно не тревожит. Неулыбчивые чёрные глаза пересчитывают приглашённых
мужчин, и она забывает поздороваться с Шолье, который утомлённо восклицает,
не в силах даже на секунду проникнуться должным энтузиазмом:
— Как вы напоминаете сегодня суровую дочь Зигфрида и Брунгильды!
— Вы с ней были знакомы? — шутит польщённая Минна.
— Ни я, ни кто-либо другой, милое дитя: печальные обстоятельства,
разрушившие их семью, помешали ей появиться на свет.
Ирен прерывает книжную дискуссию так, словно объявляет о неизбежном
наказании:
— Минна, с вами хочет познакомиться наш друг Машен.
На сей раз Минна, похоже, стряхивает привычное безразличие: Машен-академик,
Машен — автор
Восточного призрака
и
Разочарованных
, Сам Машен!..
Этот
человек должен понимать толк в любовных наслаждениях!
— говорит себе
Минна... Она с большим вниманием склоняется к маленькому подвижному
человечку, который целует ей руку...
Ах, мне казалось, что он моложе! И он
слишком быстро перестал смотреть на меня... очень жаль!
Ирен Шолье поднимается, волоча за собой двухметровый шлейф из пропылившегося
гипюра, подаёт руку Машену. Величественный наклон головы, напрягшееся, как
струна, хилое тельце на угрожающе высоких каблуках — всё дышит горделивым
сознанием успешно завершённой охоты:
Наконец-то я заполучила его, этого
академика!
— Можи, — бросает она через плечо, — поручаю вам Минну...
Минна идёт следом, положив затянутую в перчатку руку на рукав Можи, которого
никогда ещё не видела так близко.
У меня очень забавный сосед. Глаза будто
у улитки. Но эти воинственные усы мне, пожалуй, нравятся. И такой смешной
коротенький носик! Он умеет взять от жизни всё — так, кажется, говорят? Ирен
Шолье уверяет, что от этих старичков можно многого добиться... В сущности,
будь он моложе, он не был бы столь неповторим... У меня ноет поясница,
отчего бы это? Ах да! Я совсем забыла! Маленький Кудерк сегодня днём...
Холодно улыбнувшись своему воспоминанию, она отказывается от супа.
Слева от неё Шолье со смиренной предусмотрительностью пьёт минеральную воду
из Виши.
Нет такого дома, — говорит он, — где кормили бы хуже,
чем у меня
. Справа следят за ней весёлые глаза Можи. Напротив возвышается
величественная Ирен Шолье — очень высокая, когда сидит; она доедает раковый
суп, обмакнув в него кончик шарфа, который, впрочем, видывал и не такие
виды, одновременно она
ухаживает
за Машеном с грубой льстивостью и цинично-
откровенным восхищением что даёт порой поразительный эффект, и расслабленно-
счастливый объект восхвалений тянется тогда к прекрасным, пахнущим вином
губам Ирен, попадая в мускулистые объятия опытной укротительницы...
Антуан улыбается жене. Она улыбается в ответ, откинув голову назад, чтобы
Можи мог оценить изгиб шеи, блеск глаз под светлыми ресницами.
Мало ли
что
, — говорит она себе.
По углам стола примостились какие-то невнятные личности, бедные кузины Ирен,
юные вундеркинды от литературы, ещё не получившие степень бакалавра, но уже
именующие Малларме ретроградом; американка, которую называют попросту
красоткой Сьюзи
, и её ухажёр на эту неделю, ювелир-иудей: через несколько
мгновений он бестрепетно отразит атаку хозяйки дома, жаждущей заполучить
сапфир в форме звезды. Тщетными окажутся и самые красноречивые её взгляды, и
панибратство:
Двое таких старых подонков, как мы...
На одиннадцать часов
объявлен белокурый пианист бетховенского типа...
Минна смотрит на всех этих людей с улыбкой:
Бедный Антуан, ему опять
подсунули тётушку Рашель! Каждый раз он на этом попадается; кроме него,
здесь никто не станет терпеть старых родственниц и церемониться с ними...
— Вы ничего не пьёте, мадам?
Ах, так! Толстый Можи наконец решился? Какие же у него усы! Никак не могу
привыкнуть, что из этих зарослей раздаётся голосок слегка простуженной
девицы...
— Да нет же, сударь! Я пью шампанское и воду.
— И вы совершенно правы! Из всех вин в этом доме только шампанское
сносное. Шолье заключил договор на рекламу с фирмой Редерера — к счастью для
вас!
— Я этого не знала. Если бы вас слышала Ирен!
— Абсолютно исключено! Она готова выпрыгнуть из корсажа, чтобы
обольстить Машена...
— Вы глубоко ошибаетесь, мой маленький Можи, я всегда всё слышу!
Слова вкупе со взглядом обрушиваются на голову дерзкого, который, согнув
спину, тянет вперёд умоляюще сложенные руки.
— Простите! Больше не буду! — жалобно пищит он. Но не так-то легко
обезоружить Ирен Шолье — дочь племени, что истязало пленённых амалекитян:
— Не шутите со мной, мой маленький Можи, это может вам дорого обойтись!
Уязвлённый этой угрозой в присутствии Минны, мужчина с пышными усами
внезапно наглеет:
— Дорого? Милый друг, тут я совершенно спокоен: женщины мне никогда
ничего не стоили, и я вряд ли изменю своим привычкам ради ваших прекрасных
глаз!
Ирен Шолье втягивает воздух ноздрями, будто породистая кобылица. Она
готовится достойно ответить, и вот уже умолкли гости, с любопытством
наклоняясь вперёд, как в театре... Кроткий усталый голос Шолье-мужа вдруг
усмиряет — экая жалость! — налетевшую было бурю:
— Я же говорил, что пирог подгорит!
Это истинная правда. Но приглашённые испепеляют мученика свирепыми
взглядами: Шолье лишил их невинного удовольствия, ибо умелая выволочка
оплошавшего гостя — это фирменное блюдо дома... и потом, как говорит Можи, в
подобный момент никто не думает о том, что приходится есть! Минна же одаряет
своего соседа, этого храбреца, одобрительной улыбкой.
Его усы не лгут: он
герой!
Герой чувствует идущую от неё волну лёгкой, ни к чему не обязывающей
симпатии — это признательность светской дамы борцу, положившему на лопатки
соперника... И он готов использовать представившуюся возможность,
соблазнённый тревожной красотой Минны, её очарованием дорогой, редкой
безделушки...
Ужин набирает обороты. Ирен Шолье, опьянённая первой стычкой, пламенеет от
возбуждения. Она перестала есть и говорит без умолку, будто в бреду, вливая
яд неслыханных измышлений в ухо академику, который наматывает сплетни себе
на ус. Антуан с ужасом слышит, как она принимается горячо защищать одну из
своих свежеиспечённых подруг:
— Нет, дорогой мэтр, вы не должны повторять подобные гнусности! Госпожа
Варне — честная женщина, и у неё никогда не было с этой Клод ничего такого,
о чём болтают злые языки! У госпожи Варне есть любовники...
— Ах вот как? Любовники?
— Ну, разумеется! И это её право! Это право любой женщины, обманутой
жизнью! И я не допущу, чтобы в моём присутствии о ней выражались в подобном
двусмысленном тоне!
Это ужасно! — вздыхает Антуан. — Если эта мегера вдруг невзлюбит
Минну, то нам туго придётся! Бедная моя Минна, такая чистая, такая невинная!
Как она смеётся над байками толстяка-журналиста! Всё это её ведь не
затрагивает...
Минна и в самом деле смеётся, откинув голову назад, и видно, как сотрясающая
её волна опускается по перламутровой коже шеи к двум трогательным крошечным
выступам... Она смеётся, зная, что хорошеет от этого, и чтобы не отвечать
разгорячённому Можи, который, не стесняясь в выражениях, описывает ей
нынешнее состояние своей души:
— ...нет ничего шикарнее любви на этих диванах!
— Диванах! — повторяет Минна, вдруг став серьёзной. — Вы
слышите, господин Шолье, о чём говорит мой сосед?
— Конечно, слышу, — отвечает Шолье, — но из деликатности
изображаю господина, который занят только своим салатом
Фемина
. Боже, как
он ужасен! Из чего только делают оливковое масло в моём доме!
Минна с детской непосредственностью тянет его за рукав:
— Но вы должны защитить меня, господин Шолье! Мне говорят о чём-то
чудовищном!
Шолье поворачивает к Минне свою курносую физиономию:
— Как? Бедное дитя, вам уже нужна помощь? В таком случае у вас есть...
— У меня есть? — вопрошает Минна очень кокетливо.
Шолье указывает подбородком на Антуана:
— Ну... вот этот! С такими бицепсами нельзя не считаться... А, Можи,
что скажешь?
Можи, в глубине души чувствуя себя задетым, насмешливо скалится, опускает
локти на стол, тяжело опираясь на них, чтобы ещё больше подчеркнуть мощь
своей широкой спины:
— Старик, главное, чтобы женщина поддалась слабости, а на силу мужа мне
глубоко плевать.
— Весьма занятная точка зрения.
— Спросите у маленькой белокурой госпожи... Ведь ваш муж, кажется,
весьма занят?
Разумеется, занят! Едва Ирен Шолье поняла затеянную Можи игру, как
решительно отвернулась от Бессмертного, устремившись на Антуана — на мужа,
на врага! Она закрывает ему обзор пышным, небрежно стянутым узлом волос,
раскрытым веером, плечом, выскользнувшим из корсажа... Она обрушивает на
него поток слов, внезапно открыв в себе неподдельный и пылкий интерес к
барбитос
.
— Но, мой дорогой, ведь это же подлинная революция в музыке!
— Пожалуй, это преувеличение! — признаётся честный Антуан.
— Бросьте, бросьте, вы скромничаете! Ах, если бы я была мужчиной!
Вдвоём мы бы потрясли мир! С вашей силой, с вашей молодостью, вашей...
Прекрасный восточный взор Ирен вонзается в глаза Антуана; тяжёлые от маскары
ресницы лениво хлопают, будто крылья позирующей бабочки... Он в смущении
моргает, утомлённый также излишне ярким светом электрических ламп, падающим
прямо на вышитую скатерть и бросающим мертвенно-бледный отблеск на лица.
Отдалённое звяканье кладёт конец его мукам, а господин Шолье, слегка
прищёлкнув языком, окликает жену:
— Хоп, Ирен!
Она с сожалением поднимается, закидывает на плечо конец шарфа, увлекая
вместе с ним банановую кожуру, и громко произносит:
— Ну вот, и до зубочисток дело дошло! В гостиной опять будут клянчить
чего покрепче. Тем хуже для меня! Иначе все захотели бы здесь ужинать...
Минна, вы будете барышней, что разливает кофе и подаёт ликёры.
Минне нравится играть эту непростую роль, пробираясь с хрупкими чашечками,
кофейником и щипчиками для сахара через толпу приглашённых... Она исполняет
свои обязанности с отменным старанием, с притворной прилежностью наивной
девочки, что умиляет разомлевших после ужина гостей.
— Какое сокровище, мой дорогой, эта маленькая женщина! У неё такая
мордашка, будто она готова штопать носки, ты не находишь?
Можи разгорячился настолько, что исповедуется юному поэту, слишком молодому,
чтобы не пресытиться уже женской красотой...
— Эту шейку хочется душить! А волосы! А глаза! А... Перед ним
появляется щуплая ликующая Ирен Шолье.
— Ну-ну, Можи, успокойтесь! Признайтесь, что я хороший друг. За столом,
чтобы расчистить вам поле битвы, я занимала её мужа!
— Это правда, и мы с вами сочтёмся. Малышка потрясающе мила! Чёрт
возьми, если бы я встретил её на необитаемом острове... или хотя бы в моей
спальне...
— Бедный Можи, мне вас жаль! С Минной всё это бесполезно.
Литератор поднимает тяжёлые плечи:
— Честная женщина? Тем более! Кто не грешил, тот ничего не опасается.
— Как посмотреть, — небрежно бросает Ирен, прикрыв густыми
ресницами глаза. — Для некоторых мужчин это пустое место...
Можи, чтобы не упустить ни слова из разговора, суёт сигарету в вазу с
розами.
— Не может быть! Значит, она... Расскажите мне всё! Ведь мы же старые
кореша, Ирен!
— Сейчас ими стали! — говорит она насмешливо. — Вы слишком
любите скалить зубы, мой толстячок, так что придётся вам обойтись без моей
помощи.
Уверенная в том, что зёрнышко лжи упало на подготовленную почву, она
спокойно направляется встречать семейные пары. Их немного: преобладают
холостяки и женатые мужчины, явившиеся без спутниц жизни. Она улыбается,
протягивает руки с блестящими ногтями и грязными ладонями. Большая ледяная
гостиная наконец заполняется народом, теряя звучную гулкость пустой
квартиры, сдающейся внаём. Ирен позволяет себе затянуться сигаретой, а Минна
разливает ликёр, такая благовоспитанная и трогательная в своём сине-зелёном
платье...
— Чуточку сухого Кюрасао, сударь?
Она произносит это изысканным тоном, в котором звучит вежливая усталость...
— Чуточку сухого Кюрасао, сударь?
Ответа нет. Минна поднимает голову и видит перед собой только что вошедшего
маленького барона Кудерка... Он не может опомниться от изумления. Почему она
не сказала ему, что они увидятся сегодня вечером? И почему она ничуть не
взволнована? В конце концов, всего лишь пять часов назад на улице Христофора
Колумба она снимала подвязки с таким очаровательным и таким неуместным
целомудрием... При этом воспоминании он начинает слегка задыхаться, и его
свежее детское лицо мгновенно заливается жарким румянцем...
— Но, — бормочет он, — вы, стало быть, здесь?
— Как видите, — произносит она насмешливо, улыбаясь ему глазами.
Всунув в его ладони полный стакан, она удаляется, подобная равнодушной Ребе,
чтобы предложить ликёр Антуану.
— Ирен Шолье видела... И Можи тоже...
— Господи! Ирен, что это с мальчиком? — еле слышно выдыхает Можи,
в высшей степени заинтригованный происходящим. — Вы заметили, как он
дёрнулся?
— Вас это удивляет? А меня нет! Неужели вы ничего не знали? Маленький
Кудерк без ума от неё, а ей хоть бы что. Должно быть, она его здорово
осадила; пожалуй, ему лучше не попадаться ей больше на глаза!
— Он никак не опомнится: вы только посмотрите на него... Бедный
мальчик! Мне его просто жаль!
— Жаль? Мой дорогой, неужели вы думаете, что все женщины порхают по
гарсоньеркам? Это поразительно! Так и надо этому маленькому Кудерку! Я
предпочитаю женщин, которые умеют постоять за себя!
Это, впрочем, истинная правда; Жак Кудерк страдает. Он с трудом переносит
своё новое положение счастливого любовника. Ещё неделю назад флирт с Минной
был для него приятным раздражением нервов, восхитительным опьянением от
лёгкого вина, когда голова кружится, но ноги прочно стоят на земле. Он
предпочёл бы сражаться на глазах Минны, бросить вызов всему миру, похитить
другую женщину, чтобы Минна узнала об этом и восхитилась его доблестью; но
он не в состоянии выносить эту угрюмую пылкую любовь, столь близкую к боли и
слезам, — любовь, порождённую первой же минутой обладания, выползшую на
свет из тёмного убежища, где она дремала, дожидаясь своего часа...
Жак страдает от ревности, потому что любит, и мука делает его слегка
согбенным, неловким, похожим на юного ревматика.
Не обращая внимания на пианиста, который с шумом исполняет надоевшую
прелюдию Листа, Можи подходит к Минне, и Жак Кудерк видит, как она воркует с
журналистом и заливается томным смехом.
Сегодня она только один раз засмеялась, — подумал он, — когда
назвала меня глупым. Господи! Я ещё глупее, чем она полагает... Какая
мерзкая рожа у этого Можи! Похож на Принца туманов
с рисунков Уолтера
Крейна... Тем хуже! Сейчас я запущу блошку в ухо мужа!
Жак Кудерк, вздёрнув свой нос Гавроша и изобразив на губах улыбку,
решительно направляется
ябедничать
к Антуану, который мирно курит возле
стола для покера, в обществе зрелых мужчин, ибо благодаря бороде и серьёзной
лошадиной физиономии он приобрёл вес в кругу людей старшего поколения. А
кроме того, творец
барбитос
не должен порхать в компании с жиголо!
— Добрый вечер, сударь...
— Дражайший сударь, здравствуйте...
Они обмениваются рукопожатием, и Антуан отечески улыбается молодому
человеку.
— Вы видели мою жену?
— Да... То есть... она разговаривала с господином Можи. и я не
счёл возможным...
— Вы не знакомы с Можи?
— Можно сказать, нет... Он принадлежит к числу ваших друзей?
— Нет, что вы. Я встречаю его здесь, а иногда и в других местах. Он
забавляет Минну.
Жак бросает на Антуана яростный взгляд:
— Очаровательный малый, конечно! Немного распущенный, к
...Закладка в соц.сетях
