Жанр: Любовные романы
Невинная распутница
...уть, приходя во всё большее возбуждение, и с хихиканьем
шепчет:
— Милая крошка... всё что захочешь... Милашечка заставила меня
пробежаться, но у меня хорошие ноги...
Заблудившаяся девочка, похожая на куропатку с подбитым крылом, устремляется
прочь от него. В её гудящей голове осталась лишь одна мысль:
Может быть, я
доберусь до Сены, и тогда можно будет броситься в неё
. Она пробегает,
ничего не видя, мимо тележек с молочными бидонами, тяжёлых фургонов, на
облучке которых дремлют возчики... В свете одного из фонарей Минна явственно
различает лицо старика, и сердце её останавливается: папаша Корн! Он похож
на папашу Корна!
Всё понятно! Теперь мне всё понятно! Это сон! Но как же долго он длится и
как у меня всё болит! Только бы проснуться прежде, чем меня схватит старик!
Последнее отчаянное усилие, и она вновь летит вперёд, спотыкается о бордюр,
падает, разбив, себе колени, поднимается вся в грязи, со ссадиной на щеке...
С глубоким тоскливым вздохом она оглядывается вокруг, узнаёт в сером тусклом
свете зари этот тротуар, эти голые деревья, этот плешивый склон... Да это
же... нет... да! Это бульвар Бертье...
— Ай! — кричит она во весь голос. — Вот и кончился сон!
Быстрее, быстрее, я хочу проснуться у дверей!
С трудом доковыляв до порога, она видит перед собой полуоткрытую, как вчера,
дверь... упирается обеими руками в неё, и створка поддаётся... Минна,
потеряв сознание, падает ничком на мозаичный пол вестибюля.
Антуан спит. Лёгкий предрассветный сон показывает ему множество красавиц,
каждую из которых зовут Минна, но ни одна на Минну не похожа. Они с
состраданием относятся к робости недавно созревшего юноши, они обращаются с
ним по-матерински нежно, по-сестрински предупредительно, а затем начинают
осыпать его ласками — и не материнскими, и не сестринскими... Но это тихое
счастье мало-помалу омрачается: где-то в розовых и голубых облаках мерцает
циферблат настенных часов, на которых сейчас пробьёт семь, и Антуан полетит
вниз головой из своего магометанского рая.
Прощайте, красавицы! Впрочем, он ни на что не надеялся в своих снах... Вот и
страшный бой часов: семь пронзительных звонков, которые отдаются даже в
желудке. Они упорствуют, нарастают в бешеном звяканье колокольчика, такого
реального, что Антуан и в самом деле просыпается, садится на постели, обводя
комнату безумным взором, словно восставший из могилы Лазарь:
Боже мой! Ведь это же звонят во входную дверь!
Антуан впрыгивает в домашние тапочки, натягивает ощупью штаны:
Папа встал... Который же может быть час? Кажется, ещё совсем рано...
Он открывает дверь спальни: из коридора доносится плачущий голос,
прерывающийся от волнения и спешки, а Антуан чувствует, как у него начинает
дёргаться щека при одном только упоминании заветного имени
мадемуазель
Минны
.
— Антуан, мальчик мой, посвети нам!
Антуан ищет свечку, ломает одну спичку, вторую...
Если не зажгу с третьей, значит, Минна умерла...
В прихожей Селени завершает и тут же начинает снова свой рассказ, похожий на
обрывок романа с продолжением:
— Она лежала вот так, на полу, сударь, без чувств и в таком виде! Грязь
забилась даже в волосы, без шляпы, без всего. Конечно, это не моё дело, но
если хотите знать... я думаю, её похитили, надругались над ней по-всякому и
принесли домой, полагая, что с ней всё кончено...
— Да, да, — повторяет машинально дядя Поль, расстёгивая и
застёгивая свою коричневую пижаму.
— Вся мокрая с головы до ног, сударь, а уж грязи-то, грязи!
— Да, да... Закройте же дверь! Я сейчас оденусь и пойду с вами.
— Я с тобой, папа, — молит Антуан, клацая зубами.
— Ни в коем случае! Тебе там нечего делать, мой мальчик! Это всё сказки
Селени! Кто может похитить девушку из её комнаты?
— Нет, папа, я пойду туда!
Он почти кричит, находясь на грани нервного срыва. Уж он-то всё понял сразу!
Минна говорила правду, она не лгала! Ночи на склоне, любовь, в которой
нельзя признаться, красивый господин с его опасным ремеслом — всё было
истиной! И вот наступил логичный конец этой драматической связи:
осквернённая и смертельно раненная, Минна доживает свои последние минуты в
доме на бульваре Бертье...
Перед дверью в комнату Минны Антуан ждёт, уткнувшись плечом в стену. За этой
дверью дядя Поль и Мама, склонясь над постелью, усеянной грязными пятнами,
заканчивают ужасный осмотр: в руке у Мамы дрожит и покачивается лампа...
— Господи! К ней даже не притронулись! Она невинна, как новорождённый
младенец... Если бы я хоть что-нибудь мог понять!
— Ты уверен, Поль? Ты уверен?
— В этом — да! Да и большого ума тут не требуется... держи же как
следует лампу! Ну, смотри сама! Убедилась?
— Да, ты прав: худшего не случилось...
На белых губах Мамы появляется блаженная улыбка: Антуан, ожидавший увидеть
Маму в слезах, обезумевшую от отчаяния и проклинающую небеса, не знает, что
и думать, когда она наконец отворяет перед ним дверь...
— Это ты, мой бедный малыш? Входи же... Твой папа уже... уже послушал
её, ты понимаешь...
Твёрдой рукой она прижимает к ноздрям Минны платок, вымоченный в
хлороформе... Минна, Боже мой! Да Минна ли это? На постели — неразобранной
постели — лежит жалкое создание в розовом фартучке, отяжелевшем от грязи,
жалкое создание с похолодевшими ногами, на одной из которых всё ещё надет
красный тапочек без каблука... Лицо наполовину закрыто платком, и можно
разглядеть лишь чёрную линию сомкнутых век...
— Дыхание хорошее, — говорит дядя Поль. — Небольшой насморк.
Пока ясно лишь, что у неё поднялась температура... Остальное выяснится
позже.
Тихий стон заставляет его умолкнуть. Мама наклоняется молниеносным движением
самки, которая бросается на защиту сосунка.
— Ты здесь, Мама?
— Что, любимая?
— Это правда ты?
— Да, моё сокровище.
— Кто здесь разговаривал? Они ушли?
— Кто? Скажи мне, кто? Те, которые напугали тебя?
— Да... папаша Корн и ещё один...
Мама, приподняв Минну, прижимает её к сердцу. Антуан узнаёт теперь бледное
лицо и светлые волосы, посеревшие от засохшей грязи. Эти волосы, изменившие
цвет, эта печать скверны, будто внезапно подступившая старость... Антуан
сотрясается в глухих рыданиях, чувствуя, что лучше умереть...
— Тише, — говорит Мама.
При звуке рыданий плотно сжатые веки Минны, синеющие на восковом лице,
приподнимаются... Прекрасные бездонные глаза под благородными бровями,
полные смятения от того, что им пришлось увидеть, — это, несомненно,
глаза Минны! Они закатываются к потолку, а затем обращаются на Антуана,
который плачет, забыв о носовом платке... Бледные щёки вспыхивают обжигающим
розовым пламенем; она явно совершает над собой какое-то ужасное усилие,
прижимаясь к Маме и устремляя к Антуану хрупкие испачканные руки...
— Антуан, это неправда! Неправда! Скажи, ведь ты веришь мне, что это
неправда?
Он изо всех сил кивает
да, да
, глотая слёзы... Мир для него обрушился, и
он верит лишь в то, что эта изумительная девочка по собственной воле стала
игрушкой в чужих руках, порочной куклой, использованной и выброшенной за
ненадобностью, когда она насытила похоть одного, а может быть, и нескольких
негодяев...
Он оплакивает Минну и самого себя, потому что она навеки обесчещена,
унижена, отмечена позорным клеймом...
Часть вторая
Я буду спать с Минной!
Маленький барон Кудерк произнёс эти слова сосредоточенно и отчётливо, затем
сильно покраснел и поднял меховой воротник. Казалось, он принял решение
завоевать, с одной лишь тросточкой в руках, обширную угрюмую степь,
раскинувшуюся за улицей Руайяль, где почти слепнешь в дымном сумраке. Теперь
виден лишь его коротко стриженный светлый затылок и дерзкий нос маленького
изящного шалопая. В тени деревьев на улице Габриель он, расхрабрившись,
осмелился повторить прямо в зябкую спину полицейского:
Я буду спать с
Минной!.. Поразительно, но ни одна женщина — если не считать англичанки
моего братца, самой первой из всех, — не волновала меня так... Минна ни
на кого не похожа...
Подходя к улице Христофора Колумба, он уже думал только о том, что нужно
разложить пирожные и поставить электрический чайник, а главное, что
раздевание желательно осуществить как можно быстрее, непринуждённым образом
и словно бы незаметно. Его начинало тяготить то, что он слишком молод. Всё
время быть маленьким бароном Кудерком, которого дамы
У Максима
нежно зовут
шпанёнком
; иметь дерзкий нос, насмешливые и близорукие голубые глаза,
свежий рот жителя предместья; но... как при этом забыть, что тебе всего лишь
двадцать два года!..
— Господин барон, эта дама уже здесь! — шепчет ему камердинер.
— Как! Она уже здесь! А пирожные! А цветы! И всё остальное! Ах, какое
неудачное начало... Хорошо хоть камин успели разжечь!
Она уже здесь — словно у себя дома: сняв шляпку, сидит у камина. Простое
платье закрывает ей ноги, светлые волосы, стянутые узлом, наэлектризованы от
мороза и окружают голову серебристым нимбом: юная девушка с английских
гравюр, сложившая руки на коленях... И какой детской серьёзностью проникнуты
эти черты, тонкие и чёткие до чрезмерности! Муж её Антуан частенько говорил:
Минна, отчего ты кажешься такой маленькой, когда грустишь?
Она подняла глаза на вошедшего блондина и улыбнулась ему. Улыбка сразу
превратила её в женщину. В этой улыбке были и высокомерие, и готовность ко
всему, что пробуждало у мужчин желание отважиться на любое предприятие...
— О Минна! Как вымолить у вас прощение? Неужели я действительно
опоздал?
Минна, поднявшись, протянула ему узкую руку, с которой уже успела снять
перчатку:
— Да нет, это я пришла раньше.
Их голоса звучали почти одинаково: на её звучное неторопливое сопрано
накладывалась его парижская манера повышать тон...
Он сел рядом с ней, внезапно испугавшись этого уединения. Нет вокруг толпы
бдительно-злоязычных друзей, нет мужа — мужа, правда, крайне
невнимательного, это так, но всё-таки в его присутствии можно было
забавляться лишь играми флиртующих школьников: скрещивать пальцы под
прикрытием чайного блюдечка, обмениваться быстрым поцелуем за спиной у
Антуана... Ещё вчера маленький барон Жак мог говорить себе:
Я их с
лёгкостью обвожу вокруг пальца, они ни о чём не подозревают!
Сегодня же он
наедине с Минной, этой Минной, которая приходит, сохраняя полное присутствие
духа, раньше времени на их первое свидание!
Он поцеловал ей руку, одновременно окинув её быстрым изучающим взглядом. Она
склонила голову и улыбается горделивой двусмысленной улыбкой... Тогда он
жадно прильнул ко рту Минны и впился в губы, не говоря ни слова, охваченный
внезапно таким жаром, что полусогнутое колено его задёргалось в
бессознательном танце.
Она слегка задыхалась, запрокинув голову. Светлый узел волос давил на
шпильки, норовя рассыпаться блестящими волнами...
— Подождите! — прошептала она.
Он разжал руки и встал. Лампа осветила снизу его изменившееся лицо,
побледневшие ноздри, алчный яркий рот, дрожащий розовый подбородок, всё его
ещё детское лицо, внезапно постаревшее от желания, которое облагораживает и
истощает.
Минна, продолжая сидеть, смотрела на него взором, излучающим покорность и
тревогу, невыносимую тревогу... Когда она подняла руку, чтобы поправить
шпильки, он схватил её за запястье:
— Нет, не надо распускать волосы, прошу тебя, Минна!
Она слегка покраснела от этого
ты
и опустила ресницы, более тёмные, чем
волосы. Ей приятно, но одновременно она немного задета.
Возможно, я люблю его?
— подумала она, пытаясь заглянуть в сокровенные
тайники своей души.
Он опустился на колени, протянул руки к корсажу Минны, к слишком сложному
для него нагромождению крючков и застёжек, к двойной петле стоячего
воротника, заледеневшего от крахмала. Она увидела на высоте своих губ
приоткрытый рот Жака — по-детски возбуждённый рот, пересохший от
предвкушения поцелуя. Обвив руками шею коленопреклонённого друга, она с
жаркой нежностью припала к этому рту, словно сильно любящая сестра, словно
невеста, которой придаёт смелость и невинность; застонав, он оттолкнул её,
не зная, куда девать неловкие горячие руки, ибо она повторила:
— Подождите!
Продолжая стоять, она принялась неторопливо расстёгивать белый воротник,
шёлковую блузку, плиссированную юбку, которая тут же опустилась на пол. Она
улыбнулась, посмотрев через плечо на Жака:
— Знаете, какие они тяжёлые, эти плиссированные юбки!
Он устремился вперёд, чтобы подхватить платье.
— Нет, оставьте! Я избавляюсь от верхней и нижней юбки одновременно,
так что одна входит в другую: потом будет легче одеваться. Вы видите?
Он кивнул, показывая, что и в самом деле видит. Но видел лишь Минну в
панталонах, которая продолжала спокойно раздеваться. Недостаточно полные
бёдра, чтобы выдержать сравнение с
милашкой
из Вийет, грудь также слишком
плоская. Всё ещё девушка — как по обыденной простоте движений, так и по
элегантной угловатости, а ещё из-за панталон с подвязками, которые дерзко
бросают вызов моде: узенькие детские панталоны, подчёркивающие линию сухого
тонкого колена.
— Ноги пажа! Какое чудо! — громко вскрикнул он, и сердце у него
ёкнуло так, что заболело горло, где внезапно вспухли миндалины.
Минна сделала гримаску, затем улыбнулась. Внезапная стыдливость, казалось,
овладела ею, когда пришла пора снимать подвязки; но, оставшись в сорочке,
она вновь обрела безмятежность, методично выкладывая на бархат каминной
доски оба перстня и рубиновую брошь, прикреплявшую воротник к блузке.
Она увидела себя в зеркале бледной, юной, обнажённой под тонкой
просвечивающей сорочкой; и, поскольку серебряный узел с золотыми бликами
начал мягко наползать на уши, распустила волосы, аккуратно сложив
черепаховые шпильки. Пышная прядь задержалась на лбу, и она сказала:
— Когда я была маленькой, Мама причёсывала меня именно так...
Жак едва слышит, потеряв голову при виде почти совершенно голой Минны. Его
приподняла и затопила огромная горькая волна любви — искренней, пылкой,
ревнивой, мстительной любви.
— Минна!
Удивлённая необычным тоном, она подошла ближе, окутанная покрывалом светлых
волос, заслоняя ладонями совсем маленькие груди.
— Что такое?
Она стояла почти вплотную к нему, ещё сохраняя тепло сброшенного тяжёлого
платья, и острый запах её вербеновых духов вызывал в памяти лето, жажду,
тенистую прохладу...
— О Минна, — с рыданием произнёс он. — Поклянись мне! Никогда
никому...
— Никому?..
— Никому ты не говорила, что тебя так причёсывала мать, ни перед кем
никогда не раскладывала свои черепаховые шпильки и кольца, никогда ты не...
не...
Он сжимал её в объятиях с такой силой, что она прогнулась назад, как слишком
туго стянутый сноп, и волосы её коснулись ковра.
— Поклясться, что я никогда... О глупый!
Он не отпускал её, радуясь своей глупости. Она полулежала на его руках, и он
жадно вглядывался в узор линий на коже, в сеть прожилок на висках, зелёных,
будто реки, в чёрные глаза, где танцевали блики огня... Он вспомнил, как
разглядывал с таким же восторгом пойманную на каникулах бабочку: голубые
перламутровые крылья, пушистые усики, тонкие лапки и все прочие изумительные
прелести... Однако Минна позволяла изучать себя, не трепыхаясь в пальцах...
Раздался звон каминных часов, и они оба вздрогнули.
— Уже пять! — вздохнула Минна. — Не будем терять времени.
Рука Жака двинулась вниз, по изгибу ускользающего бедра, и с губ его едва не
сорвались слова, выдающие тщеславный эгоизм молодости:
— О, мне...
Этот юный хвастливый петушок собирался сказать:
Мне-то времени хватит!
Но
он опомнился вовремя, устыдившись этой девочки, благодаря которой всего лишь
за несколько минут познал ревность, неуверенность в себе, неведомое до сих
пор биение сердца и ту отцовскую чуткость, что может расцвести в сердце
двадцатилетнего мужчины при виде доверчивой наготы хрупкого существа,
которое, быть может, не выдержит слишком пылких объятий и вскрикнет от
боли...
Минна не вскрикнула. Под своими губами Жак увидел лишь необыкновенное одухотворённо-
изящное лицо, широко раскрытые чёрные глаза, устремлённые вдаль, отринувшие
стыдливость и отринувшие его самого, излучающие пылкость и горькое
разочарование, как у сестрицы Анны, застывшей на вершине башни. Минна,
распяленная на постели, устремилась навстречу любовнику с восторгом
мученицы, жаждущей пыток, прогибаясь и опадая в быстром ритме сирены, чтобы
встретить порыв его страсти... Но не вскрикнула ни от боли, ни от
удовольствия, и когда он рухнул рядом с ней, с закрытыми глазами, раздувая
бледные ноздри, задыхаясь и всхлипывая, она только склонилась к нему, чтобы
лучше его видеть: тёплая серебристая волна волос соскользнула с постели...
...Им пришлось расстаться, хотя Жак продолжал ласкать её с безумием
любовника, которому предстоит умереть, и без конца целовал это тоненькое
тело, не встречая сопротивления с её стороны; порой он с изумлённым
восхищением осторожно вёл пальцами по нежному контуру, порой сжимал коленями
расставленные ноги Минны, почти причиняя ей боль; а иногда с
бессознательной жестокостью сдавливал в ладонях, будто желая вырвать, еле
заметные выступы грудей... Когда она одевалась, он укусил её в плечо; она
тихонько зарычала, хищным движением обернувшись к нему... затем вдруг
засмеялась, воскликнув:
— О, эти глаза! Какие у вас странные глаза! Посмотрев на себя в
зеркало, он и в самом деле увидел странное лицо: запавшие глаза, припухшие и
покрасневшие губы, спутавшиеся на лбу волосы — словом, вид неудачника после
печальной брачной ночи и, сверх того, какая-то жгучая усталость во всём
облике, нечто невыразимое словами...
— Ты злючка! Дай взглянуть на твои!
Он схватил её за запястья; но она вырвалась, погрозив ему сурово-напряжённым
пальчиком.
— Если не отпустите меня, я больше не приду! Господи! Как, должно быть,
ужасно на улице после этой тёплой постельки, без этого огня и этой розовой
лампы...
— А я, Минна? Обо мне вы хоть немного пожалеете или вам дорога только
розовая лампа?
— Это зависит от вас! — сказала она, надевая шляпку с приколотой
белой камелией. — Вот если вы найдёте мне фиакр...
— Стоянка совсем близко отсюда, — вздохнул Жак, небрежно
расчёсывая волосы. — Чёрт возьми! Горячей воды больше нет!
— Горячей воды всегда не хватает... — рассеянно пробормотала
Минна.
Он посмотрел на неё, подняв брови, постепенно обретая — вместе с одеждой —
привычную физиономию
маленького барона Кудерка
:
— Милый друг, вы иногда говорите такое... такое, что я перестаю верить
вам или же собственным ушам!
Минна не сочла нужным отвечать. Она стояла на пороге, тоненькая и скромная в
своём тёмном платье, глядя на него отсутствующим взглядом, уже простившись с
ним.
Ну вот и ещё один!
— напрямик говорит себе Минна.
Яростным движением она вонзает плечо в выцветшую суконную обивку фиакра и
откидывает голову назад — не из опасения, что её могут увидеть, а из
отвращения к погоде.
Дело сделано... Ещё один! Уже третий, и по-прежнему без всякого успеха.
Впору отказаться от всего этого. Если бы мой первый любовник, практикант при
больнице, не уверил меня, что я просто создана для любви
, то я бы
немедленно обратилась к какому-нибудь крупному специалисту...
Она перебирает в памяти подробности своего короткого свидания; руки её,
спрятанные в муфту, сжимаются в кулаки.
И что же? Этот мальчик был так мил! Он умирает от желания в моих объятиях,
а я... я всё так же жду, говоря себе: Да, это не лишено приятности... но вы
можете предложить мне что-нибудь получше?
Точь-в-точь как с моим вторым, этим итальянцем, с которым Антуан
познакомился у Плейелей... как его? С зубами до самых глаз... Дилигенти!
Когда я спросила у него, что это за пакости
, о которых пишут в книгах, он
засмеялся и повторил ровно то же самое! Да, везением это никак назвать
нельзя! Как же мне всё надоело!..
В эту минуту она думает об Антуане с мстительным чувством, возлагая на него
непонятную ей самой вину:
Готова поклясться, это он всё испортил... и вот
теперь я получаю удовольствия не больше, чем... чем это сиденье! Он,
наверное, грубо обошёлся со мной и что-то во мне повредил
.
Бедная Минна!
— вздыхает она. Фиакр выезжает на площадь Звезды. Через
несколько минут она будет дома, на улице Вилье, всего в двух шагах от
площади Перер... Она ступит на сухой холодный тротуар, взойдёт по лестнице в
жарко натопленные покои, пахнущие свежей штукатуркой и обойным клеем... А
потом будут большие руки Антуана, его собачья радость... Она покорно
склоняет голову. Сегодня надеяться уже не на что.
Два года замужества и три любовника... Любовники? Может ли она назвать их
так в своих воспоминаниях? Она думает о них с полным безразличием, не
лишённым раздражения: они насладились благодаря ей коротким конвульсивным
счастьем, которое никак не даётся Минне, несмотря на настойчивые и несколько
прискучившие уже поиски. Она забыла этих людей, сослав их в самый тёмный
угол памяти, где они утеряли зримые черты, так что даже имена их
вспоминаются не без труда... Осталось лишь одно яркое пятно, как надрез от
свежей раны: первая брачная ночь.
Минна по сию пору могла бы нарисовать пальцем на стене своей спальни
карикатуру на Антуана в ту ночь: горбатая от усилий спина, рогатые пряди
волос, короткая бородка сатира — фантастическое изображение Пана,
облапившего нимфу.
На пронзительный крик Минны Антуан, причинивший ей эту боль, ответил
идиотским радостным бормотаньем, благодарной признательностью, нежной
заботливостью, братскими ласками — и это после всего!
Она тихонько стучала зубами, но не плакала, с удивлением вдыхая запах
обнажённого мужчины. Ничем не затуманились её глаза, и она безропотно
приняла даже страдание — в конце концов, при завивке волос иногда также
приходится сносить нестерпимые прикосновения раскалённого железа, — но
ей мучительно хотелось умереть, хотя она понимала, что это невозможно...
Когда уснул её новоиспечённый, неловкий и пылкий муж, Минна робко попыталась
выскользнуть из ещё сжимавших её рук. Но шелковистые волосы, намотавшиеся на
пальцы Антуана, удерживали её в плену. Весь остаток ночи Минна лежала в
терпеливой неподвижности, откинув голову назад и размышляя о том, что с ней
произошло, о том, как жить дальше, и о своей роковой ошибке, ибо нельзя было
выходить замуж за человека, который мог быть ей только братом...
Если хорошенько подумать, то это вина Мамы... Бедная Мама! Она была
убеждена, что на лбу у меня написано: Эта девица не ночевала дома!
Не
ночевала дома! И что это мне дало? Сколько раз я ей объясняла, что встретила
лишь двух женщин и старика, к тому же сильно простудилась... Дядя Поль
холоден со мной после смерти Мамы, будто это случилось из-за меня! Бедная
Мама... Перед тем как нас покинуть, она не нашла ничего лучшего, чем сказать
мне: Выходи за Антуана, моя дорогая: он тебя любит, а больше ты ни за кого
выйти не сможешь...
Какая чепуха! Я могла бы выйти за тридцать шесть тысяч
других мужчин, за кого угодно — но только не за этого!
Со времени замужества Минна живёт только своим прошлым, не подозревая, как
ненормально для женщины её лет начинать размышления со слов:
В былые
годы...
Навсегда растаял сон, уносивший её когда-то в будущее, навстречу Кудрявому и
таинственному племени, что копошится по ночам в тени укреплений, — но
она восстала от этого сна, словно лишившись памяти и потеряв цель жизни. Она
сохранила привычку грезить долгими часами, устремив взор к Неведомому
приключению... Но, приобретя опыт, изведав унижения и разочарования, она
начала догадываться, что Неведомые приключения — это Любовь, а других просто
не существует. Однако где эта любовь?
О Боже, — умоляюще произносит
Минна про себя, — пошли мне любовь, всё равно какую, пусть даже самую
обыкновенную, но только настоящую, и с этим человеком я сумею создать мир,
достойный лишь меня одной!..
— А, я сразу понял, что это звонок моей маленькой Минны! Держу пари, ты
рассердишься на меня за то, что
...Закладка в соц.сетях
