Жанр: Любовные романы
Клодина в школе
...ремени не
обнаружится, что, впрочем, было бы удивительно. Может, он появится с минуты
на минуту.
Иди-иди, наказывай, зануда-толстопуз! Ты уже достаточно трепал языком,
достаточно улыбался, мотай отсюда! Ну наконец-то!
Слегка задетая тем, что Антонен не удостоил её своего внимания, дылда Анаис
заявляет, что он в меня влюблён. Я пожимаю плечами.
— Давай доиграем, всё лучше, чем чепуху городить.
Мы заканчиваем партию, меж тем приходят остальные. В последний момент
спускаются учительницы. Они не отходят друг от друга ни на шаг.
Эта гадкая вертихвостка Эме ребячится на потеху рыжей директрисе.
Все расходятся по классам, директриса вверяет нас попечению своей любимицы,
и та начинает проверять домашнее задание.
— Анаис, к доске. Прочтите условие задачи. Задача довольно сложная, но
у дылды Анаис — математический дар, она с замечательной лёгкостью
расправляется с самолётами, стрелками часов и пропорциями. Ах, моя очередь!
— Клодина, к доске. Извлеките корень квадратный из двух миллионов
семидесяти трёх тысяч шестисот двадцати.
Я испытываю непреодолимый ужас перед этими хреновинами, которые надо
извлечь. И потом, мадемуазель Сержан нет, и я внезапно решаю сыграть злую
шутку со своей бывшей подругой. Сама напросилась, предательница! Водрузим
знамя мятежа! У доски я тихо говорю
нет
и трясу головой.
— Как нет?
— Мне сегодня не хочется извлекать корни. И вообще, я знать не знаю,
что это такое.
— Клодина, вы в своём уме?
— Не знаю, мадемуазель. Но я наверняка заболею, если извлеку этот или
какой-нибудь другой корень.
— Хотите, чтобы я вас наказала, Клодина?
— Всё что угодно, только не корни. Я не отказываюсь, просто я не в
состоянии их извлекать. Поверьте, мне очень жаль.
Класс топает ногами от радости. Эме выходит из себя.
— Будете вы слушаться или нет? Вот доложу мадемуазель Сержан, тогда
посмотрим!
— Повторяю, я в отчаянии.
И мысленно кричу:
Ах ты, маленькая дрянь! Я ничуть не обязана считаться с
тобой, и вообще, берегись, ты у меня ещё попляшешь!
Она спускается с учительской кафедры и направляется ко мне, по-видимому,
надеясь напугать. Мне с большим трудом удаётся сдержать смех и сохранять почтительно-
сокрушённое выражение лица. Она такая маленькая! На голову ниже меня. Класс
в диком восторге. Анаис жуёт кусок карандаша — дерево вместе с грифелем.
— Вы будете слушаться, мадемуазель Клодина? Да или нет?
С подчёркнутым смирением я начинаю всё снова; она стоит совсем рядом, и я
немного сбавляю тон.
— Повторяю, мадемуазель, делайте со мной что хотите, велите сократить
дроби, построить подобные треугольники, засвидетельствовать наличие трещин,
всё, всё что угодно, но не это, не квадратные корни!
Кроме Анаис, никто ничего не понял, потому что своё дерзкое замечание я
выдала скороговоркой, не выделяя его голосом; девчонки веселятся, наблюдая
за моим маленьким бунтом, но мадемуазель Лантене просто потрясена.
Побагровев и окончательно потеряв голову, она кричит:
— Ну это уже слишком! Я позову мадемуазель Сержан, это уже слишком!
Она бросается к двери. Я бегу следом и догоняю её в коридоре, меж тем как
ученицы хохочут во всё горло, вопят от радости, взбираются на скамьи. Я
хватаю Эме за руку, она, молча сжав зубы и не глядя на меня, изо всех своих
слабеньких сил пытается высвободиться.
— Послушайте! Нам с вами уже не до любезностей. Клянусь, если вы
наябедничаете на меня директрисе, я тут же расскажу вашему жениху про
историю с трещиной. Так что, пойдёте к директрисе?
Она остановилась как вкопанная, потупив глаза и поджав губы.
— Так что же? Идёмте в класс. Если вы сию минуту туда не вернётесь, я
отправляюсь рассказывать всё Ришелье. Выбирайте поскорее!
Наконец она открывает рот и бормочет, пряча свои глаза:
— Я ничего не скажу. Отпустите меня, я ничего не скажу.
— В самом деле? Вы ведь понимаете, расскажи вы всё директрисе, она и
пяти минут не сумеет этого скрыть. Я быстро об этом узнаю. Так вы обещаете?
Значит... договорились?
— Я ничего не скажу, отпустите меня. Я сейчас же иду в класс.
Я отпускаю её, и мы молча возвращаемся в классную комнату. Гомон разом
стихает. Моя несчастная жертва коротко и сухо велит нам начисто записать в
тетрадях задачи. Анаис тихонько спрашивает:
— Она поднималась к директрисе?
— Нет, я кротко извинилась. Видишь ли, я не хотела заходить слишком
далеко в своих шутках.
Мадемуазель Сержан нет как нет. Её маленькая помощница до конца урока хранит
замкнутое суровое выражение лица. Половина одиннадцатого. Скоро домой. Я
вытаскиваю из печи несколько горячих угольев, засовываю в башмаки —
прекрасное средство их согреть. Разумеется, это категорически запрещено, но
мадемуазель Лантене сейчас не до угольев и не до башмаков. Она кипит от
ярости, и её золотистые глаза сияют, словно два холодных топаза. Мне всё
равно. Даже приятно.
Что там такое? Мы прислушиваемся: крики, мужской голос бранится, другой
призывает к порядку... Каменщики подрались? Вряд ли, тут явно другое.
Малышка Эме, побледнев, вскакивает, она тоже предчувствует неладное.
Внезапно в класс врывается бледная как полотно директриса.
— Девушки, немедленно уходите, ещё рано, но всё равно... уходите. Да не
стройтесь, слышите, идите так!
— Что случилось? — вскрикивает Эме.
— Ничего, ничего... Выпроводите их из класса, а сами сидите тут. Лучше
запритесь на ключ. Как, вы ещё здесь, ну и копуши!
Теперь ей не до осторожности. Да я скорее дам содрать с себя кожу, чем уйду
из школы в такую минуту! Однако я выхожу в толпе ошеломлённых одноклассниц.
Снаружи ясно доносятся громкие крики... Люди добрые! Это же Арман! Бледный
как утопленник, глаза ввалились, на одежде — зелёные пятна от мха, в волосах
застряли травинки — он явно ночевал в лесу. Обезумев от ярости и горя, Арман
хочет ворваться в класс, вопя и размахивая кулаками. Испуганно выпучив
глаза, Рабастан что есть силы старается его удержать. Ну и дела! Ну и дела!
Мари Белом в страхе спасается бегством, вторая группа — следом за ней. Люс
тоже исчезает, но я успеваю заметить её ехидную усмешечку. Сестры Жобер, не
оборачиваясь, бегут прочь. Анаис что-то не видно, но я уверена, что,
забившись в какой-нибудь угол, она не упускает ничего из этого удивительного
зрелища.
Первое слово, которое я явственно различаю —
стервы
. Доволочив своего
запыхавшегося коллегу до класса, где молча прижимаются друг к другу наши
учительницы, Арман кричит:
— Шлюхи! Пусть я потеряю место, но прежде чем уйти, я скажу, кто вы
такие. Маленькая мразь! За деньги даёшь себя лапать этому борову,
кантональному уполномоченному. Ты ещё хуже уличной девки, но эта рыжая
гадина, которая превращает тебя в своё подобие, ещё хуже. Две мрази, две
мрази, вы две мрази, а эта школа...
Дальше я не расслышала. Рабастану, у которого, должно быть, двойные мускулы,
как у Тартарена, удаётся оттащить несчастного давящегося ругательствами
Армана. Мадемуазель Гризе, совсем растерявшись, оттесняет назад выходящих из
класса малышей. Я с растревоженным сердцем убегаю. И всё-таки хорошо, что
Дюплесси сорвался сразу, ведь теперь Эме меня не обвинит, что это я ему
рассказала.
Вернувшись в школу, мы застаём там одну лишь мадемуазель Гризе, которая
неустанно твердит всем и каждому:
— Мадемуазель Сержан больна, а мадемуазель Лантене уезжает к своим
родным. Раньше чем через неделю не приходите.
Ладно, пошли по домам! Право, в нашей школе не соскучишься!
Во время нежданных недельных каникул, которые последовали за этой
заварушкой, я подхватила корь и три недели провалялась в постели. Потом ещё
две недели выздоравливала, и ещё столько же меня продержали на карантине,
чтобы я
не подвергла опасности других
. Как бы я всё это выдержала без книг
и без Фаншетты! Дурно так говорить про папу, но он ухаживал за мной как за
редкой улиткой: убеждённый, что больному ребёнку нельзя ни в чём отказывать,
он приносил мне глазированные каштаны, дабы сбить температуру! Фаншетта
вылизывалась у меня в кровати от ушей до хвоста, ловила через одеяло мои
ноги и свёртывалась клубочком у меня под мышкой, как только спал жар. В
школу я иду немного разбитая и бледная, мне не терпится снова встретиться с
нашим необычным учительским коллективом
. Во время болезни новости до меня
почти не доходили. Никто меня не навещал, ни Анаис, ни Мари Белом, —
боялись заразиться.
В половине восьмого я вхожу в школьный двор. Конец февраля, тепло как
весной. Подружки встречают меня радостно. Сёстры Жобер, прежде чем подойти,
заботливо осведомляются, совсем ли я выздоровела. Я немного шалею от шума.
Наконец мне дают свободно вздохнуть, и я быстро выспрашиваю последние
новости у дылды Анаис.
— Самая главная новость — уехал Арман Дюплесси.
— Беднягу Ришелье уволили или перевели?
— Всего лишь перевели. Дютертр постарался подыскать ему другое место.
— Дютертр?
— Ну да! Ведь стоило Ришелье проболтаться, и кантональный
уполномоченный мог распрощаться с надеждой на депутатское место. Дютертр
вполне серьёзно объявил в городе, что у несчастного молодого человека был
весьма опасный приступ горячки. Хорошо хоть вовремя послали за ним, школьным
врачом.
— Значит, вовремя послали? Вот уж поистине — что калечит, то и лечит. А
Эме тоже перевели?
— Нет! С неё как с гуся вода! Через неделю она уже была как ни в чём не
бывало, хихикала с мадемуазель Сержан как прежде.
Это уж чересчур! Удивительно бессердечное и безмозглое создание, живущее
сегодняшним днём, не ведая угрызений совести. Глядишь, в скором времени
возьмётся соблазнять нового младшего учителя да шалить с кантональным
уполномоченным — до нового взрыва — и беззаботно жить-поживать с неистовой
ревнивицей, наделённой извращёнными наклонностями. Я вполуха слушаю Анаис,
которая говорит, что Рабастан по-прежнему здесь и частенько обо мне
справляется. А я и думать забыла о толстяке Антонене!
Звенит звонок, мы направляемся в новое здание; строительство среднего
корпуса, соединяющего два крыла, подходит к концу.
Директриса устраивается за новёхонькой учительской кафедрой. Прощайте,
старые парты, шаткие, неудобные, исцарапанные, — мы рассаживаемся за
новыми, красивыми... Скамьи с удобными спинками, наклонные столешницы.
Теперь мы сидим по двое: вместо дылды Анаис моей соседкой оказалась...
малышка Люс Лантене. Хорошо хоть столы стоят совсем близко и Анаис
оказывается рядом, за таким же столом, так что переговариваться будет
удобно, как раньше. Рядом с Анаис посадили Мари Белом — директриса нарочно
разместила двух
шустриков
(Анаис и меня) рядом с двумя
дохликами
(Люс и
Мари), чтобы мы их немного расшевелили. Уж мы их расшевелим! Я, по крайней
мере, — уж точно: ведь из меня так и рвётся озорство, не находившее
выхода во время болезни. Я осматриваюсь на новом месте, раскладываю книги и
тетради; Люс опускается на скамью и украдкой робко на меня косится. Но я
пока не снисхожу до разговора с ней и обмениваюсь впечатлениями о новой
школе с Анаис, которая что-то жадно грызёт — зелёные почки, кажется.
— Что ты там жуёшь, прошлогодние дикие яблоки?
— Липовые почки, старушка. Сейчас, когда на носу март, они самые
вкусные.
— Дай попробовать. Да, здорово! Клейкие, как смола фруктовых деревьев.
Пожалуй, я тоже нарву их с липы во дворе. А ещё что-нибудь интересное
лопаешь?
— Гм, ничего особенного. Даже карандаши Конте сделались совсем
несъедобными, в этом году они плохие, крошатся — дрянь, одним словом! А вот
промокашки отличные. Ещё можно всласть пожевать образцы тканей, что
присылают из магазина уценённых товаров, только глотать нельзя.
— Фу! Не представляю... А ты, малявка, смотри веди себя скромно и
послушно, а не то ходить тебе в синяках.
— Да, мадемуазель, — с некоторой тревогой в голосе отвечает
малышка, потупившись.
— Можешь говорить мне
ты
. Ну-ка погляди на меня, чтобы я видела твои
глаза! И потом, как тебе известно, я сумасбродка, тебе наверняка говорили.
Едва мне начинают перечить, как я впадаю в бешенство, кусаюсь и царапаюсь,
особенно теперь, после болезни. Ну-ка, дай руку: вот так!
Я впиваюсь ногтями ей в руку, но она не кричит, лишь сжимает губы.
— Хорошо, что ты не завопила. На перемене я кое о чём тебя расспрошу.
Двери соседнего класса распахнуты, и я вижу, как входит Эме — свежая,
кудрявая, розовая, бархатные глазки золотятся больше обычного, на лице
лукавая и нежная мина. Вот потаскушка! Она лучезарно улыбается директрисе, и
та, забывшись на мгновение, любуется подругой, но тут же спохватывается и
обращается к нам:
— Откройте тетради. Задание по истории:
Война семидесятых годов
.
Клодина, — добавляет она чуть мягче, — вы сможете написать
сочинение, ведь два последних месяца вы проболели?
— Я попытаюсь, мадемуазель, если что, буду писать не так развёрнуто.
Быстренько настрочив коротенькое — короче некуда — сочинение, уже к концу,
когда остаётся строчек пятнадцать, я сбавляю темп и без помех внимательно
оглядываю класс. Директриса ничуть не изменилась; по-прежнему в её глазах
читается сосредоточенная страсть и ревнивая отвага. Её Эме медленно диктует
условия задачи, прохаживаясь взад-вперёд в соседнем классе. Зимой она не
смела расхаживать так уверенно и кокетливо — словно избалованная кошечка.
Теперь она напоминает холёного зверька с тираническими замашками: я
перехватываю просительные взгляды мадемуазель Сержан, она молит Эме под каким-
нибудь предлогом подойти, но взбалмошная девица только капризно качает
головой — её смеющиеся глаза говорят
нет
. Рыжая директриса, явно
утратившая всякую независимость, не выдерживает, сама идёт к ней и громко
осведомляется:
— Мадемуазель Лантене, классный журнал у вас?
Итак, ушла, теперь шёпотом о чём-то переговариваются. Я пользуюсь случаем,
что мы остались без надзора, и сурово допрашиваю малышку Люс.
— Отложи-ка тетрадь и отвечай. Наверху есть спальня?
— Конечно, мы там и спим, пансионерки и я.
— Ну и дура!
— Почему?
— Неважно. По четвергам и воскресеньям у вас по-прежнему уроки пения?
— Ну, один раз попытались провести урок без вас, то есть без тебя, но
ничего не получилось. Господин Рабастан не в состоянии нас ничему научить.
— Хорошо. А этот рукастый проказник приходил сюда, пока я болела?
— Кто?
— Дютертр.
— Не помню... А-а, да, однажды приходил, но в класс не зашёл, лишь
несколько минут поболтал во дворе с моей сестрой и мадемуазель Сержан.
— А рыжая тебя привечает? Русалочьи глаза темнеют:
— Нет, она говорит, что я бестолковая, ленивая... что весь ум и вся
красота нашей семьи достались старшей сестре. Впрочем, где бы мы ни
появлялись вместе с Эме, все хором твердят одно и то же. Все обращают
внимание только на неё, а меня в упор не видят.
Люс едва не плачет от обиды на свою более
казистую
, как говорят у нас,
сестру, которая отодвигает её на второй план, затирает. Однако я не думаю,
что она много лучше Эме; разве что более робкая и дикая, потому что привыкла
к одиночеству и молчанию.
— Бедняжка, у тебя, наверно, остались друзья там, где ты училась
прежде?
— Нет, друзей у меня не было. Все девчонки были ужасные грубиянки и
только потешались надо мной.
— Грубиянки? Значит, тебе не нравится, когда я тебя колочу или пихаю?
Не поднимая глаз, Люс усмехается.
— Нет, я же вижу, что вы... что ты делаешь это не со зла, не по
грубости — и не взаправду, а в шутку. Вот и дурой ты меня зовёшь для смеху.
Мне нравится, когда немножко страшно, но не по-настоящему, а понарошку.
Эге! Да эти две Лантене одним миром мазаны — трусливые, испорченные от
природы, безнравственные эгоистки. Забавно! Что ж, зато Люс ненавидит
сестру, и если как следует ею заняться, не жалея ни конфет, ни оплеух, можно
будет узнать немало интересного об Эме.
— Ты кончила сочинение?
— Да, кончила... но я совсем ничего не знаю, наверняка оценка будет так
себе...
— Дай сюда тетрадь.
Прочитав её весьма посредственное сочинение, я диктую то, что она упустила,
потом слегка причёсываю стиль. Вне себя от радости и удивления Люс украдкой
посматривает на меня, не веря своему счастью.
— Видишь, так лучше. А теперь скажи, спальня мальчишек напротив вашей?
Лицо Люс озаряется лукавством.
— Да, и вечером они ложатся спать в одно время с нами нарочно — и
знаешь, ставней на окнах нет. Мальчишки пытаются подглядеть, когда мы в
рубашках, мы тоже приподнимаем краешек занавески, чтобы их увидеть. Как ни
следит за нами мадемуазель Гризе, пока горит свет, мы всегда отыскиваем
способ поднять занавеску повыше, потому мальчишки и дежурят вечерами у окон.
— Наверно, рады-радёхоньки, когда вы раздеваетесь?
— Ещё бы!
Она оживляется, натянутости как не бывало. Директриса с мадемуазель Лантене
по-прежнему шепчутся во втором классе. Эме показывает директрисе какое-то
письмо, и та вполголоса хихикает.
— А ты не знаешь, куда подался пестовать своё горе бывший хахаль твоей
сестрицы?
— Не знаю. Эме ничего не рассказывает мне про свои дела.
— Я так и думала. А у неё наверху своя комната?
— Да, такая удобная и миленькая — куда лучше и теплее, чем у
мадемуазель Гризе. Мадемуазель Сержан распорядилась повесить там занавески в
розовый цветочек, постелить линолеум, положить козлиную шкуру, кровать
покрасили белой лаковой краской. Эме даже попыталась меня убедить, будто все
эти шикарные вещи она купила сама, на собственные сбережения. А я и говорю:
Спрошу у мамы, правда ли это?
А она:
Скажешь об этом маме — отправлю тебя
обратно: скажу, что ты совсем не занимаешься
. Сама понимаешь, я сразу
заткнулась.
— Тише! Мадемуазель возвращается. Мадемуазель Сержан и впрямь подходит
к нам, нежное весёлое выражение на её лице сменяет суровая маска педагога.
— Закончили, барышни? Теперь я продиктую вам задачу по геометрии.
Раздаётся жалобный ропот, все умоляют хотя бы о пятиминутном перерыве. Но
мадемуазель Сержан не снисходит до нашей просьбы, которую выслушивает по три
раза на дню, и спокойно принимается диктовать. Пропади пропадом эти
проклятые треугольники!
Я не забываю почаще приносить конфеты, чтобы окончательно подкупить юную
Люс. Она берёт их горстями, принимая почти как должное, и прячет в старое
яйцо для перламутровых чёток. За мятные леденцы, которым цена десять су, она
продаст не только сестру, но и кого-нибудь из братьев в придачу. Сквозь
полураскрытые губы она втягивает в себя воздух, чтобы посмаковать мятный
холодок, и млея говорит:
Прямо язык онемел!
Анаис нахально клянчит у меня
леденцы, набивает ими щёки и, состроив гримасу отвращения, тут же требует
новые:
— Скорей, скорей, дай ещё, нужно перебить этот ужасный вкус — мне
попались испорченные!
Когда мы играем в
журавля
, Рабастан как бы случайно входит во двор с
тетрадями в руках, но тетради — не более чем повод. При виде меня он
изображает на лице любезное удивление, потом, пользуясь случаем, подсовывает
мне любовный романс и воркующим голосом читает слова. Дуралей ты эдакий,
теперь ты мне ни к чему! Впрочем, и раньше от тебя было мало прока. Хотя,
почему бы ещё не позабавиться? Главное, чтобы девчонки бесились от зависти.
А пока шёл бы ты...
— Сударь, вы можете застать наших наставниц в классной комнате, вроде
они уже спустились, правда, Анаис?
Вообразив, будто я отсылаю его из-за лукавых взглядов подружек, он бросает
на меня красноречивый взгляд и удаляется. В ответ на понимающее хмыканье
дылды Анаис и Мари Белом я только пожимаю плечами, и мы продолжаем
захватывающую игру в
ножечки
. Люс, для которой эта игра внове, совершает
одну оплошность за другой. Что возьмёшь с такой малявки! Но вот звонят на
урок.
Урок шитья, контрольная работа, в течение часа мы должны выполнить образцы
работ, которые будут на экзамене. Нам раздают небольшие куски ткани, и
мадемуазель Сержан чётким почерком с выразительным нажимом выводит на доске:
Петлица — кромочный шов длиной десять сантиметров; метка в виде
заглавной G; десятисантиметровый подрубленный край; стежки по лицевой
стороне
. Я ворчу, глядя на задание: петлица, кромочный шов — ещё куда ни шло, но
подрубленный край со стежками на лицевой стороне, метка в виде заглавной G —
тут я
пасую
, как с сожалением замечает Эме. К счастью, я прибегаю к
хитроумному, но простому способу: даю Люс леденцы, и малышка Люс, которая
шьёт божественно, вышивает мне чудесное
G
.
Нужно помогать друг другу
.
(Мы не далее чем вчера обсуждали сию милосердную сентенцию.)
У Мари Белом буква
G
похожа на присевшую на корточки обезьяну, и чудачка
Мари сама же прыскает, глядя на своё произведение. Пансионерки шьют, склонив
головы и прижав локти, они еле слышно переговариваются и время от времени
заговорщицки перемигиваются, кивая на школьное здание мальчишек. Сдаётся
мне, что по вечерам из окон своей белой тихой спальни они видят немало
интересного.
Мадемуазель Лантене и директриса меняются ролями: Эме наблюдает, как мы
шьём, а директриса заставляет читать учениц второго класса. Любимица
начальства красивым округлым почерком выводит название классного журнала, но
тут её окликает мадемуазель Сержан:
— Мадемуазель Лантене!
—
Что тебе? — неосторожно выкрикивает Эме.
Все так и немеют от изумления. Мы переглядываемся: дылда Анаис хватается за
бока, чтобы было ещё смешнее; сёстры Жобер склоняются ниже над шитьём;
пансионерки втихомолку подталкивают друг друга локтями. Мари Белом сдавленно
хихикает, её смех звучит как чих. Я же, не спуская глаз с удручённого лица
Эме, громко восклицаю:
— Вот те на!
Люс едва улыбается: подобное тыканье ей явно не в новинку. Однако она
исподтишка наблюдает за сестрой.
Эме в гневе оборачивается ко мне:
— Каждый может оговориться, мадемуазель Клодина! И я приношу
мадемуазель Сержан извинения за свою оплошность.
Но та, оправившись от неожиданности, прекрасно понимает, что мы не столь
глупы, чтобы поверить такому объяснению, и лишь огорчённо пожимает плечами
перед столь непростительной промашкой. Скучный урок шитья заканчивается
довольно весело. Того мне и нужно.
В четыре я выхожу из школы, но, вместо того чтобы идти домой, возвращаюсь в
класс — якобы за тетрадью, которую оставила там нарочно. Мне известно, что
во время уборки пансионерки по очереди таскают к себе в спальню воду. А я
ещё у них не была и хочу поглядеть. Люс сказала, что сегодня её очередь быть
водовозом. Крадучись я поднимаюсь наверх с полным кувшином в руках на случай
непредвиденной встречи. Дортуар сплошь выкрашен белой краской, восемь коек
тоже белые. Люс показывает, где она Спит, но меня это ничуть не интересует.
Первым долгом я подхожу к окну: отсюда в самом деле видна спальня мальчишек.
Несколько парней лет четырнадцати-пятнадцати уже слоняются там, поглядывая в
нашу сторону. Заметив нас, они смеются и размахивают руками, указывая на
свои кровати. Ну и паршивцы! Искусители! Люс в смущении — может, притворном
— захлопывает окно, однако я думаю, что вечером, когда девчонки укладываются
спать, она отнюдь не так стыдлива. Девятую кровать в конце спальни
прикрывает что-то вроде полога.
— Это кровать для воспитательницы, — поясняет Люс. — В будни
младшие учителя должны по очереди спать в нашей спальне.
— То твоя сестра, то мадемуазель Гризе?
— Ну... так предполагалось... но до сих пор всегда ночевала мадемуазель
Гризе... не знаю почему...
— Не знаешь? Лицемерка!
И я пихаю её в плечо; она притворно охает. Бедная мадемуазель Гризе!
Люс тем временем рассказывает дальше:
— Ты себе не представляешь, Клодина, как весело у нас перед отбоем. Мы
смеёмся, бегаем в одних рубашках, дерёмся подушками. Некоторые прячутся за
портьерами, когда раздеваются, — говорят, что стесняются. Самая
старшая, Роз Ракено, так плохо моется, что бельё у неё через три дня серое.
А вчера они спрятали мою ночную рубашку, и я полуголая торчала в умывальной
комнате — хорошо, пришла мадемуазель Гризе! Потом, мы дразним тут одну, она
...Закладка в соц.сетях
