Жанр: Любовные романы
Клодина в школе
...извести
на свет камелии синего цвета. Чтобы лучше видеть, младшие девчонки
проталкиваются поближе, обмениваясь тумаками и жалобно взвизгивая.
— Прекратите! — кричит мадемуазель. — Неужели вы думаете, что
у меня есть время следить за порядком? Мари, встаньте слева, Анаис — справа,
Клодина — посередине, и спускайтесь во двор да поживее! Не хватало ещё,
чтобы мы опоздали к прибытию поезда! Вы, с флажками, разберитесь в шеренги
по четыре самые высокие впереди, и за мной...
Мы спускаемся с крыльца и ничего больше не слышим. Люс и другие большие
девчонки идут за нами, и флажки вьются над нашими головами. Мы входим под
зелёную арку, топоча, будто стадо баранов... ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!
Толпа на улице, нарядно одетая, разгорячённая, готовая кричать
Да
здравствует всё что угодно!
, испускает при нашем появлении громогласное,
похожее на треск
ах!
Нас так и распирает от тщеславия, и мы, опустив глаза
и зажав в руках букеты, павами выступаем по ковру из цветов, вбирающему в
себя дорожную пыль; лишь через несколько минут, сияя от радости, мы украдкой
обмениваемся восторженными взглядами.
— Обалдеть! — вздыхает Мари, глядя на зелёные аллеи, по которым мы
медленно шествуем между двумя рядами восхищённых зрителей под сводами из
веток, приглушающих солнечный свет и создающих неверную прелестную атмосферу
лесной чащи.
— Ещё бы! Можно подумать, что чествуют нас... Надутая как индюк, Анаис
не раскрывает рта, она внимательно выискивает в расступающейся толпе
знакомых парней, которых надеется обворожить. Она вовсе не хороша в своём
белом платье — куда ей! — но её невзрачные глазки лучатся гордостью. На
перекрёстке у базара нам кричат:
Стойте!
Здесь к нам присоединяется тёмная
цепь мальчишек, которых с невероятным трудом заставляют держать строй. Они
кажутся нам сегодня такими жалкими, черномазыми, неловкими в своих нарядных
костюмах; в неуклюжих ручищах парней трепещут флаги.
Остановившись, наша троица оборачивается, несмотря на напускную важность:
Люс и иже с ней стоят позади и воинственно опираются на древки своих
флажков; малышка вся светится от удовольствия. Вытянувшись в струнку, совсем
как приосанившаяся Фаншетта, она беспрестанно радостно смеётся. И, покуда
хватает глаз, тянутся и теряются вдали под зелёными арками пышные платья и
взбитые причёски девушек Галлии.
Пошли!
Мы снова отправляемся в путь, лёгкие, как птички, спускаемся по
Монастырской улице и минуем зелёную стену из выстриженного секатором тиса,
представляющую собой крепость, а так как на дороге солнце печёт
немилосердно, нас останавливают в тени акациевой рощи совсем недалеко от
города. Здесь нам предстоит дожидаться появления министерского кортежа. Мы
слегка расслабляемся.
— Венок у меня хорошо сидит? — спрашивает Анаис.
— Да... сама посмотри.
Я передаю ей карманное зеркальце, которое предусмотрительно прихватила с
собой, и мы проверяем свои причёски. Толпа двинулась за нами, но из-за
тесноты на дороге изломала изгороди по обочинам и теперь вытаптывает поле,
не заботясь ни о чём. Взбудораженные парни несут кипы цветов, флаги и ещё
бутылки! (Истинная правда, я сама видела, как один остановился, запрокинул
голову и стал пить прямо из горлышка.)
Светские
дамы расположились у городских ворот, кто на траве, кто на
складных стульях, и все — под зонтиками. Они будут ждать здесь — так
приличнее; ведь не подобает выказывать слишком большое нетерпение.
Толпа устремляется к вокзалу, на красных крышах которого полощутся флаги.
Шум удаляется. Мадемуазель Сержан, вся в чёрном, и Эме, вся в белом, которые
уже сбились с ног, присматривая за нами, носясь вокруг нас кругами,
усаживаются наконец на склоне, приподняв платья, чтобы не испачкаться. Мы
ждём стоя, разговаривать нет никакой охоты; я твержу про себя небольшое
приветственное слово, немного дурацкое, — творение Антонена
Рабастана, — ведь мне скоро выступать:
Господин министр! Ученики школ Монтиньи, украшенные цветами родной земли...
(Люди добрые, если кто-нибудь обнаружит у нас поля камелий, пусть мне
скажет!)...обращаются к вам, полные признательности...
Ружейный залп на вокзале. Учительницы вскакивают.
Крики толпы доносятся до нас как приглушённый гул, который быстро нарастает
и приближается, смешиваясь с ликующими выкриками, топотом многих ног и
копыт. Мы в напряжении глядим на поворот дороги... И вот наконец появляется
передовая группа: покрытые пылью мальчишки волочат по земле ветки и орут,
потом поток людей, потом два блистающих на солнце автомобиля и несколько
ландо, из которых торчат чьи-то руки, машущие шляпами. Мы смотрим во все
глаза. Машины медленно приближаются, вот они уже перед нами, и, прежде чем
мы успеем разобраться что к чему, в десяти шагах от нас открывается дверца
первого автомобиля.
Из него выскакивает молодой человек в чёрном и протягивает руку, на которую,
выходя, опирается министр сельского хозяйства. Несмотря на старания казаться
величественным, представительности у его превосходительства ни на грош. Он
даже немного смешон, этот спесивый, пузатый, как снегирь, коротышка; пот
льёт с министра градом, и он вытирает свой ничем не примечательный лоб,
холодные глаза и рыжеватую бородку. На нём ведь не белый муслин, а в чёрном
сукне в такую жару...
На мгновение воцаряется необычная тишина, которая тут же прерывается буйными
криками:
Да здравствует министр! Да здравствует сельское хозяйство!
Да здравствует Республика!
Жан Дюпюи неопределённым самодовольным жестом
благодарит. Слева от знаменитости вырастает блистающий серебряным шитьём
толстяк в треугольной шляпе, сжимающий перламутровую рукоять небольшой
шпаги, справа — высокий сгорбленный старик-генерал с белой бородкой.
Внушительная троица с важным видом приближается в сопровождении полчища
людей в чёрном, с красными орденскими лентами и планками. Среди плеч и голов
я различаю торжествующую физиономию пройдохи Дютертра, которого толпа бурно
приветствует и как друга министра, и как будущего депутата.
Я ищу глазами мадемуазель и спрашиваю подбородком и бровями:
Идти к ним?
Она кивает, и я тащу за собой двух своих напарниц. Внезапно все как по
команде замолкают. Вот ужас-то, как же решиться открыть рот перед всеми
этими людьми? Только бы от страха не перехватило дыхания! Мы все ныряем в
свои юбки в глубоком реверансе — только платья шелестят, — и я начинаю
(в ушах такой гул, что я сама себя не слышу):
— Господин министр! Ученики школ Монтиньи украшенные цветами родной
земли, обращаются к вам, полные признательности...
Мой голос крепнет, дальше я в точности передаю слова, в которых Рабастан
ручается за нашу
непоколебимую преданность республиканским институтам
теперь я так спокойна, словно рассказываю в классе
Платье
Эжена Манюэля.
Впрочем, официальные лица меня не слушают: министр занят мыслями о терзающей
его жажде, а два других высокопоставленных персонажа шёпотом обмениваются
мнениями:
— Господин префект, откуда вдруг взялась эта мордашка?
— Понятия не имею, генерал, она и впрямь прехорошенькая.
— Да, милая провинциалочка (сам такой!). Если во Френуа такие девушки,
я хочу, чтобы меня...
— ...соблаговолите принять цветы нашей родной земли! — заканчиваю
я и протягиваю свой букет его превосходительству.
Анаис, которая надувается всякий раз, когда хочет, чтобы на неё обратили
внимание, подаёт свой веник префекту, а Мари Белом, покраснев от волнения,
подносит свой генералу.
Министр бормочет что-то в ответ, я улавливаю слова:
Республика... забота
правительства... уверенность в преданности...
Как он меня раздражает! Потом
министр замирает, я тоже, все ждут, и Дютертр, наклонившись, шепчет ему в
ухо:
Надо её поцеловать!
Министр целует меня, но ужасно неловко (уколов меня жёсткой бородой).
Духовой оркестр грянул
Марсельезу
, и мы, развернувшись на сто восемьдесят
градусов, направляемся в город, толпа с флажками следует за нами. Остальные
ученики расступаются, давая нам дорогу. Предваряя величественный кортеж, мы
проходим через
замок
и возвращаемся под зелёные своды. Вокруг раздаются
неистовые пронзительные крики, а мы как ни в чём ни бывало идём себе
приосанившись, в цветах, и нас приветствуют не меньше, чем министра. Ах,
будь я наделена воображением, я бы представила себе, что мы — три дочери
короля и вместе с отцом входим в какой-нибудь
славный город
; девчонки в
белом — наши фрейлины, нас ведут на рыцарский турнир, где отважные рыцари
будут оспаривать честь... Лишь бы эти окаянные парни не перелили утром масла
в цветные лампы! А то вопящие мальчишки забрались на столбы и раскачивают их
— хороши же мы будем в грязных платьях! Мы молчим, разговаривать не о чем,
только выпячиваем грудь, как принято у парижан, и подставляем головы ветру,
чтобы он распушил наши волосы.
В школьном дворе мы останавливаемся, подтягиваемся, толпа прибывает со всех
сторон, теснится к стенам, карабкается наверх. Небрежными движениями рук мы
довольно холодно отстраняем девчонок, которые слишком жмутся к нам, стараясь
оттереть. Мы обмениваемся колкостями:
Смотри, куда прёшь!
—
А ты кончай
выпендриваться! И так уже за утро всем глаза намозолила!
Дылда Анаис
отвечает на насмешки презрительным молчанием. Мари Белом раздражается. Я с
трудом сдерживаюсь, чтобы не снять одну из своих открытых туфель и не
шарахнуть ею по морде более нахальной из сестёр Жобер, которая исподтишка
меня пихает.
Министр в сопровождении генерала, префекта, целой своры советников,
секретарей и ещё чёрт-те кого (я не разбираюсь в этой публике!), рассекающих
толпу, поднимается на возвышение и устраивается в роскошном, сильно
позолоченном кресле, специально принесённом из гостиной мэра. Слабое
утешение для бедняги мэра, которого в такой незабываемый день подагра
приковала к постели! Жан Дюпюи утирает пот — чего бы он только не отдал,
лишь бы кончить поскорее! Впрочем, ему за это платят... За ним полукругом в
несколько рядов рассаживаются генеральные советники, муниципальный совет
Монтиньи... все эти люди обливаются потом... ну и запашок, должно быть, там
у них... А что же с нами? Неужели время нашей славы миновало? Нас оставляют
внизу, никто даже не предложит нам стульев! Это уж слишком!
Ну-ка, пойдём
сядем!
Мы не без труда протискиваемся к помосту (мы — это знамя и девчонки
с флажками), и я, задрав голову, вполголоса обращаюсь к Дютертру, который у
самого края помоста болтает с префектом, склонившись к спинке его стула.
— Сударь! Эй, сударь! Господин Дютертр, послушайте! Доктор!
Он прекрасно слышит и нагибается ко мне, улыбаясь и скаля свои клыки:
— А, это ты! Что тебе надо? Моё сердце? Оно твоё! По-моему, он уже
пьян.
— Нет, сударь, я предпочла бы стулья для меня и моих подруг! А то мы
стоим там вместе с простыми смертными, так обидно.
— Да, это ни в какие ворота не лезет! Располагайтесь на ступеньках,
чтобы люди могли на вас полюбоваться, пока мы будем надоедать им своими
речами. Давайте-ка поднимайтесь все сюда!
Мы не заставляем просить себя дважды. Анаис, Мари и я — мы залезаем первыми,
за нами — Люс, сёстры Жобер, другие знаменосцы; древки флагов цепляются друг
за дружку, перепутываются, девчонки яростно тянут их на себя, сжав зубы и
потупив взор, — им кажется, что все над ними смеются. Наконец, один
дядька — ризничий, — сжалившись, любезно избавляет их от флажков; по
всей вероятности, из-за этих белых платьев, цветов, флагов славный малый
вообразил, будто присутствует на празднике Тела Господня, пусть и в светской
интерпретации, и он, повинуясь выработанной долгими годами привычке, к концу
церемонии забирает у всех свечи, то есть флаги.
Восседая на возвышении, мы глядим на толпу у наших ног, на школу, такую
прелестную сегодня, украшенную зеленью и цветами, трепещущий полог которых
скрывает её безликий казарменный облик. Что же до презренных однокашниц,
которые, оставшись внизу, завистливо глядят на нас, подталкивая друг друга
локтями, и деланно смеются — нужны они нам больно!
На помосте двигают стульями, кашляют, и мы слегка оборачиваемся, чтобы
увидеть оратора. Это Дютертр, он стоит, мягко покачиваясь, посередине и
готовится без бумажки, наизусть произнести речь. Устанавливается глубокая
тишина. Как на обедне, раздаются вдруг вопли какого-то карапуза,
порывающегося уйти, и как на обедне, эти крики вызывают смех. Затем
слышится:
— Господин министр!.. Дютертр говорит не больше двух минут. В своей
искусной и выразительной речи, полной грубой лести и тонких насмешек (из
которых я поняла от силы четверть), он не оставляет живого места на
теперешнем депутате и расточает любезности всем остальным: славному
министру, своему дорогому другу, вместе с которым ему пришлось побывать не в
одной переделке, уважаемым согражданам, директрисе,
несомненному мастеру
своего дела
, ведь
результаты экзаменов таковы, что отпадает нужда в каких-
либо моих хвалебных отзывах
... (Мадемуазель Сержан скромно опускает глаза
под вуалью.) Перепадает и нам:
Прекрасные розы с цветами в руках,
восхитительное французское знамя в лице этих девушек...
От таких
неожиданных слов Мари сконфуженно закрывает лицо руками, Анаис возобновляет
тщетные попытки покраснеть, а я непроизвольно выгибаю спину. Толпа глядит на
нас и улыбается, Люс подмигивает мне.
— ...Франции и Республики!
Рукоплескания, крики, такие неистовые, что звенит в ушах, длятся минут пять.
Пока все успокаиваются, Анаис говорит мне:
— Дорогая, видишь Монмона?
— Где? А, вижу. Ну и что?
— Он не спускает глаз с Жублины.
— А тебе завидно?
— Нет, правда! Ну и странный у него вкус! Погляди! Он помогает Жублине
подняться на скамью, поддерживает её! Держу пари, он щупает её ноги.
— Может быть. Бедная Жаннетта, не знаю уж, приезд министра, что ли, так
её разволновал! Она красная, как твои ленты, и дрожит...
— Старушка, знаешь, за кем волочится Рабастан?
— Нет.
— Погляди и узнаешь.
И правда, красавец-учитель упорно не сводит с кого-то глаз... И эта кто-то —
моя неисправимая Клер в бледно-голубом платье, её прекрасные, чуть грустные
глаза с готовностью обращаются к неотразимому Антонену. Ну что ж! Моя
сводная сестра в очередной раз втюрилась! Не сегодня-завтра я услышу
романтические истории о встречах, радостях, разрывах. Ох, как я
проголодалась!
— Ты хочешь есть, Мари?
— Да, немного.
— А я прямо умираю с голоду. Тебе нравится новое платье нашей модистки?
— Нет, по-моему, оно слишком яркое. Она думает, чем больше платье
привлекает внимания, тем оно красивее. А знаешь, жена мэра заказала своё в
Париже.
— Ей всё равно без пользы! Оно ей как корове седло! А на жене часового
мастера то же платье, что и два года назад.
— Но ведь она собирает приданое для дочери, правильно делает.
Коротышка Жан Дюпюи поднялся и с забавной важностью начал сухим тоном
ответную речь. К счастью, говорит он недолго. Все аплодируют, не жалея рук,
и мы тоже. Смешно глядеть на эти дёргающиеся головы, хлопающие ладоши у
наших ног, на эти орущие чёрные рты... А какое прелестное сегодня солнце!
Пожалуй, только слишком жаркое.
На возвышении двигают стульями, все эти господа встают; нам подают знак
спускаться — министра ведут кормить, идём обедать и мы!
Увлекаемые людским водоворотом то туда, то сюда, мы в конце концов с трудом,
но выходим со двора на площадь, где нет такой давки. Все девчонки в белом
уходят — либо одни, либо вместе с гордыми мамашами, ожидавшими своих чад.
Нам троим тоже пора расставаться.
— Тебе понравилось? — спрашивает Анаис.
— Конечно! Всё прошло очень хорошо, красиво!
— А по-моему... В общем, я ожидала большего, было скучновато!
— Замолчи, уши вянут. Я ведь знаю, чего тебе не хватает. Ты хотела бы
спеть что-нибудь одна с помоста, праздник сразу показался бы тебе веселее.
— Ладно болтать-то, я всё равно не обижусь. Язык у тебя, известное
дело, без костей.
— Я никогда так не веселилась, — признаётся Мари. — А когда
он сказал про нас... я не знала, куда деваться. К какому часу нам
возвращаться?
— Ровно к двум. А на самом деле к полтретьего. Сама понимаешь, банкет
раньше не кончится. Ладно, до скорого!
Дома папа интересуется:
— Мелин хорошо выступил?
— Мелин! Ещё скажи
Сюлли
! Министра, папа, зовут Жан Дюпюи.
— Да, да.
Папа находит свою дочь красивой, и ему нравится ею любоваться.
После завтрака я вновь прихорашиваюсь, поправляю ромашки в венке, стряхиваю
пыль с муслиновой юбки и терпеливо жду двух часов, по мере сил борясь с
изрядным желанием вздремнуть. Ну и пекло же там! Фаншетта, не трогай юбку,
это муслин. Не буду я сейчас кормить тебя мухами, разве ты не знаешь, что я
встречаю министра?
Я опять выхожу из дома; улицы уже гудят, слышится топот ног, все
направляются к школам. Многие на меня смотрят, и это довольно приятно. В
школе я застаю почти всех своих подружек: лица у них красные, муслиновые
юбки помяты и скомканы, вид у них уже не такой новый, как утром. Люс
потягивается и зевает; она слишком быстро поела, теперь её клонит в сон, ей
слишком жарко, и вообще она как выжатый лимон. Одной Анаис хоть бы что, она
такая же бледная и холодная — никакой вялости, никакого волнения.
Учительницы наконец спускаются. Багровощёкая мадемуазель Сержан бранит Эме,
запачкавшую подол юбки малиновым соком. Избалованная малышка Эме дуется,
пожимает плечами и отворачивается, не желая замечать мольбы в глазах своей
подруги. Люс следит за ними, злится и насмешничает.
— Все тут? — рычит мадемуазель, которая, как всегда, срывает зло
на ни в чём не повинных ученицах. — Как бы то ни было, идём. Я не
намерена торчать... ждать тут лишний час. Ну-ка, строиться!
Разоралась! Мы долго топчемся на огромном помосте, потому что министр ещё не
допил кофе и то, что к нему полагается. Толпа внизу колышется и смеясь
глядит на нас — лица у всех потные, как бывает после сытного обеда.
Некоторые дамы притащили с собой складные стулья. Трактирщик с Монастырской
улицы поставил скамьи и сдаёт их по два су за место Парни и девушки, толкая
друг друга, теснятся на лавках. Все эти люди под хмельком, грубые и весёлые,
терпеливо ждут, обмениваясь сальными шутками, которые вызывают у окружающих
чудовищный хохот. Время от времени какая-нибудь девчушка в белом
проталкивается к ступенькам помоста и карабкается наверх; её отпихивают, а
раздражённая этими опозданиями мадемуазель, с трудом пряча под вуалью свою
досаду, отсылает её в последние ряды — на самом деле она злится из-за Эме,
которая поводит длинными ресницами и строит глазки приказчикам, приехавшим
на велосипедах из Вильнёва.
С громким
Ах!
толпа подаётся к дверям банкетного зала, которые открываются
перед министром, ещё более красным и потным, чем утром, и сопровождающими
его лицами в чёрном. Расступаются перед ним уже непринуждённее, улыбаясь,
как старому знакомому. Останься он ещё на три дня, и сельский полицейский
стал бы похлопывать его по животу и просить место в табачном киоске для
своей невестки, которая, бедняжка, живёт с тремя детьми и без мужа.
Мадемуазель собирает нас на правой стороне помоста, министр и иже с ним
направляются к креслам, чтобы насладиться нашим пением. Наконец все
устраиваются. Напившийся ради такого Случая коричневолицый Дютертр смеётся и
говорит слишком громко. Мадемуазель шёпотом угрожает нам страшными карами,
если мы будем петь фальшиво.
Гимн Природе
, раз-два, начали:
(А чего его жалеть, одни эти господа из официального кортежа потеют так, что
хоть залейся.)
Под открытым небом голоса девчонок немного теряются. Я стараюсь, как могу,
следить сразу за второй и третьей партиями. Жан Дюпюи рассеянно покачивает
головой в такт музыке, он дремлет, ему снится
Пти Паризьен
. Бурные
рукоплескания пробуждают его; он встаёт, подходит к нам и с неловкими
похвалами обращается к мадемуазель Сержан; та смотрит букой, уставившись в
пол, и замыкается в своей скорлупе... Странная женщина!
Мы освобождаем место для мальчишек, которые вопят хором как полоумные:
и т. д. и т. п.
После них загромыхал духовой оркестр
Землячество Френуа
, прибывший из
главного города департамента. Такая тягомотина! Найти бы какой-нибудь тихий
уголок... Впрочем, раз до нас никому больше нет дела, я, пожалуй, исчезну,
пойду домой, разденусь и прилягу до ужина. Тогда и на балу буду выглядеть
посвежей!
Девять часов, я вдыхаю прохладу, опустившуюся наконец на крыльцо дома. Над
улицей, под триумфальной аркой, зреют бумажные шары в виде больших
раскрашенных плодов. Уже готовая, в перчатках, с белым пальто под мышкой и
белым веером в руках, я жду... Мари с Анаис должны за мной зайти. Лёгкие
шаги, знакомые голоса на улице — это они. Я протестую:
— Вы с ума сошли! В полдесятого идти на бал! Да в зале ещё огней не
зажгут. Вот глупость!
— Но дорогая, мадемуазель сама сказала:
Бал начнётся в полдевятого, в
наших краях всегда так, этих людей ни за что не заставишь подождать. Они
наспех перекусят и помчатся плясать!
Так и сказала.
— Тем более не надо брать пример с местных парней и девиц! Если господа
в чёрном придут танцевать, то лишь к одиннадцати, как в Париже, а у нас к
тому времени язык будет на плече! Давайте лучше заглянем ненадолго в сад.
Скрепя сердце они углубляются за мной в тёмные аллеи, где моя кошечка
Фаншетта, белоснежная, как и мы, скачет словно безумная, гоняясь за ночными
бабочками. При звуке чужих голосов она из осторожности залезает на ёлку, и
оттуда, как два зелёных фонарика, следят за нами её глаза. Впрочем, Фаншетта
со мной не водится: экзамен, торжественное открытие школ — в результате меня
всегда нет, я больше не приношу ей мух, которых прежде по несколько штук
насаживала, как на вертел, на шляпную булавку, а Фаншетта осторожно их
стаскивала и ела, порой покашливая, когда крылышко неудачно застревало в
горле. Теперь лишь изредка я угощаю её шоколадом и бабочками, которых она
обожает; случается даже, что я забываю вечером
устроить ей комнатку
между
двумя Ларуссами.
Потерпи, милая Фаншетта! Впредь у меня будет сколько
угодно времени, чтобы мучить тебя и заставлять прыгать через обруч, так как
в школу, увы, мне уже не ходить...
Анаис с Мари не стоится на месте; на мои вопросы они отвечают лишь
рассеянными
да
или
нет
, их так и подмывает отправиться, наконец, на бал.
Ладно, пошли, раз уж им так невтерпёж!
— Сами увидите, учительницы ещё даже не спустились!
— Так им ведь достаточно сойти по боковой лестнице, и они в банкетном
зале. Они просто время от времени проверяют, не пора ли им выходить.
— Вот именно, а если мы придём слишком рано и во всём зале никого не
будет, кроме двух-трёх балбесов, вид у нас будет дурацкий.
— Заладила одно и то же! Если никого не будет, мы поднимемся по
лестнице к пансионеркам и спустимся, когда будет с кем танцевать.
— Тогда ладно.
А я боялась, что никто ещё не пришёл! Большой зал уже наполовину заполнен
парами, кружащимися под звуки сводного оркестра (взгромоздившегося на
украшенную гирляндами эстраду в глубине зала). Среди оркестрантов — Труйар и
другие местные скрипачи, корнетисты и тромбонисты с несколькими музыкантами
из
Землячества Френуа
в обшитых тесьмой фуражках. Все они дудят, пиликают,
стучат пусть не в лад, зато с большим азартом.
Нам надо протолкнуться через стену людей, сгрудившихся у открытой
двухстворчатой двери перед нарядом полиции. Здесь обмениваются замечаниями,
судачат о туалетах девушек и о том, кто с кем танцует.
— Дорогая, смотри, как она оголилась, прямо гулящая девка!
— И было бы что оголять! Кожа да кости!
— Вот уже четыре раза подряд — четыре! — она танцует с Монмоном!
Будь я её мамашей, всыпала бы ей по первое число и отправила спать.
— А парижане танцуют не так, как наши.
— Точно! Еле шевелятся, точно кол проглотили. Ну да шут с ними, зато
местные пляшут в своё удовольствие, не боясь перетрудиться.
Так оно и есть, хотя Монмон, блестящий танцор, сдерживает себя и не
выкидывает коленца при парижанах. Монмон — прекрасный кавалер и всегда
нарасхват! Да и как устоять перед этим служащим нотариальной конторы с
нежны
...Закладка в соц.сетях
