Жанр: Любовные романы
Клодина в школе
...и сборник обиходных фраз, ни
тетрадь...
Я размышляю и злюсь, переписывая на скорую руку задачи; Анаис украдкой
посматривает на меня и догадывается: что-то случилось. Поднимая ручку,
которую я как раз вовремя нечаянно уронила на пол, я ещё раз бросаю взгляд
на ужасную рыжую мадемуазель Сержан с ревнивыми глазами. Да ведь она
плакала, точно плакала. Но что означает это злорадное выражение лица? Ничего
не понимаю, надо непременно спросить сегодня у Эме. Я больше не думаю о
задаче:
...Рабочий ставит забор из кольев. Он вбивает колья на таком
расстоянии друг от друга, чтобы ведро с дёгтем, которым он обмазывает их
нижние концы до высоты тридцати сантиметров, опорожнялось за три часа.
Каково число кольев и какова площадь участка, имеющего форму квадрата, если
известно, что на каждый кол идёт по десять кубических сантиметров дёгтя, что
радиус ведра цилиндрической формы в основании равен 0,15 м, а его
высота — 0,75 м, что ведро наполняется на три четверти и что рабочий
смачивает сорок кольев в час, отдыхая за это время примерно восемь минут?
Ответьте также, сколько кольев надо взять, чтобы вбивать их в землю на
расстоянии, на десять сантиметров большем? Определите, в какую сумму
обходится подобная операция, если колья стоят три франка за сотню, а рабочий
получает полфранка в час. Почему бы не спросить, счастлив ли рабочий в личной жизни? Что за нездоровое
воображение, в каком извращённом уме рождаются эти возмутительные задачи,
которыми нас изводят? Терпеть их не могу! Равно как и рабочих, общими
усилиями окончательно всё запутывающих: они делятся на две группы, одна из
которых тратит на треть сил больше другой, в то время как другая трудится на
два часа больше! Или взять количество иголок, которые швея расходует за
двадцать пять лет, работая в течение одиннадцати лет иголками по цене 0,5
франка за упаковку, а в остальное время — по цене 0,75 франка за упаковку,
причём иголки по 0,75 франка отличаются... И так далее и тому подобное. А
поезда, у которых — чёрт их возьми! — то и дело меняется скорость,
время отправления и состояние здоровья кочегаров! Несуразные посылки,
неправдоподобные предположения, которые на всю жизнь отвратили меня от
арифметики.
— Анаис, к доске!
Наша дылда поднимается и украдкой обращает на меня взгляд встревоженной
кошки. Никому не охота
идти к доске
под грозным выжидательным оком
мадемуазель Сержан.
— Решайте задачу.
Анаис
решает
. Пользуясь случаем, я повнимательнее приглядываюсь к
мадемуазель Сержан: глаза у неё сверкают, рыжие волосы пылают... Только бы
успеть до занятий увидеться с Эме Лантене. Но вот задача решена. Анаис
вздыхает и возвращается на своё место.
— Клодина, к доске! Напишите дроби: три тысячи пятьсот двадцать пять
пять тысяч семьсот двенадцатых, восемьсот шесть девятьсот двадцать пятых,
четырнадцать пятьдесят шестых, триста две тысяча пятьдесят вторых (люди
добрые, оградите меня от дробей, делящихся на 7 и 11, а также на 5 и 9, на 4
и 6 и ещё на 1127) и найдите наибольший общий делитель.
Этого я и боялась. Я с тоской приступаю к Дробям и тут же делаю массу
ошибок, потому что голова у меня забита другим. Допущенные ляпсусы с ходу
отметаются резким движением руки или хмурым покачиванием головы. Наконец,
расправившись с дробями, я иду на место, и мне вдогонку несётся:
Всё в
облаках витаем?
, потому что на замечание
Вы забыли сократить нули
я
ответила:
— Нули всегда сокращают, и поделом. Следующей к доске направляется Мари
Белом и по своему обыкновению с самым убедительным видом несёт откровенный
вздор — говорливая, уверенная в себе, когда сбивается, она теряется и
краснеет, когда вспоминает заданный урок.
Дверь класса открывается, входит мадемуазель Лантене. Я жадно слежу за ней:
ах, бедные золотистые глаза опухли от слёз, милые глаза, они испуганно
метнулись ко мне, но Эме тут же отвернулась. Я потрясена: люди добрые, что
она могла ей сделать? Я багровею от гнева, Анаис, заметив это, украдкой
ухмыляется. Эме просит у мадемуазель Сержан книгу, та даёт её с подчёркнутой
готовностью и заливается румянцем. Что всё это значит? От мысли, что урок
английского состоится только завтра, тревога моя ещё больше усиливается. Но
я ничего не могу поделать. Мадемуазель Лантене уходит к себе в класс.
— Собирайте книги и тетради, — объявляет рыжая злодейка, —
нам придётся найти временное убежище в детском саду.
Тут все принимаются суетиться, как на вокзале, толкаются, щиплют друг друга,
двигают скамьями; книги валятся на пол, и мы складываем их в свои большие
передники. Дылда Анаис с вещами в руках, дождавшись, когда я подниму свою
ношу, ловко дёргает за край моего фартука, и его содержимое грохается
наземь.
Анаис с отсутствующим видом глядит на троих каменщиков, перебрасывающих во
дворе черепицу. Мне попадает за неуклюжесть, а через две минуты эта язва
устраивает ту же шутку с Мари Белом, которая так громко вскрикивает, что в
наказание ей задают переписать несколько страниц древней истории. Наконец
наша орава с гамом и топотом пересекает двор и входит в детский сад. Я морщу
нос: кругом ужасная грязь, лишь пол наспех подметён, и пахнет неухоженными
младенцами. Только бы это
временно
не затянулось слишком надолго!
Положив книги, Анаис тут же удостоверяется, что окна выходят в директорский
садик. Мне некогда глазеть на младших учителей — я слишком обеспокоена,
предчувствуя неприятности.
Потом мы с грохотом, как стадо вырвавшихся на волю быков, несёмся в прежний
класс и перетаскиваем столы, такие ветхие, такие тяжёлые, что мы стукаемся и
сцепляемся ими, где только можем, в надежде, что хоть один развалится и
разлетится на гнилые доски. Тщетная надежда! Столы целёхоньки, хотя и не по
нашей вине.
В это утро мы занимаемся немного, и на том спасибо. В одиннадцать часов
выйдя из класса, я слоняюсь в поисках мадемуазель Лантене, но той нигде нет.
Она что, её запирает? Дома во время завтрака я брюзжу так злобно, что даже
папа обращает внимание и спрашивает, нет ли у меня температуры... В школу я
возвращаюсь очень рано, в четверть первого. Очень волнуюсь. Тут лишь
несколько деревенских девчонок, завтракающих в школе крутыми яйцами, салом,
бутербродами с патокой, фруктами. Я напрасно жду и мучаюсь!
Входит Антонен Рабастан (хоть какое-то развлечение!) и приветствует меня с
изяществом балаганного медведя.
— Тысяча извинений, мадемуазель, дамы ещё не спустились?
— Нет, сударь, я сама их жду. Хоть бы они не опоздали, ведь
отсутствие
— самое страшное из зол
. Я уже семь раз комментировала этот афоризм
Лафонтена в своих сочинениях, которые отмечались как лучшие.
Я говорю серьёзно и тихо, красавец-марселец слушает, и на его круглом лице
проступает беспокойство (теперь он тоже сочтёт, что я немного не в себе).
Разговор переходит на другую тему.
— Мадемуазель, мне сказали, что вы много читаете. У вашего отца большая
библиотека?
— Да, сударь, у него ровно две тысячи триста семь томов.
— Вы должны знать много интересного. В прошлый раз, когда вы так мило
пели, я сразу заметил, что вы рассуждаете как взрослая.
(Люди добрые, какой идиот! Когда он только уберётся отсюда? Ах да, он же
немного в меня влюблён. Так и быть, буду с ним полюбезнее.)
— У вас, сударь, как мне говорили, красивый баритон. Когда каменщики не
слишком шумят, нам порой слышно, как вы поёте у себя в комнате.
Зардевшись от удовольствия, он с обворожительной скромностью протестует. И
жеманится:
— Ах, мадемуазель! Скоро вы сами сможете составить об этом мнение:
мадемуазель Сержан попросила меня по четвергам и воскресеньям давать
старшеклассницам уроки сольфеджио. Мы начнём на следующей неделе.
Вот везуха! Будь у меня сейчас время, я бы с радостью побежала объявить
новость подружкам — они ничего не знают. Представляю себе, как в следующий
четверг Анаис будет обливаться одеколоном, покусывать губы, затягивать
кожаный пояс и томно напевать.
— Неужели? А я ничего не знала! Мадемуазель Сержан и словом об этом не
обмолвилась.
— Ой, мне, наверно, следовало держать язык за зубами. Я вас попрошу
делать вид, что вы так ничего и не знаете!
Подавшись всем телом вперёд, он умоляет меня, я отвожу локоны от лица, хотя
они ничуть мне не мешают. Это сближающие нас подобие тайны приводит его в
весёлое расположение духа, теперь он будет глубокомысленно подмигивать мне —
впрочем, глубокомыслие это относительное. Он удаляется — форменный
красавец, — бросив на прощанье совсем по-свойски:
До свидания,
мадемуазель Клодина
. —
До свидания, сударь
.
Полпервого: ученики уже появляются, а Эме всё нет! Я отказываюсь играть,
сославшись на головную боль, и от волнения не нахожу себе места.
Но что я вижу? Они спускаются, пересекая двор; ужасная начальница держит Эме
под руку — неслыханно! — и очень ласково с ней разговаривает.
Мадемуазель Лантене, ещё слегка растерянная, поднимает на свою более высокую
спутницу прекрасные безмятежные глаза. При виде эдакой идиллии моё
беспокойство обращается в печаль. Прежде чем они подходят к двери, я
выскакиваю вон, бросаюсь в самую гущу игроков в салки и кричу:
Я тоже
играю!
, как бы закричала
Пожар!
И, пока не зазвенел звонок, я, с трудом
переводя дух, то от кого-то убегаю, то кого-то догоняю, всеми силами
стараясь не думать.
Тут я замечаю Рабастана: он глядит через стену, с явным удовольствием
наблюдая за беготнёй девушек, которые, кто бессознательно, как Мари Белом, а
кто и нарочно, как дылда Анаис, сверкают красивыми или не очень икрами.
Дамский угодник одаривает меня обаятельной, сверхобаятельной улыбкой;
ответить ему я не решаюсь из-за подружек, но, приосанившись, встряхиваю
локонами. Нужно же позабавить кавалера (хотя, по-моему, он от рождения
бестактен и суёт нос в чужие дела). Анаис тоже его засекла и теперь высоко
задирает неказистые ноги, чтобы ему было виднее, и хохочет, и верещит. Она и
с волом будет кокетничать.
Всё ещё тяжело дыша, мы возвращаемся в класс и открываем тетради. Но через
четверть часа появляется мамаша Сержан и на местном наречии уведомляет дочь,
что прибыли ещё две ученицы. Класс бурлит: две
новеньких
, которых сама
судьба велела изводить! Мадемуазель Сержан выходит и просит мадемуазель
Лантене присмотреть за нами. А вот и Эме, я пытаюсь поймать её взгляд и
улыбкой передать ей свою нежность и тревогу, но она глядит неуверенно, и моё
глупое сердце разрывается. Я наклоняюсь над своим трико с блестящей ниткой.
У меня ещё никогда не спускалось сразу столько петель. Их так много, что мне
приходится обратиться за помощью к Эме. Пока она размышляет, как помочь
беде, я шепчу:
— Привет, лапушка, что случилось? Никак не могу с вами поговорить, вся
истерзалась.
Она беспокойно оглядывается по сторонам и очень тихо отвечает:
— Я сейчас ничего не могу сказать. Завтра на уроке.
— До завтра я не выдержу! А если я заявлю, что завтра библиотека нужна
папе и попрошу провести занятие сегодня вечером?
— Нет... да... попросите. Но быстрее идите на место, на нас глядят
старшие девочки.
Я громко говорю
спасибо
и усаживаюсь за парту. Эме права: дылда Анаис не
спускает с нас глаз, ей неймётся выяснить, что такое происходит в эти дни.
Мадемуазель Сержан наконец возвращается в сопровождении двух ничем не
примечательных девушек — в классе некоторое оживление. Она рассаживает
новеньких. Время еле ползёт.
В четыре, сразу после звонка, я подхожу к мадемуазель Сержан и выпаливаю:
— Мадемуазель, не могли бы вы разрешить мадемуазель Лантене дать мне
урок сегодня вечером? Завтра у папы деловая встреча в библиотеке, и мы туда
не попадём.
Уф! Я выдала это на одном дыхании. Мадемуазель хмурит лоб, пристально на
меня глядит, после чего решает:
— Ладно, подите предупредите мадемуазель Лантене. Я бегу за Эме, она
надевает шляпку, пальто, и я веду её к себе домой, сгорая от нетерпения
узнать, в чём дело.
— Как я рада, что всё-таки заполучила вас. Говорите скорее, что
стряслось.
Поколебавшись, она уходит от ответа.
— Не здесь, подождите, трудно говорить об этом посреди улицы. Через
минуту мы будем у вас.
Я сжимаю её руку, но Эме не улыбается мне прежней милой улыбкой. Прикрыв за
собой дверь библиотеки, я беру Эме в объятия и целую; мне представляется,
что её, бедняжку, целый месяц держали взаперти вдали от меня — такие у неё
круги под глазами, такие бледные щёки! Значит, ей пришлось несладко? Однако
её взгляд кажется мне скорее смущённым, а сама она не столько печальна,
сколько возбуждена. И потом, она целует меня как бы между прочим, а мне не
нравятся небрежные поцелуи.
— Итак, давайте рассказывайте всё сначала.
— Тут нечего долго рассказывать! В общем, ничего особенного. Просто
мадемуазель Сержан хотела бы... она считает... думает, что эти уроки
английского мешают мне проверять тетради и мне приходится ложиться спать
слишком поздно.
— Послушайте, не тяните резину, говорите начистоту. Она больше не
хочет, чтобы вы сюда приходили?
Я дрожу от волнения и даже зажимаю руки коленями, чтобы они не ходили
ходуном. Эме теребит обложку, та отрывается, Эме поднимает глаза, в которых
снова оживает страх.
— Да, не хочет, но она не сказала этого так прямо, как вы. Клодина,
послушайте меня немного.
Но я больше не слушаю, сердце моё разрывается от горя. Сидя на низкой
табуретке, я обнимаю Эме за тонкую талию и умоляю:
— Милая, не бросайте меня. Если бы вы знали, какое это для меня будет
горе. Найдите какой-нибудь предлог, придумайте что-нибудь, но приходите ко
мне снова, не оставляйте меня. Одно ваше присутствие наполняет меня
радостью. А вам со мной разве не хорошо? Неужели я для вас всё равно что
Анаис или Мари Белом? Милая, приходите ещё заниматься со мной английским! Я
так вас люблю... я говорила этого, но теперь вы и сами видите! Пожалуйста,
приходите ещё. Не побьет же вас эта рыжая злодейка!
Я трясусь, как в лихорадке, и ещё больше нервничаю оттого, что Эме не
разделяет моего волнения. Она гладит мою голову, покоящуюся у неё на
коленях, и изредка вставляет прерывающимся голосом:
Моя Клодиночка!
Тут
глаза её увлажняются и она лепечет сквозь слёзы:
— Я всё вам расскажу. Какое несчастье, вы надрываете мне душу! Так вот,
в прошлую субботу я заметила, что мадемуазель Сержан со мной любезней
обычного, и подумала, что она привыкла ко мне и теперь оставит нас обеих в
покое, — я обрадовалась и повеселела. А потом, к концу вечера, когда мы
за одним столом проверяли тетради, я поднимаю голову и вижу в её глазах
слёзы: она смотрела на меня так странно, что я растерялась. Она тут же
встала и пошла спать. Весь следующий день она окружала меня всевозможными
знаками внимания, а вечером, когда мы остались одни и я уже собиралась
пожелать ей спокойной ночи, она вдруг спрашивает:
Значит, вы действительно
так любите Клодину? И она, разумеется, отвечает вам взаимностью?
Не успела
я рта раскрыть, как она, рыдая, опустилась на пол у моих ног. Потом взяла
мои руки и наговорила мне столько всякого, что я просто оторопела...
— Чего
всякого
?
— Ну например:
Дорогая, разве вы не видите, что убиваете меня своим
равнодушием? Ах, милочка, неужели вы не замечаете, как сильно я вас люблю?
Эме, я так завидую этой безмозглой Клодине, ведь она с приветом, а вы так с
ней нежны... Не отталкивайте меня, полюбите хоть чуть-чуть, и я буду для вас
такой нежной подругой, что вы и представить себе не можете...
И она словно
насквозь прожгла меня взглядом.
— Вы ничего ей не ответили?
— Ничего! Я не успела! Ещё она сказала:
Или вы думаете, что этими
уроками английского языка вы приносите Клодине пользу, а мне радость? Я
слишком хорошо знаю, что вам там не до английского, я готова рвать на себе
волосы каждый раз, когда вы уходите! Не ходите туда больше, не ходите! Через
неделю Клодина забудет об этих занятиях, а я буду любить вас такой любовью,
на которую она не способна!
Уверяю вас, Клодина, я уже не соображала, что
делала, она словно заворожила меня своим безумным взглядом. Вдруг вся
комната закружилась, у меня помутилось в глазах, две-три секунды, не больше,
я ничего не видела, слышала только, как она в панике причитает:.
Какой
ужас... Бедняжка! Я испугала её, как она побледнела! Эме, дорогая!
Лаская,
она помогла мне раздеться, я тут же забылась таким глубоким сном, будто весь
день прошагала... Клодиночка, ну что я могла сделать!
Я потрясена: эта неистовая рыжая тётка не знает удержу. Но в глубине души я
не очень удивляюсь, всё к тому и шло. Ошеломлённая, я стою перед Эме: это
маленькое хрупкое создание околдовано злой фурией, и я не знаю, что сказать.
Эме вытирает глаза. Сдаётся мне, что её печаль иссякает вместе со слезами. Я
спрашиваю:
— Но вы сами, вы совсем её не любите, правда?
Она отводит глаза.
— Нет, конечно, но она, по-моему, и вправду меня очень любит, а я и не
подозревала.
У меня сердце сжалось от этих слов, всё же я не дура и понимаю, что она
хочет сказать. Я отпускаю её руки и встаю. Что-то сломалось. Раз она даже не
хочет подтвердить, что по-прежнему держит мою сторону, и явно не
договаривает, значит, скорее всего, между нами всё кончено. Пальцы у меня
ледяные, а щёки горят. Повисает напряжённая тишина, но я её прерываю:
— Дорогая моя, ясноглазая Эме, умоляю, придите ещё раз, мы закончим
месячные занятия. Может, она разрешит?
— Разрешит, я попрошу.
Она ответила не задумываясь, уверенная в том, что теперь добьётся от
мадемуазель Сержан чего угодно. Как быстро она отдаляется от меня и как
быстро та, другая, одержала верх! Презренная Лантене! Её, как драную кошку,
прельщает благополучие. Она сразу смекнула, что дружба начальницы принесёт
ей больше выгод, чем моя. Но я не стану ей этого говорить: пожалуй, она
откажется прийти в последний раз, а я всё же сохраняю смутную надежду. Час
пролетел. Уже в коридоре я на прощанье в каком-то отчаянии страстно её
целую. Оставшись одна, я удивляюсь, что мне вовсе не так грустно, как я
ожидала. Я думала, что забьюсь в нелепой истерике, однако в эту минуту мне
скорее жутко холодно...
За столом я вывожу отца из задумчивости:
— Знаешь, папа, эти уроки английского...
— Да, ты правильно делаешь, что берёшь уроки.
— Послушай же, я решила их отменить.
— Они тебя утомляют?
— Раздражают.
— Тогда не занимайся.
И он возвращается к размышлениям о своих мокрицах. Прерывал ли он их вообще?
Ночью мне не давали покоя дурацкие сны — мадемуазель Сержан в виде фурии со
змеями в рыжих волосах лезла целоваться к Эме Лантене, а та с криком убегала
прочь. Я пыталась прийти к Эме на выручку, но Антонен Рабастан в нежно-
розовой одежде не пускал меня, держал за руку и говорил:
Послушайте же, как
я пою романс, я от него без ума
. И пел баритоном:
на мелодию
Когда я гляжу на колонну, я горжусь тем, что я француз
. Ерунда
какая-то, я ни капельки не отдохнула!
В школу я прихожу с опозданием и гляжу на мадемуазель Сержан с подспудным
удивлением: неужели эта вот рыжая тётка благодаря своей смелости и впрямь
взяла надо мной верх? Она посматривает на меня лукаво, почти насмешливо, но
я, усталая, удручённая, не склонна принимать вызов.
Когда я покидаю класс, Эме строит малышей (кажется, что события вчерашнего
вечера привиделись мне во сне). Я говорю
здрасьте
. Вид у неё тоже
утомлённый. Мадемуазель Сержан поблизости нет, и я останавливаюсь.
— Как вы себя сегодня чувствуете?
— Спасибо, Клодина, хорошо. А вот у вас под глазами синяки.
— Может быть. Что нового? Прошлая сцена не повторилась? Она с вами всё
также любезна?
Эме смущённо краснеет.
— Нового ничего, и она по-прежнему очень любезна со мной. Вы... вы её
просто плохо знаете, она совсем не такая, как вы думаете.
С тяжёлым сердцем я слушаю, как она мямлит. Когда она вконец запутывается, я
останавливаю её:
— Возможно, вы правы. Так вы придёте в среду в последний раз?
— Да, конечно, я уже спросилась, приду совершенно точно.
Как быстро всё меняется! После вчерашней сцены мы разговариваем уже по-
другому — сегодня я бы не осмелилась открыть ей свою жгучую тоску, которой
не утаила вчера вечером. Ну ладно! Повеселю её чуток.
— А ваши шашни? Как поживает красавчик Ришелье?
— Кто? Арман Дюплесси? Хорошо поживает. Иногда он битых два часа
топчется в темноте под моим окном, но вчера я дала понять, что заметила его,
так он шмыг — и поминай как звали. А когда позавчера господин Рабастан хотел
привести его к нам, он отказался.
— А ведь Арман серьёзно увлечён вами, честное слово. В прошлое
воскресенье я случайно подслушала, как младшие учителя беседовали у дороги.
Впрочем, не буду об этом, скажу только, что Арман влюбился по уши, но только
его надо приручить, он — птица дикая.
Оживившись, Эме хочет выспросить об этом поподробнее, но я ухожу.
Сосредоточим свои мысли на уроках сольфеджио обольстительного Антонена
Рабастана. Они начинаются с четверга. Я надену синюю юбку, блузку со
складочками, подчёркивающую талию, и передник — не большой чёрный,
облегающий фигуру какой я ношу каждый день (он мне, впрочем, идёт), а
маленький, красивый, голубой, вышитый — он у меня нарядный, для дома. И
хватит! Не буду я из кожи лезть ради этого господина, а то как бы подружки
не сообразили, что к чему.
Ах, Эме, Эме! Какая, право, жалость, что эта прелестная птичка, утешавшая
меня среди гусынь, так быстро упорхнула. Теперь-то я понимаю, что последний
урок уже ни к чему. Такому человеку, как она — слабому, себялюбивому,
падкому на удовольствия, не упускающему своей выгоды, — перед
мадемуазель Сержан не устоять. Приходится уповать на то, что я скоро
оправлюсь от этого горького разочарования.
Сегодня на переменке я ношусь сломя голову, чтобы как-то встряхнуться и
согреться. Мы крепко держим Мари Белом за её
руки акушерки
и бежим во весь
дух, таща её за собой, пока она не просит пощады. Затем, угрожая запереть её
в уборной, я заставляю Мари громко и внятно продекламировать рассказ
Ферамена из
Федры
. Она выкрикивает александрийские стихи мученическим
голосом, после чего, воздев руки у небу, убегает. На сестёр Жобер это,
кажется, производит впечатление. Хорошо, если им не по душе классика, я, как
только подвернётся случай, подкину им что-нибудь современное!
Случай подворачивается очень скоро. Едва мы возвращаемся в класс, как нас
впрягают в работу: в преддверии экзаменов мы тренируемся в письме круглым и
смешанным почерками. Потому что все мы, как правило, пишем вкривь и вкось.
— Клодина, продиктуйте примеры, а я пойду рассажу младший класс.
Она отправляется во
вторую группу
, которую тоже выселяют невесть куда. Это
означает что добрых полчаса мы проведём без мадемуазель Сержан. Я начинаю:
— Дети мои, сегодня я продиктую вам нечто очень забавное.
Все хором выдыхают
А!
.
— Да, весёленькие песенки из
Дворцов кочевников
.
— Название очень милое, — на полном серьёзе замечает Мари Белом.
— Ты права. Готовы? Поехали!
Я останавливаюсь. Дылда Анаис не смеётся, потому что не понимает, что к чему
(и я тоже). Мари Белом в простодушии своём восклицает:
— Послушай, мы ведь сегодня утром уже занимались геометрией! И потом,
что-то уж больно сложно, я и половины не успела записать.
Двойняшки недоверчиво таращат все четыре глаза. Я бесстрастно продолжаю:
Они с трудом поспевают за мной, уже отчаявшись понять, о чём речь; я
испытываю лёгкое удовлетворение, когда Мари Белом жалобно перебивает меня:
— Погоди, не спеши, лень кривой и чего? Я повторяю:
— Лень кривой и твои прыжки. Теперь перепишите это сначала круглым, а потом смешанным почерком.
Мне в радость эти дополнительные уроки по письму, когда мы готовимся к
экзаменам, которые состоятся в конце июля. Я диктую причудливые фразы и от
души веселюсь, когда эти дочки мелких обывателей послушно читают наизусть
или записывают подражания романской школы или колыбельные, нашёптанные
Франсисом Жаммом, — всё это я нарочно выискала для своих дорогих
подружек в журналах и книжечках, которые в большом количестве получает папа.
Все они, от
Ревю де дё монд
до
Меркюр де Франс
, скапливаются у нас дома.
Папа предоставляет мне право их разрезать, а право прочтения я присваиваю
себе сама. Надо же кому-то их читать!
...Закладка в соц.сетях
