Жанр: Любовные романы
Клодина в школе
... я тут же закусываю удила и одариваю её наглой улыбкой.
Директриса тут же вскипает:
— Клодина, не смейте так глядеть на меня! Я и не думаю подчиниться.
— Выйдите вон из класса, Клодина!
— С удовольствием, мадемуазель.
Я выхожу, но уже за дверью замечаю, что забыла шапку. И тут же возвращаюсь
обратно. Класс удручённо молчит. Вижу, как Эме, подбежав к мадемуазель
Сержан, что-то быстро шепчет той на ухо. Не успеваю я добраться до дверей,
как директриса окликает меня:
— Клодина, подите сюда, садитесь на место. Я не стану вас выгонять из
школы, вы и без того скоро нас покинете. Тем более что вы неплохая ученица,
хотя частенько ведёте себя безобразно. Доучивайтесь, так и быть. Положите
шапку.
Чего ей это стоит! Грудь у бедняжки в волнении вздымается, тетрадь дрожит в
руках. Я благоразумно говорю
Спасибо, мадемуазель
и сажусь на место рядом
с молчащей Анаис, которая слегка напугана затеянной ею же бучей. Ума не
приложу, что побудило мстительную рыжую директрису вернуть меня в класс. То
ли она испугалась, представив себе, какой эффект это произведёт в главном
городе кантона, то ли решила, что я растрезвоню, расскажу всё, что знаю (это
как минимум) о творящихся в школе неблаговидных делах, о том, что
кантональный уполномоченный беззастенчиво лапает старших девиц, о его
продолжительных визитах к учительницам, о том, что учительницы нередко
бросают класс на произвол судьбы, а сами милуются, запершись у себя в
комнате. Можно порассказать и о сомнительном круге чтения мадемуазель Сержан
(
Журналь амюзан
, непристойные романы Золя и кое-что похуже), о нашем
галантном учителе, сладкоголосом красавце, который напропалую флиртует со
старшеклассницами, — словом, о куче всего подозрительного, о чём
родители даже не догадываются, ведь старшеклассницы, которых всё это страшно
забавляет, никогда им не расскажут, а малыши просто не понимают, что к чему.
Или она побоялась какого-никакого, но скандала, что очень повредил бы её
собственной репутации и репутации замечательной школы, на которую ухлопали
столько денег? Думаю, так оно и есть. Теперь, когда наше взаимное
раздражение утихло, я полагаю, что лучше всё-таки остаться в этом заведении
— здесь мы так весело проводим время. Успокоившись, я гляжу на разукрашенную
щёку Анаис и с улыбкой шепчу:
— Ну что, старушка, щека горит?
Анаис так испугалась, когда меня выгнали из класса, — ведь я могла
свалить всё на неё, — что даже не держит на меня зла.
— Конечно, горит! Рука у тебя тяжёлая! Ты что, не в своём уме? Чего
рассвирепела?
— Ладно тебе. Будем считать, что у меня правая рука зачесалась.
С грехом пополам Анаис удалось стереть
пояс
, я дорисовываю свой графин, и
Эме лихорадочно правит наши работы.
Сегодня двор почти пуст. С лестницы детского сада доносятся громкие голоса,
слышатся крики:
Осторожней!
,
Ну и тяжеленные, чёрт возьми!
Я бросаюсь
туда.
— Что вы делаете?
— Сама видишь, помогаем учительницам перебраться в новое здание, —
объясняет Анаис.
— Быстро, дайте мне что-нибудь, я понесу!
— Иди, там наверху много всего.
Я лечу наверх, в комнату директрисы, у дверей которой недавно шпионила... ну
да ладно! Крестьянка-мать в съехавшем набок чепчике доверяет нам с Мари
Белом нести большую корзину, куда сложены туалетные принадлежности её
дочери. Та явно за собой следит! Всё тщательно подобрано, маленькие и
большие хрустальные флаконы разной формы, маникюрные наборы, брызгалки для
духов, щётки, большущий таз, щипцы для завивки — всё это вовсе не походит на
туалетный набор сельской учительницы. Для вящей убедительности достаточно
взглянуть на туалетные принадлежности Эме или бесцветной молчальницы Гризе,
которые мы переносим потом, — тазик, небольшой кувшин для воды, круглое
зеркальце, зубная щётка и мыло. А ведь малышка Эме весьма кокетлива, а уж
последние несколько недель только и делает, что прихорашивается да
обливается духами. Как же так? Но тут я замечаю пыль на дне её кувшина. Что
ж, теперь всё понятно.
В новом здании три класса, спальня на втором этаже и комнатки для учителей —
на мой вкус всё слишком новое и противно воняет штукатуркой. Среднее
строение, в котором на первом этаже разместится мэрия, на втором — частные
апартаменты и которое соединит два уже готовых крыла, пока не закончено.
Когда я спускаюсь, меня осеняет блестящая идея забраться на строительные
леса, пока каменщики не вернулись с обеда. Я тут же взлетаю вверх по
лестнице и иду по деревянным перекрытиям — здесь так здорово! Ой, рабочие
возвращаются! Я прячусь за кирпичной стеной, стараясь улучить момент, чтобы
сойти вниз. Они уже на лестнице! А, они меня не выдадут, даже если заметят.
Ведь это Красная Тряпка и Чёрная Тряпка, я их хорошо знаю в лицо.
Рабочие зажгли трубки и разговорились.
— В эту я бы наверняка не втюрился.
— В какую?
— Да в новую учительницу, которая вчера приехала.
— Да, видок у неё не больно счастливый, совсем не такой, как у двух
других.
— Про тех двух не говори, вот они у меня где! По мне, так это тьфу,
прямо как мужик с бабой. Я их каждый Божий день отсюда вижу — и всё одно и
то же: знай лижутся всё время, потом закрывают окно и привет. Да ну их к
лешему! Малышка, правда, симпатичная, ничего не скажешь. А уж учитель-то
этот — ну, который на ней женится! Совсем одурел, видно, раз до такого
дошёл!
Я веселюсь от души, но тут раздаётся звонок, и я едва успеваю спуститься (лестниц-
то несколько); в класс являюсь вся перемазанная раствором и штукатуркой.
Хорошо ещё, дело ограничивается сухой репликой:
Откуда вы явились? Если вы
и впредь будете такой неряхой, вам больше не разрешат перетаскивать вещи
. Я
радуюсь, что каменщики так здраво отозвались об Эме и мадемуазель Сержан.
Читаем вслух. Избранные места. Чёрт! Чтобы как-то развлечься, я раскрываю
под партой номер
Эко де Пари
, который принесла, дабы не заскучать на
уроке, и смакую обалденную
Дурную страсть
Люсьена Мюлфелда, когда
директриса вдруг говорит:
Клодина, теперь вы!
Я не знаю, где они
остановились, но быстро встаю, решив скорее выкинуть какой-нибудь фортель,
чем дать застукать себя с газетой. Я уже думаю перевернуть чернильницу,
разорвать в учебнике страницу, выкрикнуть
Да здравствует анархия!
, но тут
раздаётся стук в дверь... Мадемуазель Лантене встаёт, открывает и отходит в
сторону — появляется Дютертр.
Он, наверно, похоронил всех своих больных, иначе откуда у врача столько
свободного времени? Мадемуазель Сержан спешит к нему, он пожимает ей руку,
поглядывая на малышку Эме, которая, зардевшись, смущённо смеётся. Что бы это
значило? Не такая уж она робкая! Эти люди совсем меня доконали, приходится
постоянно ломать голову: что-то ещё они могут придумать или сделать...
Дютертр заметил меня сразу, ведь я стою столбом; но он лишь улыбается мне
издали, а сам остаётся рядом с учительницами, они вполголоса
переговариваются. Я, как положено, сажусь и смотрю в оба. Вдруг мадемуазель
Сержан, не спуская влюблённых глаз со своего ненаглядного кантонального
уполномоченного, возвышает голос:
— Сами можете убедиться, сударь. Я продолжу урок, а мадемуазель Лантене
вас отведёт. Ту щель, о которой я вам говорила, нельзя не заметить. Она идёт
по стене слева от кровати, сверху вниз. Щель меня беспокоит — дом-то новый,
я спать не могу спокойно.
Эме ничего не говорит, только делает едва заметный протестующий жест, но,
передумав, уводит Дютертра, который перед уходом словно в благодарность
крепко пожимает руку директрисе.
Хорошо, что я вернулась тогда в класс! Вроде пора привыкнуть к их
умопомрачительным манерам и странным нравам, но сейчас я просто потрясена и
теряюсь в догадках. На что она рассчитывает, отправляя этого бабника вместе
с девушкой в свою комнату якобы осматривать щель, которой, я уверена, не
существует в природе.
— Ну как тебе история с трещиной? — тихо шепчу я в ухо Анаис,
которая затягивает потуже пояс и лихорадочно жуёт ластик. Все эти
подозрительные события доставляют ей массу удовольствия. Соблазнённая её
примером, я вынимаю из кармана папиросную бумагу (а ем я только
Нил
) и с
остервенением принимаюсь жевать.
— Старушка, знаешь, я нашла такую сказочную вещь для жевания, —
говорит Анаис.
— Какую? Старые газеты?
— Нет. Грифель от карандаша, с одной стороны красный, с другой — синий,
ну ты видела! Синий конец чуть получше. Я уже пять штук из шкафа стянула.
Так вкусно!
— Дай попробовать. Да ну, не очень. По мне,
Нил
приятнее.
— Ну и дура! Ты ничего не понимаешь!
Пока мы тихо болтаем, мадемуазель Сержан вызывает читать Люс, но сама не
слушает, погружённая в свои мысли. Вдруг меня осеняет! Как бы устроить,
чтобы эту девчонку посадили рядом со мной? Вдруг удастся выведать, что она
знает о сестре... может, она и разговорилась бы... тем более что, когда я
прохожу по классу, она провожает меня любопытным взглядом весёлых ярко-
зелёных глаз, осенённых длинными чёрными ресницами.
Что-то они задерживаются! Разве эта маленькая бесстыдница не собирается
вести у нас географию?
— Надо же, Анаис, два часа.
— Чем ты недовольна? Не придётся отвечать урок, и то хлеб! Ты,
старушка, карту Франции подготовила?
— Не совсем... каналы остались. Да, инспектору сегодня приходить ни к
чему, а то он обнаружит большой непорядок. Погляди-ка, директриса и думать о
нас забыла, так и приклеилась к окну.
Дылда Анаис корчится от смеха.
— Чем, интересно, они там занимаются? Представляю себе, как господин
Дютертр обмеряет щель.
— Думаешь, щель правда такая большая? — простодушно спрашивает
Мари Белом, которая тем временем зарисовывает горные цепи, карябая карту
тупым карандашом.
От такой непосредственности я так и прыскаю со смеху. Не слишком ли громко я
фыркнула? Нет, успокаивает меня дылда Анаис.
— Не волнуйся, она так поглощена своими мыслями, что мы можем
совершенно спокойно устроить здесь пляски.
— Пляски? Спорим, я так и сделаю, — говорю я и осторожно встаю.
— Ставлю два шара, что тебе влетит.
Я тихо снимаю башмаки и становлюсь посреди класса между двумя рядами столов.
Все поднимают головы. Немудрено — заранее объявленная хохма возбуждает
живейший интерес. Поехали! Я откидываю назад волосы — они мне мешают, —
приподнимаю краешек юбки и начинаю польку
стаккато
, пусть безмолвную, но
вызывающую всеобщее восхищение. Мари Белом приходит в такое воодушевление,
что не может сдержать радостного визга, чтоб ей пусто было!
Мадемуазель Сержан вздрагивает и оборачивается, но я успеваю стремглав
броситься на скамью и слышу, как раздосадованная директриса сурово и
презрительно объявляет этой дурёхе:
— Мари Белом, вы напишете мне глагол
смеяться
среднекруглым почерком.
Совершенно недопустимо, чтобы пятнадцатилетние девушки начинали
безобразничать, едва отвернётся учитель.
Бедняжка Мари вот-вот заплачет. Ничего, в другой раз будет умнее! Я тут же
требую у Анаис два шара, и она весьма неохотно мне их отдаёт.
Интересно, чем занимается наша парочка, отправившаяся изучать трещину?
Мадемуазель Сержан по-прежнему глядит в окно; уже полтретьего, дальше так
продолжаться не может. По крайней мере, нужно дать понять директрисе, что
неприлично долгое отсутствие её любимицы не прошло незамеченным. Я
покашливаю, но безрезультатно; я снова покашливаю и, точь-в-точь примерная
ученица вроде сестёр Жобер, благопристойно спрашиваю:
— Мадемуазель, мадемуазель Лантене хотела проверить наши карты. Разве у
нас не будет сегодня географии?
Рыжая бестия резко оборачивается и бросает взгляд на стенные часы. И тут же
хмурится раздражённо и нетерпеливо:
— Мадемуазель Эме сейчас придёт, вы же слышали, что я велела ей пойти в
новое здание. Пока повторите урок, вам это будет только на пользу.
Прекрасно, мы вполне обойдёмся без географии. Ура! Мы предоставлены самим
себе! По классу пробегает шумок оживления. Мы с воодушевлением ломаем
комедию — якобы зубрим урок. Из двух девочек, сидящих за одной партой, одна
должна пересказывать параграф или отвечать на вопросы, а другая — проверять
её по учебнику. Но из двенадцати учениц лишь двойняшки Жобер проделывают это
всерьёз. Остальные обмениваются самыми фантастическими вопросами, сохраняя
при этом надлежащие выражение лица и делая вид, что заняты географией. Дылда
Анаис раскрывает атлас и спрашивает меня:
— Что такое
шлюз
?
Отвечаю тем же тоном:
— Чёрт! Отвяжись от меня со своими каналами Лучше полюбуйся на лицо
мадемуазель, это куда интереснее.
— Как вы думаете, чем сейчас занимается мадемуазель Эме Лантене?
— Развлекается с кантональным уполномоченным, великим знатоком трещин.
— Что называется
трещиной
?
— Трещиной называется щель, которой положено быть на стене, но она
нередко встречается и в других местах — даже в наиболее укромных.
— Кого называют
невестой
?
— Маленькую лицемерную потаскушку, которая дурачит влюблённого в неё
учителя.
— Что бы вы сделали на месте вышеупомянутого учителя?
— Дала бы пинка кантональному уполномоченному и влепила бы пару пощёчин
малышке, которая привела его осматривать трещину.
— А что было бы потом?
— А потом у нас появился бы новый младший учитель и новая помощница
директрисы.
Дылда Анаис то и дело закрывается атласом и хохочет. Но с меня довольно. Я
хочу выйти и постараться увидеть, как Они идут обратно в класс.
Воспользуемся самым тривиальным приёмом.
— Мммзель? Та молчит.
— Мммзель, пжалста, мжно выйти?
— Можно, только не задерживайтесь.
Она отзывается чисто машинально: мысленно она далеко — у себя в комнате
подле пресловутой трещины в стене. Я выскакиваю из класса, бегу в сторону
временных
туалетов (туалеты тоже временные) и замираю у самой дверцы с
ромбовидным отверстием, готовая моментально нырнуть в вонючую будку, если
кто-нибудь появится. Так я жду довольно долго и уже собираюсь в класс, но
тут замечаю Дютертра, который (в полном одиночестве!) выходит из нового
корпуса, с довольным видом натягивая перчатки. Не заглянув к нам, он
направляется прямиком в город. Эме не показывается, но мне всё равно, я
видела достаточно. Поворачиваюсь, чтобы возвратиться в класс, но тут
испуганно шарахаюсь: в двадцати шагах от меня, из-за шестифутовой новой
стены, отделяющей
заведение
для мальчиков (похожее на наше и такое же
временное), показывается голова Армана. Бедняга Дюплесси, бледный и
расстроенный, глядит в сторону новой школы; я вижу его несколько секунд,
потом он со всех ног пускается бегом по дороге в лес. Мне уже не до смеха.
Что же теперь будет? Скорее назад, хватит прохлаждаться.
Класс по-прежнему бурлит. Мари Белом начертила на доске квадрат,
пересечённый двумя диагоналями и двумя прямыми и с увлечением играет в эту
чудесную игру с новенькой — Лантене-младшей. Люс непременно вообразила, что
попала в потрясающую школу. Директриса всё ещё глядит в окно.
Анаис, раскрашивающая карандашами Конте портреты самых мерзких персонажей
истории Франции, встречает меня словами:
Ну, что там?
— Дело серьёзное, старушка! Арман Дюплесси подсматривал за ними через
стенку уборной. Дютертр вернулся в город, а Ришелье умчался как угорелый.
— Кончай врать.
— Говорю тебе, видела своими глазами, честное слово! У меня до сих пор
сердце колотится!
Какое-то время мы молча представляем себе возможную трагедию. Анаис
спрашивает:
— Ты другим расскажешь?
— Нет, иначе эти дуры разболтают по всей округе. Скажу только Мари
Белом.
Я расписываю всё Мари. Та, вылупив глаза, предрекает:
— Добром это не кончится!
Дверь отворяется, мы дружно оборачиваемся. На пороге — оживлённая, чуть
запыхавшаяся Эме. Мадемуазель Сержан устремляется к ней и лишь в последний
момент сдерживается, чтобы не заключить её в объятия. Директриса словно
приходит в себя, тут же отводит потаскушку к окну и засыпает вопросами (а
как же наш урок географии?).
Блудная дщерь довольно равнодушно роняет несколько коротких фраз, которые,
по-видимому, не удовлетворяют любопытства её почтенной начальницы. На
тревожный вопрос мадемуазель Сержан она, покачав головой, с лукавым вздохом
отвечает
нет
; рыжая директриса испускает вздох облегчения. Наша троица
напряжённо следит за происходящим. Я немного тревожусь за маленькую
развратницу и посоветовала бы ей остерегаться Армана, но тогда её грозная
покровительница вообразит, что это я сама и донесла Ришелье о проделках юной
невесты — с помощью анонимных писем, к примеру, — потому я отказываюсь
от этой мысли.
Меня раздражает их перешёптывание. Пора с этим кончать. Вполголоса восклицаю
Эй!
, чтобы привлечь внимание одноклассниц, и мы начинаем гудеть. Сначала
это походит на непрерывное пчелиное жужжание; потом звук нарастает,
становится громче и в конце концов, набрав силу, достигает ушей наших
чокнутых наставниц; они обмениваются тревожными взглядами, и мадемуазель
Сержан переходит в наступление:
— Тише! Если я ещё услышу жужжание, оставлю весь класс до шести часов.
Неужели вы думаете, что мы можем вести занятия как следует, если новая школа
ещё не достроена? Вы большие и должны понимать, что нужно работать самим,
если кому-нибудь из учителей приходится отлучиться по делам. Дайте сюда
атлас. Пусть кто-нибудь попробует ответить урок с ошибками — дам
дополнительное задание на всю неделю!
Всё же неистовая дурнушка-ревнивица держится молодцом — стоило ей повысить
голос, и мы замолкаем. Урок мы отбарабаниваем лихо, ни у кого нет желания
отвлекаться
, ведь над классом витает угроза остаться после занятий и
делать дополнительное задание. Я тем временем размышляю: а вдруг мне не
удастся оказаться свидетелем нового свидания Армана и Эме — вовек себе не
прощу! Пусть лучше меня выгонят, только бы подглядеть (чего бы мне это не
стоило!), чем дело обернётся.
В пять минут пятого в классе раздаётся привычное
Закройте тетради и
постройтесь
, и я вынуждена скрепя сердце убраться вон. Значит, нежданная
трагедия случится не сегодня! Завтра отправлюсь в школу чуть свет, чтобы
ничего не пропустить.
На следующий день, явившись значительно раньше положенного времени, я, чтобы
убить время, завязываю разговор с робкой печальной мадемуазель Гризе,
бледной и боязливой как обычно:
— Вам здесь нравится, мадемуазель?
Прежде чем ответить, она озирается по сторонам.
— Не особенно — я никого не знаю, и мне немного скучно.
— Но коллеги ведут себя с вами любезно?
— Я... я не знаю, нет, правда, не знаю, можно ли счесть их любезными.
Они меня не замечают.
— Как так?
— Да... за столом они почти не обращаются ко мне, а как проверят
тетради, сразу уходят, и я остаюсь с матерью мадемуазель Сержан, которая,
убрав со стола, запирается на кухне.
— А куда они уходят?
— Как куда, в свои комнаты.
Она, наверно, хотела сказать
в свою комнату
. Да, ей не позавидуешь!
Нелегко ей даются её семьдесят пять франков в месяц!
— Мадемуазель, хотите, я принесу вам что-нибудь почихать, тогда вы не
будете так скучать по вечерам.
(Как она обрадовалась! Даже порозовела!)
— Да, пожалуйста. Я буду очень признательна. Как вам кажется,
директриса не рассердится?
— Мадемуазель Сержан? Если вы полагаете, что она узнает, значит,
питаете иллюзии, будто представляете для неё какой-то интерес.
Она улыбается почти доверительно и просит принести
Роман бедного молодого
человека
, ей так хочется его прочитать! Завтра же она получит своего
романтичного Фелье; это одинокое создание вызывает у меня жалость. Я возведу
её в ранг союзницы, но как положиться на такую вялую запуганную женщину?
Ко мне тихонько подходит Люс Лантене, сестра главной любимицы начальства,
довольная и смущённая представившейся возможностью побеседовать со мной.
— Привет, мартышка! Отвечай:
Здравствуйте, ваша светлость!
Ну-ка
давай! Хорошо выспалась?
Я резким движением глажу ей волосы; Люс, судя по всему, это приятно, она
улыбается мне зелёными глазами, совсем как у моей прелестной кошки Фаншетты.
— Да, ваша светлость, выспалась.
— А где ты спишь?
— Наверху.
— С сестрой, конечно?
— Нет, она спит в комнате мадемуазель Сержан.
— Там есть вторая кровать? Ты её видела?
— Нет... да... вернее, это тахта. Кажется, Эме говорила, что она
раскладывается.
— Она сама говорила? Да ты идиотка! Безмозглая тварь! Слова даже такого
нет! Зловонная куча! Отребье!
Люс в страхе убегает, потому что я не только ругаюсь, но и луплю её ремнём
(да нет, не слишком сильно!). Когда она уже на лестнице, я бросаю ей
вдогонку самое ужасное оскорбление:
— Чёртово отродье! Под стать сестрице! Раскладная тахта! Да я готова
стену по кирпичику разобрать! Надо же, она ни о чём не догадывается!
Впрочем, Люс сама кажется довольно порочной — глаза у неё как у русалки. Я
не успеваю перевести дух, когда подходит дылда Анаис и интересуется, что со
мной стряслось.
— Ничего, просто поколотила малышку Люс, надо же ей немного размяться.
— Тут что-нибудь случилось?
— Нет, никто ещё не спускался. Поиграем в шары?
— Во что? Но у меня нет девяти шаров.
— Я прихватила те, что выиграла у тебя. Давай устроим погоню.
Погоня получается очень резвая, шары с шумом сталкиваются. Я долго целюсь,
прежде чем пустить довольно рискованный шар. Но Анаис вдруг говорит:
Глянь-
ка!
Во дворе появляется Рабастан. На удивление рано. Впрочем, прекраснейший
Антонен уже прифрантился и весь сияет — пожалуй, даже чересчур. При виде
меня его лицо озаряется, и он прямиком направляется к нам.
— О мадемуазель Клодина, воодушевление, с каким вы играете, придаёт вашему облику новые краски.
До чего смешон этот увалень! Однако, чтобы позлить дылду Анаис, я гляжу на
него ласково, приосаниваюсь и хлопаю ресницами.
— Сударь, что привело вас к нам в такую рань? Учительницы ещё у себя.
— Не знаю, право, как и сказать... Жених мадемуазель Эме вчера вечером
не обедал с нами. Говорят, его видели в ужасном состоянии. Как бы то ни
было, он ещё не вернулся. Боюсь, не стряслось ли с ним чего, надо
предупредить мадемуазель Лантене о болезни жениха.
Болезни жениха...
Как ловко этот марселец выражается. Ему бы
оповещать о
смертях и несчастных случаях
. Итак, развязка приближается. Ещё вчера я и
сама порывалась предостеречь грешницу Эме, но сейчас вовсе не желаю, чтобы
он её предупреждал. Пусть ей будет хуже! Сегодня я чувствую себя злой и
жажду зрелищ, и потому делаю всё, чтобы удержать Антонена около себя. Нет
ничего проще: достаточно с наивным видом захлопать ресницами и склонить
голову, чтобы волосы свободно спадали вдоль лица. Рабастан мгновенно
заглатывает наживку.
— Сударь, а правда, что вы сочиняете очаровательные стихи? Мне говорили
об этом в городе.
Разумеется, это чистейшая ложь, но я готова выдумать что угодно, лишь бы
помешать ему подняться к учительницам. Он краснеет и, растерявшись от
радостного изумления, лепечет:
— Кто мог вам сказать? Нет, я не заслуживаю... Странно, не помню, чтобы
я кому-нибудь об этом говорил.
— Видите, скромность не препятствует славе (я изъясняюсь в его стиле).
Не сочтите за бестактность, если я попрошу вас...
— Умоляю, мадемуазель, видите, как я смущён... Я мог бы прочесть вам
лишь неумелые любовные... но вполне невинные стихи, — мямлит он. —
Естественно, я никогда бы не осмелился...
— Ой, сударь, кажется, звонок, вам не пора в класс?
Пусть он наконец убирается отсюда! Сейчас спустится Эме, он её предупредит,
та примет меры, и мы ничего не увидим.
— Да... Но ещё рано, это сорванцы-мальчишки дёрнули за цепочку, ни на
секунду нельзя их оставить. А моего напарника всё нет. Так трудно одному за
всем уследить.
Какая непосредственность! Как это он умудряется
следить за всем
, флиртуя
со старшеклассницами!
— Придётся пойти их наказать, мадемуазель. Но мадемуазель Лантене...
— Вы предупредите её в одиннадцать, если ваш коллега к тому в
...Закладка в соц.сетях
