Жанр: Любовные романы
Клодина уходит...
...увствую всё это, но
ничего не стану ей говорить. Мне уже поздно менять привычки...
— А ведь в этом доме совсем недурно, — констатирует Клодина,
оглядываясь по сторонам. — Эта маленькая гостиная даже очень мила.
— Вы так считаете? И спальня тоже, взгляните. Здесь не чувствуешь себя
в гостинице.
— Действительно, нет, скорей это очень милый... как бы вам сказать,
простите за выражение... дом свиданий.
— Да? Я в таких домах никогда не бывала.
— И я тоже, Анни, — смеётся она. — Но мне о них рассказывали.
Это открытие заставляет меня призадуматься:
Дом свиданий...
Какая ирония
судьбы, ведь я никого не жду.
— Выпейте чаю, Клодина.
— Ух, какой он крепкий! Положите хотя бы побольше сахара... Ах, вот и
Тоби! Чудесный Тоби, мой чёрный ангел, квадратная лягушечка, настоящий
мыслитель, сосиска на лапках, пёсик с мордочкой сентиментального убийцы,
дорогой мой, сокровище моё!..
Теперь она стала прежней Клодиной, она опустилась на четвереньки на ковёр,
шляпа её упала, она крепко целует Тоби, а он, готовый вонзить в любого свои
крепкие зубы, околдованный ею, позволяет ей себя тискать...
— Как поживает Фаншетта?
— Хорошо, благодарю. Представьте себе, она родила ещё троих! В общей
сложности в этом году это уже девять. Я напишу господину Пио... К тому же
котята совершенно неинтересные, сероватые, беспородные, сыновья какого-
нибудь угольщика или белильщика... Но что поделаешь, это идёт ей на пользу.
Она, как маленькая девочка, держит чашку обеими руками. Точно так одно
мгновение, всего лишь одно мгновение она держала в саду Маркграфини мою
послушно запрокинутую голову...
— Клодина!
— Что?
Но я уже овладела собой и предпочитаю промолчать:
— Нет, ничего...
— Что
ничего
, Анни?
— Ничего... нового. Если хотите меня о чём-то спросить, спрашивайте.
Её глаза лукавой школьницы меняются, теперь на меня смотрят проницательные и
суровые глаза взрослой женщины.
— Значит, я могу? Могу задать вам любой вопрос?.. Ладно? Ваш муж
вернулся?
Я сижу рядом с ней и, как в исповедальне, опускаю глаза на свои чинно
сложенные ладони.
— Нет.
— Он скоро вернётся?
— Через четыре дня.
— Что же вы решили?
Я тихо признаюсь:
— Ничего, ничего!
— Тогда объясните, что означает весь этот кавардак?
Она подбородком указывает на дорожный сундук, раскиданную в беспорядке
одежду, коробки... Я смущаюсь.
— Так, всякие пустяки на осень.
— Вот как?
Она недоверчиво смотрит на меня... Я не выдерживаю. Пусть она осуждает меня,
но пусть не думает, что я решилась на какой-то недостойный побег, на какое-
то смешное похищение... И я начинаю быстро-быстро говорить, говорю ужасно
бессвязно:
— Понимаете... Марта сказала мне, что Ален и Валентина Шесне...
— Ах, негодяйка!
— Так вот, я приехала в Париж, и я... почти разломала бюро Алена, я
нашла письма.
— Чудесно!
Глаза Клодины сверкают, она нервно комкает платок.
Почувствовав её одобрение, я уже говорю не останавливаясь...
— ...я всё оставила валяться на полу, и письма, и бумаги, всё... Он
найдёт их там, он узнает, что это я... Только больше я не хочу, не хочу,
понимаете, я не настолько люблю его, чтоб по-прежнему оставаться с ним, я
хочу уехать, уехать...
Слёзы душат меня, я тороплюсь, поднимаю голову, чтобы набрать воздуха.
Клодина нежно целует мои руки и спрашивает очень тихо:
— Значит... вы хотите развестись?
Я тупо смотрю на неё:
— Развестись... но зачем?
— Как это, зачем? Нет, она неповторима! Послушайте, ведь вы не хотите
больше жить с ним?
— Конечно, нет. А разве для этого необходим развод?
— Ну а как же! Но это самый верный способ, хотя и не самый быстрый.
Какой вы ещё ребёнок!
Мне не до смеха, я всё больше и больше пугаюсь.
— Поймите же, мне не хотелось бы снова его увидеть! Я же боюсь.
— Сказано очень чётко. Чего вы боитесь?
— Его... что он уведёт меня... что он станет со мной говорить, боюсь
увидеть его... Он может быть очень злым...
Я вся дрожу.
— Бедная девочка! — не глядя на меня, еле слышно шепчет Клодина.
Она глубоко над чем-то задумалась.
— Что вы мне посоветуете, Клодина?
— Это не так просто. Я сама не очень хорошо разбираюсь. Надо бы
спросить у Рено...
— Нет! — кричу я в ужасе. — Никому ни слова!
— Вы очень безрассудны, детка. Послушайте... Вы хотя бы взяли письма
этой дамы? — спрашивает она неожиданно.
— Нет, — признаюсь я, совершенно сбитая с толку. — Но зачем?
Они же не мне принадлежат!
— Тоже мне довод! — И Клодина с презрением пожимает
плечами. — Ах, чёрт, я ничего не могу придумать. А у вас есть деньги?
— Да... Около восьми тысяч франков. Ален оставил мне много денег.
— Я не об этом вас спрашиваю. У вас есть свои деньги, ваши личные
средства?
— Постойте, триста тысяч франков приданого, и потом, три года назад я
получила в наследство после смерти моей бабушки Лажарис пятьдесят тысяч
франков наличными.
— Ну и ладно, с голоду вы не умрёте. Вас не слишком волнует, если
позднее, при разводе, вам придётся взять вину на себя?
В ответ я высокомерно качаю головой:
нет
.
— И меня тоже, — как-то странно говорит Клодина. — Тогда,
дорогая моя девочка... уезжайте.
Я молчу, не шевелясь.
— Моя консультация, мой врачебный совет не вызывают у вас, Анни,
прилива восторга? Оно и понятно. Но я ничего другого не могу найти, мне
больше ничего не приходит в голову.
Я поднимаю на неё полные слёз глаза и молча указываю на свой дорожный
сундук, грубошёрстный костюм, высокие ботинки, плащ — ребяческое снаряжение
великой путешественницы, приобретённое за эти последние дни. Она улыбается,
но её чудесные глаза затуманиваются:
— Вижу, вижу. Я поняла это сразу. Куда уезжает моя дорогая Анни, с
которой я расстаюсь навсегда?
— Не знаю.
— Это действительно так?
— Клянусь вам.
— Прощайте, Анни.
— Прощайте... Клодина...
Прильнув к ней, я умоляю:
— ...скажите мне ещё...
— Что, дорогая?
— Что Ален не причинит мне зла, если догонит...
— Он не догонит вас. Во всяком случае, в ближайшее время. Прежде чем вы
встретитесь с ним, вам придётся повидать весьма неприятных господ со
множеством всяких бумаг, а затем будет развод, всеобщее порицание и
свобода...
— Свобода... (Я говорю очень тихо, как и она.) А что свобода... Это
очень тяжёлое бремя, Клодина? С ней трудно справиться? Или же это огромная
радость, распахнутые дверцы клетки и весь мир будет принадлежать мне?
Тряхнув кудрявой головой, она очень тихо отвечает:
— Нет, Анни, всё это произойдёт не так скоро... А может, и никогда... У
вас долго ещё останутся следы от цепей... А может быть, вы из породы тех
женщин, которым суждено подчиняться? Но, есть нечто худшее. Я боюсь...
— Чего же?
Она смотрит мне прямо в глаза. Я вижу прекрасные глаза Клодины и слёзы,
маленькие слезинки, застывшие на ресницах её золотистых глаз, не пожелавших
озарить меня своим светом...
— Я боюсь Встречи. Ведь вы должны встретить того человека, который пока
ещё не встретился вам на вашем пути. Да, да, — продолжает она, увидев
мой возмущённый жест, — он где-то ждёт вас. Это и справедливо, и
неизбежно. Только, Анни, дорогая моя Анни, сумейте распознать его, не
ошибитесь, ведь на свете у него есть двойники, есть похожие на него
призраки, и даже карикатурно на него похожие, между вами и им стоит немало
таких, через которых надо переступить или которых надо просто отстранить...
— Клодина, а вдруг я состарюсь, так и не встретив его?
Она высоко поднимает красивую руку:
— Не теряйте надежды. Значит, он ждёт вас по ту сторону жизни.
Я молчу, я преклоняюсь перед её безграничной верой в единственную большую
любовь, а также горжусь, что я одна из немногих знаю настоящую Клодину,
восторженную и непокорную, словно юная жрица.
Как и в Байрете, я готова во всём, не задумываясь, хорошо это или плохо,
повиноваться ей. Она смотрит на меня, и я ищу в её глазах тот хищный блеск,
который ослепил меня в саду Маркграфини...
— Да, ждите, Анни. Может на свете и нет человека, который был бы
достоин... этого.
Она ласково слегка касается моих плеч, и я прижимаюсь к ней, она читает по
моему лицу, что я готова отдать ей всю себя, что я бесконечно одинока,
читает готовые сорваться с моих уст слова... Она быстро зажимает мне рот
тёплой ладонью, затем подносит её к своим губам и целует её.
— Прощайте, Анни.
— Клодина, ещё одну минуту, одну только минуту! Я хотела бы... я хотела
бы, чтоб вы любили меня издали, ведь вы могли меня полюбить, раз я уезжаю, а
вы остаётесь!
— Я не остаюсь, Анни. Меня уже нет. Разве вы не чувствуете этого? Я уже
всё бросила... кроме Рено... ради Рено. Подруги предают, книги обманывают.
Париж не увидит больше Клодину, она будет стареть вместе со своим другом в
окружении своих родственников— деревьев... Он состарится раньше меня, но
уединение способно совершать чудеса, и, кто знает, может, мне удастся отдать
ему часть своей жизни и продлить его жизнь...
Она отворяет дверь, сейчас я потеряю своего единственного верного друга...
Каким жестом, какими словами могла бы я её удержать?.. Но белая дверь уже
скрыла от меня её стройную фигурку, я слышу лёгкий шелест платья и лёгкие,
заглушенные ковром удаляющиеся шаги, такое же шуршание недавно
предшествовало её появлению... Клодина уходит!
Я только что прочитала телеграмму Алена. Через тридцать шесть часов он будет
здесь, а я... Сегодня вечером я уеду скорым поездом
Париж—Карлсбад
, тем
самым поездом, который вёз нас когда-то в Байрет. А куда я поеду оттуда... я
сама пока не решила. Ален не говорит по-немецки, это ещё одно небольшое
препятствие на его пути.
Я много размышляла последние два дня, у меня голова устала от дум. Моя
служанка будет поражена не меньше мужа. С собой я беру лишь двух маленьких
друзей: собачку Тоби и револьвер Тоби. Так что я буду под хорошей охраной. Я
твёрдо решила уехать, я не стану заметать следы, но и не собираюсь, как мальчик-с-
пальчик, помечать свой путь белыми камешками... Это не безрассудный побег
или неожиданное бегство; узы, связывающие нас, подтачивались уже давно, а за
последние четыре месяца они ещё больше истончились и не выдержали. Что нужно
было для этого? Всего-навсего, чтоб рассеянный тюремщик ненадолго удалился и
узнику представился тогда весь ужас его темницы, а в дверную щель пробился
солнечный свет.
Будущее моё неясно. Так даже лучше, я не хочу, чтоб меня мучили
предчувствия, Клодина и так слишком напутала меня! Я хочу верить, хотя и
боюсь, что есть на свете далёкие страны, где всё будет ново для меня, что
есть города, одно название которых влечёт к себе, что есть небеса, под
которыми в вас может вселиться другая душа... Неужели на всей огромной земле
не найдётся некое подобие рая для такого маленького создания, как я?
Я стою перед зеркалом в своём рыжем костюме и прощаюсь со своим отражением,
со здешней Анни. Прощай, Анни! Ты слаба и нерешительна, но я всё же люблю
тебя. Увы, мне больше некого любить, кроме тебя.
Я заранее принимаю всё, что случится со мной. С лёгкой грустью, без всяких
иллюзий смотрю я в будущее. Меня ждёт новая жизнь. Я стану одинокой
путешественницей, той, которая в течение недели вызывает любопытство в
гостиницах за общим столом, в которую во время каникул влюбляется безусый
школьник или страдающий артритом старик на водах... Обедает она всегда одна,
её бледность злые языки объясняют сердечной драмой... Она всегда в чёрном
или тёмно-синем, её печальный и неприступный вид оскорбляет и отталкивает
случайно повстречавшихся на её пути соотечественников... Она та, за которой
неотступно следуют мужчины, потому что она хороша собой и одинока, а может,
и потому, что у неё на руках поблёскивают крупные дорогие жемчужины... Она
та, кого ночью убивают в её номере, в постели, чьё окровавленное,
изуродованное тело обнаруживают на рассвете... Нет, Клодина, меня ничто не
путает. Ведь это и есть сама жизнь, бесконечно текущее время, и на каждом
новом повороте пути я буду ждать обещанное чудо, ради которого я покидаю
привычный мир.
Закладка в соц.сетях
