Жанр: Любовные романы
Клодина уходит...
...я и гладенькая, как змейка. На кого я сейчас похожа? Блузка
расстёгнута, юбка высоко задралась, обнажив мои смуглые ноги в домашних
туфлях... В зеленоватом зеркале я вижу своё отражение, одежда в беспорядке,
губы побледнели, прозрачные ледяные глаза окаймлены бледно-лиловыми
тенями... Но всё же... Кто разговаривает в комнате Марты?
Бесконечное перешёптывание, прерываемое время от времени резкими взрывами
смеха или восклицаниями моей золовки... Действительно, очень странно!
И вдруг крик!.. Мужской голос произносит ругательство, затем раздаётся
возмущённый голос Марты:
Ты что, не мог подложить ногу?
Потрясённая, я дрожащими руками опускаю юбку, словно меня кто-то застал
врасплох. Неловкими, плохо повинующимися пальцами я раз десять пытаюсь
воткнуть в волосы бесполезный гребень... Ну кто, кто же находится там за
стеной? Ведь Марта всегда говорит мужу
вы
.
Теперь всё стихло. Что делать? А вдруг этот человек угрожает Марте? Ах, уж
лучше бы... уж лучше бы он ей угрожал, лучше бы это был вор, бродяга с ножом
в руке, потому что я догадываюсь, что там, за закрытой дверью, происходит
нечто более отвратительные, нежели простое преступление. Я хочу видеть, я
хочу знать...
Я берусь за дверную ручку и с силой распахиваю дверь, заслонив лицо рукой, словно опасаюсь удара...
Я вижу, хотя даже не всё понимаю, молочно-белую спину Марты, её круглые
оголённые плечи. Она, она... сидит на коленях у Можи, красного как рак Можи,
развалившегося в кресле, он, кажется, в костюме. Марта вскрикивает,
соскакивает на пол, и я вижу, в каком беспорядке находится костюм этого
отвратительного субъекта.
Она останавливается прямо передо мной; в своих широких батистовых панталонах
и нижней юбке, с копной ярко-рыжих волос, которая вот-вот рассыплется, она
напоминает растрёпанную женщину-клоуна во время великопостного карнавала.
Но какой это трагический клоун, она бледнее смерти, зрачки расширены, глаза
мечут молнии!.. А я стою, не в силах произнести ни слова.
И тут раздаётся голос Можи, отвратительный, издевательский голос.
— Послушай, Марта, девчонка на нас достаточно налюбовалась, мы могли бы
продолжить наш маленький праздник... Чем мы рискуем?
Кивком головы она указывает ему на дверь, потом направляется ко мне и так
грубо вталкивает меня в комнату, что я чуть не падаю.
— Что ты здесь делаешь? Ты следила за мной?
— Конечно нет!
— Ты лжёшь!
Я выпрямляюсь и наконец осмеливаюсь поднять на неё глаза.
— Нет, я не лгу. У меня разыгралась мигрень, и я вернулась домой, я
заплатила капельдинеру, чтоб он выпустил меня, и...
Марта, не разжимая губ, смеётся, кажется, на неё напала икота.
— Ах, ты тоже пользуешься этим способом, суёшь марку капельдинеру? Ты
уже созрела для последнего шага. Алену следует держать ухо востро... Я
допускаю, что у тебя мигрень. Но какого дьявола ты явилась ко мне?
Какой смелой может быть женщина! Марта вновь окунулась в свою стихию, к ней
вернулась удаль воительницы с баррикад. Бледная, как полотно, с горящими
глазами, подбоченившись, она могла бы бросить вызов целому войску.
— Что же ты молчишь? Чего же ты ждёшь, почему ты не бежишь рассказать
Леону что я наставила ему рога?
Я краснею и от самих её слов, и от того, что она могла предположить
подобное.
— Я никуда не пойду. Марта. И ты это прекрасно знаешь.
Она с минуту высокомерно смотрит на меня.
— Что это, великодушие? Нет. Меня не проведёшь. Скорее уловка, чтоб
держать меня в руках до конца моих дней, ведь я права?.. Не надейся. Лучше я
сама расскажу всю правду этому идиоту.
Я останавливаю её усталым жестом:
— Ничего ты не понимаешь. Меня... шокирует не столько сам... этот факт,
а субъект, которого ты выбрала... Ой, Марта, этот человек...
Оскорблённая, Марта кусает губы. Потом она с горечью, грустно пожимает
плечами.
— Ну конечно. Ты же из тех дурочек, для которых адюльтер — ведь тебе
нравится это красивое слово? — это цветы, пылкая страсть, оба любовника
необыкновенно красивы и способны забыть обо всём на свете... Моя бедная
девочка, желаю тебе сохранить свои иллюзии! А у меня свои заботы и свои
вкусы. У этого типа, как ты его называешь, имеется, кроме прочих его
достоинств, туго набитый бумажник, распутный склад ума, который меня вполне
устраивает, и достаточно такта, чтоб не ревновать. От него пахнет как в
баре? Не спорю, а от Леона пахнет холодной телятиной, и это куда хуже.
И вдруг, как бы в полном изнеможении, она опускается на стул.
— Не все на свете, дорогая моя, удостоились счастья спать с Аленом. Это
удовольствие выпало на долю очень немногих женщин, которым, по правде
сказать, я не слишком завидую. — Что ещё собирается она мне сказать?
Она смотрит на меня с недоброй усмешкой и добавляет: — К тому же я не хочу
дурно о нём говорить, но он, мой очаровательный братец, надо думать, очень
скучный любовник.
Тук-тук, всё в порядке... И до свидания, дорогая
сударыня
. Разве я не права?
С глазами, полными слёз, я отворачиваюсь. Марта быстро застёгивает платье,
надевает шляпку и продолжает говорить сухо и лихорадочно:
— ...А потому я просто не понимаю, как могла Валентина Шесне так долго
быть без ума от Алена, уж кто-кто, а она знает толк в мужчинах....
Именно это имя я и ожидала услышать. Но и я могу быть смелой, на свой лад.
Не сделав ни одного движения, я жду конца.
Моя золовка натягивает перчатки, хватает зонтик и открывает дверь:
— Полтора года, моя дорогая, целых полтора года переписки и регулярных
свиданий. Два раза в неделю, как по расписанию.
С равнодушным видом я похолодевшей рукой глажу свою маленькую собачку. Марта
опускает на лицо вуалетку своей украшенной розами шляпы, слизывает с губ
излишек помады и внимательно в зеркале следит за мной. Ну нет! Она ничего не
увидит!
— И давно это кончилось. Марта? Я слышала всякие разговоры, но ничего
определённого.
— Давно ли? Да, довольно давно. Говорят, они расстались в прошлое
Рождество... Скоро будет восемь месяцев, это уже старая история. Прощай, моя
великодушная подруга!
Марта хлопает дверью. Наверняка думает:
Я нанесла ей ответный удар!
Прекрасный удар! Пусть теперь говорит всё, что ей вздумается. Я уже заранее
отомстила ей
. Она думала, что убивает человека, а удар попал в пустую
одежду.
Я совершенно подавлена, разбита, я сгораю от стыда, меня унижает то, что я
видела, я не знаю, на что мне решиться, всё путается у меня в голове, я
бесконечно устала. Одно я знаю наверняка: всякий раз, когда я буду видеть
Марту, у меня перед глазами рядом с её дерзкой грациозной фигуркой будет
возникать отвратительное багрово-синее лицо этого ужасного человека в
помятом костюме... Так вот что такое адюльтер — неужели то, чем они
занимались, называется любовью? Однообразные и скупые ласки Алена лучше, чем
то, что я видела... и если бы я должна была выбирать... Но я не хочу
выбирать.
И я не хочу также больше здесь оставаться. Пусть я не услышу
Тристана
, не
увижу больше Клодину... Прощайте, вечно ускользающая от меня Клодина! Ведь
после тех бурных минут, когда Клодина почти догадалась, что так мучит меня,
после тех полных смятения минут, когда я готова была её полюбить, Клодина
упорно избегает разговоров наедине и лишь издали улыбается мне, как
улыбаются, навсегда расставаясь с любимым краем.
Ничего не поделаешь, поищем другой путь! Лето уже на исходе. В первый раз
мне приходит в голову мысль, что недалёк тот день, когда Ален пустится в
обратный путь: я совсем по-детски представляю себе, как он поднимается на
корабль с тяжёлыми мешками червонного золота, такого же красного, как его
волосы.
Мне вспоминается одно место из последнего его письма:
Я заметил, дорогая
Анни, что многие женщины здесь по своему типу похожи на вас. У наиболее
приятных из них такие же тяжёлые и длинные чёрные косы, как у вас, такие же
красивые густые ресницы, гладкие смуглые лица, они так же любят праздность и
бесплодные мечтания. Здешний климат объясняет и извиняет эти их склонности.
Кто знает, живи мы тут, многое бы в наших отношениях сложилось иначе...
Как! Неужели и этот трезвый и положительный человек чем-то озабочен? Может,
у него явилось смутное стремление исправить, улучшить наш... наш
распорядок
времени
? Нет, нет, довольно с меня перемен, неожиданностей, разочарований!
Я бесконечно устала, даже не успев начать жизнь сначала. Тихий чистенький
уголок, совершенно незнакомые люди — вот и всё, что мне сейчас надо!
Я с трудом поднимаюсь и отправляюсь на розыски своей горничной... Она на
кухне, в окружении четырёх маленьких Майдер, своим мощным баритоном поёт:
— Леони, надо уложить мои вещи, я сейчас уезжаю.
Она молча, в изумлении, следует за мной. Маленькие Майдер так никогда и не
узнают конца этого французского вальса...
С недовольным видом она наклоняется над моим дорожным сундуком.
— А чемоданы госпожи Леон я тоже должна уложить?
— Нет, нет, я уезжаю одна, с вами и с Тоби. — И добавляю смущённо:
— Я получила телеграмму...
По спине Леони нетрудно догадаться, что она не верит ни единому моему слову.
— Вы сразу же, как только всё будет готово, отправитесь с вещами на
вокзал. А я туда приеду вместе с Тоби.
Лишь бы они не успели вернуться! Я то и дело смотрю на часы. Какое же
счастье, что эти спектакли длятся так долго! Это и позволяет мне убежать.
Я плачу по счёту, даже не взглянув на него, и оставляю столь щедрые чаевые
(я не знаю здешних порядков), что четверо маленьких Майдер в фартучках на
бретельках начинают прыгать от радости. Здесь, во Франконии, не очень
задирают носы.
Наконец мы с Тоби остались одни, на нём кожаный ошейник и дорожная меховая
попонка. Он поворачивает ко мне свою чёрную мордочку, следит за каждым моим
движением, он всё понимает и терпеливо ждёт, когда я надену на него стальной
поводок, валяющийся на ковре. В моём распоряжении ещё четверть часа. Быстро
пишу несколько слов Марте и вкладываю записку в конверт:
Уезжаю в Париж. Можешь объяснить Леону мой отъезд, как пожелаешь
.
У меня сжимается сердце при мысли, что я совсем одна на всём белом свете...
Как бы мне хотелось оставить на прощание более сердечное письмо, чем эта
записка Марте... Но кому?.. Кажется, нашла.
Дорогая Клодина! Непредвиденные обстоятельства вынуждают меня срочно покинуть
Байрет. Этот поспешный отъезд очень мучителен для меня. Только не думайте,
что с Аленом, Мартой или со мной случилось какое-то несчастье. Я уезжаю,
потому что всё здесь угнетает меня; Байрет не так уж далёк от Арьежа, а
Арьеж не так уж далёк от Парижа, куда я теперь возвращаюсь. Вы помогли мне осознать, что жизнь без большой любви бесцветна и
тосклива. Я не знаю ещё, какое лекарство мне сможет помочь; я уезжаю, чтоб
изменить свою жизнь и ждать. Быть может, вы, вы, в которой столько веры и нежности, смогли бы
удержать меня. Но после сада Маркграфини вы не хотите этого. Вы, вероятно,
правы. Огонь, которым вы на мгновение озарили меня, вам нужно, конечно,
целиком сохранить для Рено. И всё-таки напишите мне, напишите хотя бы одно письмо. Поддержите меня, скажите, даже если это неправда, что духовная моя
нищета не совсем безнадёжна... Потому что я думаю о возвращении Алена с таким смутным страхом,
что сама не понимаю, на что надеюсь. Прощайте, посоветуйте, как мне быть. Позвольте мне хоть мысленно
на мгновение прижаться головой к вашему плечу, как в саду
Маркграфини. Анни. Одиннадцать часов. Вот и Париж. Унылый и душный Париж конца лета. Я голодна,
совершенно разбита, мне кажется, я вернулась с другого конца света, у меня
одно только желание: лечь прямо здесь, на платформе, и уснуть. Предоставив
Леони воевать с таможенниками, я нанимаю фиакр и удираю домой.
Экипаж останавливается у подъезда, на пороге тут же появляется привратник в
жилете, без ливреи, и его жена, моя кухарка, щёки её в красных прожилках
покрываются красными и белыми пятнами. Рассеянным взглядом я читаю на их
угодливых лицах удивление, смущение, оскорблённое достоинство хорошо
вышколенных слуг, с которыми обошлись не совсем корректно.
— Это вы, сударыня!.. Но мы не получили телеграммы.
— Я её просто не посылала...
— А-а! Я так и думал... А господин Самзен разве не приехал вместе с
сударыней?
— Как видите, нет. Приготовьте мне что-нибудь на обед поскорее — всё
равно что: яйца, отбивную... Леони сейчас приедет с вещами.
Я медленно поднимаюсь по ступенькам лестницы, а за мной следует поспешно
натянувший свою зелёную ливрею с потускневшими пуговицами привратник... Я
смотрю, как посторонняя, на этот маленький особняк, который захотел купить
Ален... Я была против. Но моего мнения не спросили... Я полагаю, что хорошая
квартира менее банальна и гораздо удобнее, чем небольшой особняк, да и
стоила бы не так дорого...
Впрочем, какое теперь это имеет значение? Мне здесь всё безразлично, будто я
тут остановилась проездом. На белой двери в мою спальню видны следы грязных
пальцев. Электрическая лампа в коридоре треснула. По старой памяти я готова
уже приказать заменить, вымыть... Потом, передумав, отворачиваюсь. Лишь
когда я оказываюсь в своей жёлто-белой комнате, ко мне возвращаются кротость
и малодушие и нервное напряжение немного спадает... За этим лакированным
письменным столиком — на нём не так видна пыль — я написала первые строчки в
своей тетради... На этой большой плоской кровати, где от моего худенького
тела остался еле заметный след, я мучилась приступами мигрени, познала и
страх, и смирение, и краткое подобие любви, и неудовлетворённую страсть...
Чем же я буду жить теперь, когда в прошлое ушли страх, смирение и даже
краткое подобие любви? Странно, как могло случиться, что столь слабое
существо, как я, всегда нуждающееся в моральной и физической поддержке,
неожиданно вдруг лишилось её и не погибло сразу подобно вьюнку, оставшемуся
без опоры. Возможно, смерть не приходит... так скоро... Машинально я подхожу
к висящему над камином зеркалу.
Я бы нисколько не удивилась, если бы в зеркале появилась измученная и
ослабевшая Анни с ещё более узкими и бессильно опущенными плечами, чем до
отъезда в Арьеж... Мой вид поражает меня, и я облокачиваюсь о доску камина,
чтоб внимательнее рассмотреть себя.
Моё узкое и смуглое лицо чётко обрамляют тёмные, свалявшиеся за ночь,
проведённую в поезде, волосы. Однако не только усталая складка в уголках рта
изменила линию губ: губы стали твёрже, не такие молящие, как прежде... Глаза
смотрят прямо и не прячутся поминутно под веером шелковистых ресниц.
Цветы
дикого цикория
, мои удивительно светлые глаза, единственное, что во мне
есть действительно красивого, — увидев вас теперь в зеркале, я всегда
буду вспоминать Клодину. Из желания подразнить меня она не раз говорила:
Они у вас такие прозрачные Анни, что сквозь них всё видно
. Это правда,
увы! Прозрачные, как стекло пустого флакона. Умилённая воспоминаниями, чуть
опьянённая новым своим видом, я наклоняю голову и прикасаюсь губами к своей
руке.
— Надо ли мне распаковывать вещи, сударыня?
Запыхавшаяся Леони враждебно осматривает мою спальню — она требует
основательной уборки...
— Ещё не знаю, Леони... Я жду письма... Выньте пока лишь шёлковые
платья и нижние юбки, остальное может подождать.
— Слушаюсь, сударыня. Вот как раз вам письмо, привратник собирался
переслать его в Германию.
Я резко протягиваю руку и беру это письмо, которого я никак не ждала. Чтобы
прочесть его вдали от посторонних глаз, я ухожу в кабинет Алена и сама
открываю там ставни.
Дорогая Анни! Ваш муж, пишущий вам это письмо, совершенно измучен. Но не
волнуйтесь, я сказал лишь измучен
, но это не значит, что болен. Пришлось
немало повоевать; я уже писал вам, как трудно было превратить быков в
деньги, подробности я расскажу вам при встрече. Мне приятно сознавать, что я
с честью справился со столь трудной задачей и смогу привезти домой солидную
сумму. Вы будете признательны мне, Анни, за то, что я отправился в это
путешествие, оно позволит нам поставить дом на более широкую ногу, и я смогу
подарить вам такие же великолепные соболя, как у госпожи... вы уже
догадались, кого я имею в виду?.. Моя сестра называет её весьма фамильярно:
Эта Шесне
. Солнце в этот час нещадно палит, и я пользуюсь этим, чтоб привести
в порядок свою корреспонденцию. Во дворе дома сидит молодая девушка, она что-
то шьёт, а может, делает вид, что шьёт. Действительно, существует довольно
странное сходство — я уже не раз обращал на это внимание — между этой
неподвижной девушкой с тяжёлым узлом волос на затылке, которая склонилась
над своей работой, и вами, Анни. Только у неё ещё красный цветок в волосах,
а на плечах — маленькая жёлтая шаль. Как бы то ни было, это занимает меня, и
я в мыслях своих обращаюсь к вам и думаю о своём возвращении, теперь это уже
вопрос не месяцев, а дней... Вопрос дней! А ведь правда, он уже давно... Вопрос дней! А я почти поверила,
что он не вернётся. Он вернётся, он покинет эту далёкую страну, смуглую
черноволосую девушку, так похожую на меня, которую он, быть может, в
грозовые ночи называет Анни... Он вернётся, а я ещё не решила свою судьбу,
не набралась мужества, чтоб вступить в борьбу с собой и с ним!
Не подобрав упавшее на пол письмо, я в задумчивости смотрю по сторонам. Его
кабинет, служащий также курительной, не несёт на себе отпечатка хозяина. Всё
убрано, ничто не радует глаз. От ковра, который сняли на лето, на стене
остался большой белый квадрат. Я плохо здесь себя чувствую, я не останусь в
Париже.
— Леони!
И тут же, держа по юбке в каждой руке, на пороге появляется мой славный
жандарм.
— Леони, я хочу завтра же уехать в Казамену.
— В Казамену? Ну уж нет!
— Как это, нет?
— Сударыня ещё не написала садовнице, дом заперт, не убран, провизия не
куплена. И потом, у меня здесь много дел, надо верных два дня, чтоб всё
привести в порядок, подшивка на юбках обтрепалась, а белое батистовое платье
надо отдать в чистку, в Германии мы не нашли красильщика, на нижней юбке
надо заменить кружева, и потом...
Я затыкаю уши: речь Леони всегда производит на меня подобный эффект.
— Хватит, довольно! Даю вам на всё это два дня. Только вы напишите сами
садовнице, что... (я минуту колеблюсь), что со мной поедете только вы.
Готовить нам будет она сама.
— Слушаюсь, сударыня...
Леони выходит, преисполненная чувства собственного достоинства.
Я, видимо, снова задела её самолюбие. Как осторожно следует обращаться с
теми, кто вам служит! Все слуги, перебывавшие в этом доме, были на удивление
впечатлительны, ворчливы и болезненно чувствительны к мельчайшим оттенкам
недовольства, высказанного в их адрес, своё же отношение они выражали в
отсутствие Алена, не стесняясь, всем своим видом.
Завтра я уезжаю. Откладывать дальше нельзя. Терпение моё на исходе. Я не в
силах больше находиться в этих комнатах, свидетельницах нашей супружеской
жизни, даже в нашей гостиной в стиле Людовика XV, где по пятницам я покорно,
со страхом ждала звонка первой посетительницы. Я преувеличиваю. В те времена
— мне кажется, это было очень давно — во мне было больше покорности, чем
страха, и я была почти счастлива, по-своему счастлива, бесцветным и робким
счастьем. Но стала ли завиднее моя участь теперь, когда я, в полной
растерянности, хоть я и сделалась более упрямой, готова покинуть свой дом?
Это слишком трудный вопрос, а у меня голова устала от всех этих мыслей.
В этом небольшом особняке, узком и высоком, похожем на башню, не останется
ничего, что могло бы напомнить обо мне. Ален не пожелал, чтоб мы перевезли
сюда мебель бабушки Лажарис, и она осталась в Казамене. Несколько книг, два
или три портрета Анни... Всё остальное принадлежит моему мужу. Года три
назад я подарила ему это маленькое английское бюро, и он соблаговолил
поставить его у себя в кабинете. Я бесцеремонно берусь за медную ручку
ящика, он не поддаётся. Ну ещё бы, человек, любящий порядок, отправляясь в
дальнее путешествие, закрывает ящики стола на ключ. Присмотревшись
повнимательнее, я обнаруживаю своеобразную печать — тоненькую, чуть видимую
пергаментную полоску, которой заклеены края ящика... Чёрт возьми! Мой муж не
слишком доверяет слугам. Но только ли своего камердинера имел он в виду,
принимая так хорошо скрытую от посторонних глаз меру предосторожности...
Внезапно перед глазами у меня возникает полное злобы и яда лицо Марты:
полтора года переписки и регулярных свиданий...
Я была бы не прочь познакомиться со стилем Валентины Шесне. Нет, клянусь,
меня не душит слепая ревность, и действую я не как в лихорадке... Просто я
дошла до такого состояния, когда всякая щепетильность представляется
ненужной роскошью.
...Пробую один за другим маленькие ключики из имеющейся у меня связки, но
английский замок не поддаётся. Мне не хотелось бы прибегать к чужой помощи.
Я пытаюсь что-нибудь отыскать... Так, хорошо отполированная железная линейка
на письменном столе... Да, её можно было бы использовать в качестве рычага,
засунув её под ящик... Как это трудно! Мне жарко, я сломала ноготь на
большом пальце, ухоженный розовый ноготок на моей смуглой руке... Ох, какой
ужасный треск! А вдруг, решив, что произошёл несчастный случай, сюда войдут
слуги! Я испуганно прислушиваюсь. Взломщики, должно быть, нередко умирают от
разрыва сердца...
Ящик из светлого ясеня треснул. Ещё немного усилий, и вот уже треснувшая
стенка изящного столика оказывается на ковре, а вслед за ней на меня
обрушивается целая лавина бумаг.
Я стою в нерешительности, словно маленькая девочка, опрокинувшая бонбоньерку
с драже! С чего начать? Ба! Это не должно занять много времени: на каждой
маленькой пачке, аккуратно стянутой резинкой, имеется надпись.
Вот
Оплаченные счета
, а вот
Документы на право собственности
, а это
Документы, связанные с земельными процессами
(о каких землях идёт речь?),
теперь
Расписки Марты
(вот оно что!),
Письма Марты
,
Письма Анни
(всего
три письма),
Письма Андре
(кто эта Андре?). Письма... Письма... Письма...
А вот наконец и
Письма Вален
...
Я встаю и тихонько запираю дверь на ключ, затем опускаюсь на ковёр и
вываливаю себе на колени довольно толстую пачку писем.
Мой любимый рыжик...
,
Мой беленький...
(и она тоже),
Милый друг...
,
Сударь...
,
Противный мальчишка...
,
Бессовестный изменник...
,
Мой
красный медный кофейник...
. Обращения, надо сказать, куда более
разнообразны, чем содержание писем. Идиллия, однако, полная. Можно
хронологически проследить за их связью, начиная с коротенькой записки,
посланной пневматической почтой:
Я совершила ошибку, отдавшись Вам так
скоро...
, и кончая:
Я сделаю всё, чтоб вновь заполучить тебя, я готова
даже прийти за тобой к "твоей маленькой чёрной гусыне...
На полях или на
оборотной стороне всех этих посланий твёрдым почерком Алена помечено:
Получил... Ответил такого-то... Пневматической почтой
. Уже по одному этому
можно узнать Алена... Ах, она может сколько угодно называть его любимым
рыжиком, белым котиком... или чайником... или кофейником... или не знаю как
там ещё, — он всегда остаётся самим собой!
Но что мне делать со всем этим теперь? Отправить письма бандеролью Алену,
написав адрес своей рукой? Так всегда поступают в романах. Но тогда он,
верно, подумает, что я всё ещё его люблю, что я ревную. Нет. Я оставлю все
эти письма на полу, возле его взломанного бюро, вместе с линейкой и моей
связкой ключей. Подобный беспорядок радует глаз в этой лишённой души
комнате. Возьмём с собой письма Анни... Ну вот и всё... Какое будет
выражение лица у Алена, когда он вернётся!
На подносе рядом с моей утренней чашкой какао лежит голубой конверт. Скорее
по круглому и уверенному почерку, чем по баварской марке, я догадалась, что
это ответ Клодины. Она не стала медлить с ответом, значит, ей жаль меня...
Её почерк похож на неё: чувственный, быстрый, ясный, с коротенькими изящными
завитушками и деспотическим нажимом на поперечной линии заглавной буквы
Т
...
Моя кроткая Анни!
Итак, я долго-долго не увижу Ваших несравненных глаз, которые Вы
так часто прячете за ресницами, словно цветущий сад за решёткой, ведь мне
почему-то кажется, что Вы отправляетесь в далёкое путешествие... Но почему
Вам пришла в голову мысль просить меня указать Вам путь? Ведь я не Агентство
Кука и не Поль Бурже. Впрочем, поговорим об этом чуть позже, сперва я хочу
рассказать Вам о самом главном, хотя оно так же банально, как сообщения в
отделе происшествий.
На следующи...
Закладка в соц.сетях
