Жанр: Любовные романы
Клодина уходит...
... — Да, — весело бросает Марта, — с такими гостями, как вы,
нетрудно и разориться, в вас переселилась душа госпожи Беле.
— Нет, всего лишь желудок — единственное, что было в ней
хорошего, — отвечает Клодина.
— Будьте осторожнее, дорогая, — ехидно произносит госпожа
Шесне, — вы располнеете при подобном режиме. На одном из последних
вечеров мне показалось, что ваши руки обретают приятную, но опасную
округлость.
— Гм, — тут же парирует Клодина с набитым ртом, — я искренне
желаю, чтоб ваши ноги обладали округлостью моих рук. Поверьте, это бы многих
обрадовало.
Госпожа Шесне, которую огорчает её худоба, с трудом проглатывает эту пилюлю,
у неё так вздуваются при этом жилы на шее, что я опасаюсь небольшого
скандала. Но она, лишь смерив бешено-злобным взглядом коротко подстриженную
нахалку, молча встаёт. Я также делаю движение, готовясь уйти, но тут же
вновь опускаюсь на стул, чтоб не выйти от Марты вместе с этой бесцветной
гадюкой.
Клодина мужественно принимается за тарелку с пирожными и протягивает её мне
(если бы Ален нас увидел!..). Я беру одно пирожное и, наклонившись к
Клодине, шепчу:
— Теперь она станет рассказывать про вас всякие ужасы, эта госпожа
Шесне!
— И на здоровье! Её фантазия уже истощилась. Пожалуй, она не обвиняла
меня только в детоубийстве, да и то я в этом не совсем уверена.
— Она вас не любит? — спрашиваю я робко.
— Нет, наоборот, любит, но упорно скрывает.
— А вам всё равно?
— Да, чёрт побери!
— Почему?
Клодина смотрит на меня своими прекрасными глазами.
— Почему? Право, не знаю. Потому что...
К нам подходит Рено, и она не заканчивает фразы. Улыбаясь, он незаметно
указывает ей на дверь. Она молча встаёт, гибкая, как кошечка. Я так и не
узнаю, почему ей всё равно.
Однако мне показалось, что тот любящий взгляд, который она бросила на Рено,
и был ответом...
Мне тоже пора. Я стою среди этих господ и едва держусь на ногах от смущения.
Клодина замечает моё состояние и спешит мне на выручку. Она возвращается, её
нервная рука завладевает моей и не выпускает её, пока я прощаюсь с Мартой.
— У тебя ещё нет известий от Алена?
— Нет, пока ничего. Может, дома меня ждёт телеграмма.
— От души желаю тебе этого. До свидания, Анни.
— Где вы проводите лето? — спрашивает меня Клодина.
— В Арьеже, с Мартой и Леоном.
— Ну, если с Мартой!.. Ален может путешествовать спокойно.
— Неужели вы полагаете, что без Марты...
Я чувствую, как краска заливает моё лицо. Клодина пожимает плечами и,
направляясь к мужу, который спокойно ждёт её у двери, отвечает мне на ходу:
— О нет, он слишком хорошо вас выдрессировал.
Записка, которую я получила от Марты по пневматической почте, ставит меня, в
затруднительное положение:
Никак не смогу заехать за тобой, чтобы вместе
отправиться на примерку к Тейлору. Жду тебя в четыре часа у Клодины
.
Даже неприличная картинка не смутила бы меня так, как этот голубой листок. У
Клодины! Марте легко говорить! Но у меня в
Распорядке
сказано... Впрочем,
чего там только нет?
Должна ли я рассматривать встречу с Мартой как официальный визит к Рено-
Клодине? Конечно, нет... а впрочем, да... Я не знаю, как быть. Я волнуюсь,
пытаюсь схитрить, боюсь рассердить свою золовку, не смею ослушаться Алена,
опасаюсь укоров собственной совести; но моя жалкая совесть никогда не знает,
как следует поступить, и я подчиняюсь влиянию того, кто сейчас ближе, к тому
же я не могу устоять перед желанием увидеть ту самую Клодину, встречаться с
которой мне запрещают, подобно тому как запрещают читать слишком смело и
искренне написанную книгу...
— Шарль, на улицу Бассано.
Я надела скромное тёмное платье, опустила густую вуаль на лицо, выбрала
самые обычные замшевые перчатки, чтоб не придавать своему
демаршу
официальный характер
. Я пользуюсь этими словами, потому что Ален не раз
говорил мне, что каждый
демарш
должен носить либо
официальный
, либо
неофициальный
характер. Когда я произношу про себя эти слова, мне кажется,
что это подпись под странным и наивным рисунком, напоминающим какой-то
ребус.
Демарш
, маленький человечек на тоненьких ножках, протягивает
слабенькие ручки навстречу дружески распростёртым рукавам зелёного
академического мундира, по воротнику которого изящными гирляндами вышито:
официальныйхарактерофициальныйхарактерофици...
. Как глупо с моей стороны
заносить в тетрадь подобную чепуху, это просто какие-то бредни, я не стану
больше так поступать, я никогда не решусь перечитать эти записки.
Перед дверью Клодины я бросаю взгляд на часы: десять минут пятого. Марта
наверняка уже там и лакомится сладостями в этой странной гостиной, которую я
даже не смогла рассмотреть во время первых визитов, так я была смущена...
— Госпожа Леон Пайе уже здесь?
Старая угрюмая служанка бросает на меня рассеянный взгляд, всё её внимание
поглощено огромным черно-рыжим котом, который так и порывается улизнуть на
улицу.
— Погоди, Улитка, вот я тебе сейчас задам трёпку... Как вы сказали,
госпожа Леон?.. Это, верно, этажом выше.
— Нет... я хотела спросить... госпожа Клодина у себя?
— Вот тебе на, теперь вы уже спрашиваете госпожу Клодину! Видно, сами
не знаете, кто вам нужен. Да, Клодина живёт здесь... Но сейчас её нет
дома...
— Ну и беспардонная ты лгунья, — раздаётся весёлый мальчишеский
голос. — Да, я как раз у себя, что это ты злишься. Мели?
— Совсем я не злюсь, — ничуть не смущаясь, отвечает Мели. —
Только в следующий раз ты сама пойдёшь открывать дверь, это послужит тебе
хорошим уроком.
Она с достоинством удаляется, и полосатый кот важно следует за ней. А я всё
жду в тёмной прихожей, когда кто-нибудь появится на пороге и пригласит меня
войти... Уж не оказалась ли я в доме колдуньи?
Открой свои двери, замок,
чудесный замок...
Так пели Ганзель и Гретель, глядя на таинственный замок.
— Входите, я в гостиной, но не могу шевельнуться, — кричит всё тот
же голос.
В дверях появляется высокая фигура, это Рено вышел меня встречать.
— Войдите, пожалуйста, сударыня, малышка сейчас занята, она сможет
поздороваться с вами лишь через минуту.
Малышка? А вот и она сама. Она сидит на корточках прямо перед пылающим,
несмотря на лето, камином. Заинтригованная, я подхожу поближе: она держит в
руках какой-то странный предмет — мне снова приходит на память колдунья из
волшебных сказок, пугавших и восхищавших меня в моём розовом детстве... Мне
бы хотелось, хотя я немного и боюсь, увидеть, как в пламени, отсветы
которого золотят кудрявую головку Клодины, в жестоких муках корчатся
саламандры, гибнут диковинные животные, чья кровь, смешанная с вином,
заставляет умирать от любовной тоски.
Она спокойно поднимается с пола.
— Здравствуйте, Анни.
— Здравствуйте, госпо... Клодина.
Я делаю над собой усилие, чтобы произнести её имя. Но как сказать
госпожа
этой молоденькой женщине, которую все зовут просто Клодина?
— ...Он ещё не готов, я не могла оторваться, вы понимаете?
У неё в руках маленькая квадратная решётка из серебряной проволоки, а на ней
— вздувшаяся плитка поджаренного шоколада.
— Знаете, Рено, решётка ещё далека от совершенства. Они мне сделали
слишком короткую ручку, я даже обожглась, смотрите, у меня вздулся волдырь.
— Покажи-ка.
Её элегантный высокий муж наклоняется и нежно целует тонкую обожжённую руку;
губами и пальцами, словно любовник, он гладит её... Они просто забыли обо
мне. Может, мне лучше уйти? Эта сцена отнюдь не кажется мне смешной...
— Прошло, всё прошло! — хлопая в ладоши, восклицает
Клодина. — Мы съедим этот жареный шоколад вдвоём с Анни. Рено, красавец
мой, у меня гостья, так что отправляйтесь в свой кабинет и оставьте нас
одних.
— Я тебе мешаю? — спрашивает, всё ещё наклонившись к ней, её
седовласый супруг с удивительно молодыми глазами.
Клодина поднимается на цыпочки, расправляет своими тонкими пальцами длинные
усы Рено и крепко-крепко целует его в губы... Нет, конечно же, мне надо как
можно скорее уйти.
— Подождите, Анни, куда это вы бежите?
Властная рука опускается мне на плечо, и загадочное лицо Клодины с
насмешливым ртом и печальными глазами смотрит на меня вопросительно и
сурово.
Я краснею, словно тайком подсмотрела их поцелуй.
— Дело в том... раз Марта не приехала...
— Марта? Она должна была ко мне заехать?
— Конечно. Она назначила мне у вас свидание, иначе...
— Что означает это
иначе
, маленькая невоспитанная девочка? Рено, вы
знали, что Марта обещала быть у нас?
— Да, дорогая.
— И вы не предупредили меня!
— Прости, дорогая моя девочка, я, как обычно, прочёл тебе все твои
письма, когда ты была ещё в постели. Но ты играла с Фаншеттой.
— Это бесстыдная ложь. Уж лучше скажите, что сами щекотали мне ногтями
спину. Садитесь, Анни! И до свидания, мой дорогой.
Рено тихо закрывает за собой дверь. Я чинно опускаюсь на краешек дивана.
Клодина устраивается рядом со мной, поджав под себя по-турецки ноги и
прикрыв их суконной оранжевой юбкой. Её блузка из мягкого белого атласа с
японской вышивкой одного цвета с юбкой подчёркивает матовую белизну кожи. О
чём она вдруг так глубоко задумалась? В своей вышитой блузке, с короткими
кудрями она похожа на мальчишку-лодочника на берегу Босфора.
— А он ведь правда очень красив?
Её отрывистый тон, неожиданные поступки, приступы задумчивости поражают меня
не меньше, чем её остроумные выходки.
— Кто?
— Рено, кто же ещё? Может, конечно, он и прочёл мне письмо Марты... Но
я, видимо, не обратила внимания.
— Он читает ваши письма?
Она утвердительно кивает головой, сейчас она озабочена тем, что шоколад
прилип к серебряной решётке и того и гляди раскрошится... Её рассеянность
придаёт мне смелости:
— Он читает их... раньше вас?
Она лукаво взглядывает на меня.
— Да, Очи Чудные. Вы мне разрешите называть вас Очи Чудные? А вам-то
что до этого?
— Я просто так спросила, но мне бы такое не понравилось.
— Из-за ваших ухажёров?
— У меня нет никаких ухажёров, Клодина!
Я бросаю ей в лицо эти слова с таким пылом, с таким искренним возмущением,
что Клодина весело хохочет.
— Как она меня обрезала! Как обрезала! О, чистая душа! Так вот, Анни, а
у меня были ухажёры... и Рено читал мне их письма.
— И... что же он говорил?
— Да так... ничего. Ничего особенного. Порой он вздыхал:
Просто уму
непостижимо, Клодина, сколько на свете людей убеждены, что они не такие, как
все... и им совершенно необходимо написать об этом...
Вот так.
— Вот так...
Я невольно тем же тоном повторяю вслед за Клодиной её слова...
— Значит, Клодина, вас это не трогает, вам безразлично?
— Что? Ах да, безразлично... меня интересует только один человек...
(она тут же спохватывается), хотя нет! Я хочу ещё, чтоб небо было знойным и
чистым, чтоб я могла лениво нежиться на мягких подушках, чтоб в этом году
был хороший урожай сладких абрикосов и мучнистых каштанов, а крыша моего
дома в Монтиньи была достаточно прочной и с неё не сорвало в грозу покрытые
лишайником черепицы... (Сначала она говорила медленно, нараспев, потом голос
окреп, стал ироничнее). Как видите, Анни, меня, как и вас, интересует
окружающий мир, или, если выразить свои мысли так же просто, как это делает
ваш великолепный романист господин Леон, —
всё, что несёт на своих
бурных волнах всепоглощающее время
.
Я недоверчиво качаю головой и, чтобы доставить удовольствие Клодине, беру
крошечный кусочек шоколада — он отдаёт немного дымом и очень сильно жжёным
сахаром, — сожжённого шоколада.
— Не правда ли, восхитительно? Знаете, а ведь я сама изобрела эту
решётку для шоколада, эту гениальную маленькую вещицу, для которой они
сделали, несмотря на мои указания, слишком короткую ручку.
А ещё придумала гребень для вычёсывания блох у Фаншетты, особую печь, чтобы
жарить каштаны зимой, рецепт ананасов в абсенте и пирога со шпинатом — Мели
утверждает, что это придумала она, но это неправда, — а взгляните
только на мою кухню-гостиную.
Юмор Клодины то смешит и тревожит меня, то смущает и приводит в восторг. А
её миндалевидные золотисто-жёлтые глаза смотрят с одинаковым пылом
искренности и сердечности и тогда, когда она говорит о страстной любви к
Рено, и тогда, когда с гордостью утверждает свои права изобретателя решётки
для шоколада...
Её кухня-гостиная усиливает ощущение беспокойства. Мне бы хотелось наконец
понять, кто передо мной: убеждённая в своей правоте сумасшедшая или опытная
мистификаторша...
Кухня — это, скорее, мрачный пивной зал с закопчёнными стенами в голландском
трактире. Но в каком трактире, пусть даже в самой Голландии, увидишь
улыбающуюся со стены дивную Мадонну пятнадцатого века, совсем ещё юную,
хрупкую, полную неизъяснимого очарования, в розовой тунике и голубом плаще,
которая в робкой молитве преклонила колена?
— Не правда ли, она прелестна? — спрашивает Клодина. — Но
больше всего мне здесь нравится недопустимый, порочный контраст, совершенно
порочный контраст между этой нежно-розовой туникой и мрачным унылым пейзажем
на заднем плане — такой же унылый вид был у вас, Анни, в тот день, когда ваш
повелитель, господин Ален, отправился в плавание. Вы, верно, уже забыли
думать об этом отважном мореплавателе?
— Как это, забыла думать?
— В общем, думаете куда меньше. О! Не краснейте из-за этого, это вполне
естественно, когда речь идёт о столь корректном господине... Лучше
взгляните, с каким виноватым видом смотрит Мадонна на своего маленького
Иисуса, будто хочет сказать:
Поверьте, такое случилось со мной в первый
раз!
Рено полагает, что она принадлежит Мазалино.
— Кто?
— Ну конечно же, не Мадонна, а картина. А компетентные критики
утверждают, что это работа кисти Филиппо Липпи.
— А вы сами что думаете?
— А мне глубоко наплевать.
Я умолкаю. Подобное весьма неординарное отношение к произведению искусства
сбивает меня с толку.
В углу мраморный бюст Клодины с опущенными глазами улыбается подобно Святому
Себастьяну, с радостью принимающему выпавшие на его долю муки. Над большим
диваном, покрытым тёмной медвежьей шкурой, которую ласкает моя рука, нечто
вроде балдахина. Но вся остальная мебель буквально поражает меня: пять или
шесть дубовых столов, какие можно увидеть в любом кабачке, они блестят, как
бы отполированные бесчисленными локтями любителей пива, столько же прочных,
грубо сколоченных скамеек, старые простые часы с заснувшим маятником,
небольшие глиняные кувшины, огромный камин с вытяжным колпаком и медной
подставкой для дров. И всюду, на столах, на толстом грязновато-розовом
ковре, валяются в беспорядке раскрытые книги и журналы. Я с любопытством
внимательно всё разглядываю. И меня охватывает тоска... если так можно
сказать, морская тоска, словно сквозь тусклые зеленоватые окошечки, за
которыми уже клонится к закату солнце, я долго смотрела на свинцовую морскую
зыбь с белыми барашками и висящую над ней прозрачную сетку дождя...
Клодина словно читает мои мысли, и, когда я оборачиваюсь к ней, мы
чувствуем, что понимаем друг друга.
— Вам нравится здесь, Клодина?
— О да. Я терпеть не могу весёлые апартаменты. Здесь я чувствую себя
путешественницей. Взгляните на эти зелёные стены: кажется, свет проникает
сюда сквозь зелёное бутылочное стекло, а на этих отполированных временем
дубовых скамьях пересидело, должно быть, столько отчаявшихся бедолаг, они
угрюмо пили стакан за стаканом, пока не напивались...
Да, а Марта, мне кажется, по-родственному подшутила над вами, Анни!
Как резко и, пожалуй, даже недобро оборвала она свою красивую
меланхолическую речь! Я так жадно слушала её, позабыв даже на миг того, кто
сейчас пересекал океан... А потом, изменчивость Клодины утомляет меня: она
то ребячится, то замыкается в себе, она, словно юная дикарка, легко
перескакивает в разговоре от лакомых блюд к нескромной любви безнадёжного
пьяницы или к шумной и задорной Марте.
— Марта, да... Она очень запаздывает.
— Да, немного. Верно, Можи сумел привести очень веские доводы, раз он
так её задержал...
— Можи? Разве она должна была увидеться с ним сегодня?
Клодина морщит нос, слегка наклоняет голову, словно любопытная птица, и
пристально, очень пристально смотрит мне прямо в глаза, затем вскакивает на
ноги и весело смеётся.
— Ничего не знаю, ничего не видела, ничего не слышала, —
ребячливо, скороговоркой кричит она. — Боюсь, я наскучила вам. Вы уже
видели и мою решётку для шоколада, и мою кухню-гостиную, и мой мраморный
бюст, и Рено, всё... А теперь я позову Фаншетту, вы не против?
Клодина не даёт даже времени ответить: она открывает дверь и таинственно
шепчет:
— Красавица моя, чаровница моя, моя беляночка, муси-муси, любимица моя,
вру, вру...
И вот в дверях медленно, словно зачарованная хищница, показывается
прелестная белая кошечка. Она поднимает на Клодину покорные зелёные глаза.
— ...Моя чернушка, моя малышка, ты снова сделала пи-пи на лакированный
ботинок Рено, но он ничего не узнает, мы скажем ему, что это просто плохая
кожа. А он сделает вид, что верит нам. Подойди ко мне поближе, я прочту тебе
дивные стихи Люси Деларю-Мардрю.
Клодина, схватив кошечку за шкирку, высоко поднимает её над головой и
восклицает:
— Взгляните сюда, сударыня: утонувшую кошку вздёрнули на крючок (она
разжимает пальцы: Фаншетта спокойно падает, мягко, прямо на лапки, и
застывает на месте...). Знаете, Анни, с тех пор как моя Доченька поселилась
в Париже, я постоянно читаю ей стихи, она уже знает наизусть все стихи
Бодлера, посвящённые кошкам, а теперь я читаю ей то, что написала о кошках
Люси Деларю-Мардрю!
Я невольно улыбаюсь: меня забавляет её детская выходка.
— Неужели вы полагаете, что она их понимает? Клодина бросает на меня
через плечо уничтожающий взгляд:
— Вы просто недотёпа, Анни! Простите, я хотела сказать:
Я в этом
абсолютно убеждена
. Сидеть, Фаншетта. Смотрите, Фома Неверующий, и
слушайте. Стихи ещё не опубликованы. Они великолепны.
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ КОТУ
Кошечка, кажется, дремлет, но в полусне она чуть слышно мурлычет, вторя
Клодине, а та читает стихи то звучным голосом, красиво грассируя, то мягким,
нежным шёпотом, от которого замирает сердце... Как только голос Клодины
умолкает, Фаншетта сразу раскрывает узкие глаза. Одно мгновение обе они
очень пристально, с важным видом смотрят друг на друга... Подняв
указательный палец, Клодина, повернувшись ко мне, вздыхает:
—
Напористо
. Надо же было отыскать такое слово. Эти стихи
великолепны, ведь так? Если бы я только могла найти подобное слово, да я бы
отдала за это десять лет жизни этой Шесне!
Это имя звучит здесь неуместно, словно дешёвая рыночная безделушка среди
безукоризненно подобранной коллекции.
— Вы не любите Шес... госпожу Шесне, ведь так, Клодина?
Клодина полулежит на диване, глаза её устремлены в потолок, она лениво
поднимает руку.
— Она мне безразлична... Фигурка из жёлтой свеклы. Так же безразлична,
как и Роз-Шу...
— А, Роз-Шу...
— Роз-Шу, эта пухлая девица, у которой щёчки напоминают попки маленьких
амуров.
— Клодина!..
— Ну что
Клодина
?.. Ничего ужасного я не сказала,
попка
— вполне
приличное слово. А потом, Роз-Шу тебя тоже совершенно не интересует.
— А... Марта?
Меня мучит нестерпимое любопытство, словно ответы Клодины помогут мне узнать
её секрет,
рецепт
её счастья, который позволяет ей отгородиться от всего
окружающего мира, стать выше сплетен, мелочных ссор и даже светских
условностей... Но я действую не слишком ловко. Клодина подпрыгивает на
диване, переворачивается на живот и смеётся, уткнув нос в серебристо-белую
шёрстку кошечки...
— Марта, я думаю, опоздала на свидание... я имею в виду свидание,
которое она назначила нам. Но... Это же настоящее интервью, Анни?
Мне делается стыдно. И вдруг в порыве искренности я признаюсь:
— Простите меня, Клодина. Я хитрила, я не решалась спросить у вас...
что вы думаете об Алене... С тех пор как его нет в Париже, я просто не знаю,
как жить, никто со мной не говорит о нём, во всяком случае, не говорит так,
как мне бы хотелось... Или здесь, в Париже, принято сразу забывать тех, кто
уехал?
Я выпалила всё одним духом, сама поражённая своим волнением.
Клодина лежит, подперев кулачками матовое, заострённое книзу лицо, —
белый атлас блузки придаёт ему жемчужный оттенок, она смотрит на меня
недоверчиво.
— Принято ли забывать?.. Не знаю. Это, видимо, зависит от того, кто
уехал. Господин Самзен, Ален, как вы его называете, производит на меня
впечатление... безукоризненного супруга. Он претендует на изысканность, а
получается у него только корректность, да, именно так... У него слишком
много безапелляционных изречений и театральных жестов...
— Он тоже
напористый
, — произношу я с робкой улыбкой.
— Да, но у него нет права быть
напористым
, он же не кот. Нет, не кот!
Он сноб в душе, и у него железный стержень вместо сердца... Ой, до чего же я
глупа! Прошу вас, не плачьте! Стоит ли обращать внимание на те глупости, что
я говорю! Вы же знаете, несчастное дитя, что у Клодины ветер гуляет в
голове... Ну вот, она уже собралась уходить! Поцелуйте меня на прощание,
чтоб я знала, что вы на меня не сердитесь. Знаете, с гладкой причёской и
бантом на затылке, в скромном платье, с прозрачными слезинками на длинных
ресницах вы удивительно похожи на молоденькую девочку, которую насильно
выдают замуж!
Я улыбаюсь, чтоб не обидеть её и выказать свою признательность за то, что в
этом царстве лжи она обнажила передо мной свою непокорную и искреннюю душу.
— Прощайте, Клодина, я на вас совсем не сержусь.
— Надеюсь. Вы поцелуете меня?
— О да, конечно.
Высокая и гибкая фигурка Клодины склоняется надо мной. Она кладёт руки мне
на плечи:
— Дайте мне ваши губки! Ой, что я такое говорю? Старая привычка...
Подставьте мне свою щёчку. Вот так. До скорой встречи в Арьеже. Выход здесь.
Привет этой вертушке Марте. Нет, глаза у вас не покраснели. Прощайте,
прощайте... Хризалида!
В полном смятении я медленно спускаюсь по лестнице, я не могу собраться с
мыслями. Она сказала:
У него железный стержень...
Мне кажется, что эта
метафора, образ стержня, шокировала меня куда больше, чем само суждение
Клодины. Она кощунствовала, а я не воспротивилась, я на мгновение
растерялась в присутствии этого не признающего никаких правил ребёнка.
Дорогой Ален, Я обещала вам быть мужественной. О своём мужестве я только и буду
говорить с вами, об остальном, простите меня, умолчу, вы сами прекрасно обо
всём догадываетесь. Я делаю всё что могу, чтобы в нашем доме — а вы любите, когда он
безукоризненно прибран и в нём царит идеальный порядок — не слишком
чувствовалось ваше отсутствие: расчётные книжки прислуги просматриваются в
указанные дни, и Леони очень хорошо мне служит, во всяком случае, она полна
добрых намерений. Ваша сестра, как всегда, очаровательна; как бы мне
хотелось во время наших встреч перенять у неё немного смелости и энергии, но
я сознаю, что это несбыточная мечта. Впрочем, вы этого не слишком желаете,
стойкости и ума у вас с избытком хватает на нас двоих. Я не знаю, где вас застанет моё письмо, и это незнание делает мой
слог ещё более неловким. Я давно утратила привычку переписываться с вами, и
теперь мне приходится вновь привыкать! А мне бы этого так не хотелось! Тем
не менее я чувствую, что в минуты полной растерянности в письмах буду искать
спасение. Я скажу вам коротко, и, вероятно, нескладно, и не так, как мне бы
хотелось сказать, что и мысли мои, и моё верное сердце всегда с вами. Ваша
маленькая рабыня Анни. Я написала это письмо как бы по принуждению, я не сумела высказать ему ни
свою любовь, ни тоску. Уж не потому ли, что я, как обычно, не верю в себя
или, быть может, впервые, — в него.
Какую бы из двух он предпочёл? Всегда н
...Закладка в соц.сетях
