Жанр: Любовные романы
Клодина уходит...
...дчиняются чужой
воле:
Эта Анни очаровательна, словно молоденькая девушка
. Затем она
откровенно зевнула и, сказав на прощание:
Я слишком долго не видела своего
любимого; без него время тянется слишком медленно!
, ушла первой, уводя с
собой свою белую кошечку с зелёным кожаным ошейником.
Можи всё больше и больше липнет к Марте. Он курит ей фимиам, перемешанный с
парами виски. Эти свидания в пять часов у музыкальной эстрады для меня —
настоящая мука. Мы всегда там встречаем Каллиопу в окружении мужчин, которые
смотрят на неё, как свора собак на лакомую дичь, и влюблённую и раздражающую
меня парочку Рено-Клодина. Да-да, они раздражают меня! Их манера постоянно
улыбаться друг другу глазами, сидеть, прижав колено к колену, словно они
поженились две недели назад. К тому же я видела молодожёнов, не привлекавших
к себе внимания!..
...Двое молодых супругов обедали в ресторане за отдельным маленьким
столиком. У него были рыжие волосы, у неё — узкое смуглое лицо. Страсть не
озаряла их лиц, руки не искали ответного пожатия, ноги не встречались под
длинной белой скатертью... Часто, очень часто она прикрывала ресницами
прозрачные глаза, так похожие на цветы дикого цикория, и то откладывала в
рассеянности вилку, то вновь бралась за неё, дотрагивалась горячей рукой до
запотевшего стекла графина, словно больная, мучимая привычным недугом. Он же
ел с завидным аппетитом здорового человека, показывая ослепительные крепкие
зубы, и говорил ей наставительным тоном:
Анни, напрасно вы не едите, это
мясо как раз в меру поджарено...
Равнодушный слепец! Он не замечал ни
лихорадочной страсти, ни взгляда её бледно-голубых глаз, прикрытых длинными
густыми ресницами. Он не догадывался, как тревожно было у меня на душе, с
каким блаженством и страхом ждала я любовных ласк... Боязливо и покорно я
отдавалась его простым и грубым ласкам, и когда в груди закипали слёзы...
когда мне казалось, что я погибаю... и я страстно, всем существом своим
ждала чего-то... не знаю чего... ласкам уже наступал конец.
Теперь я всё поняла. Тоска, одиночество, несколько часов невыносимой мигрени
сделали из меня грешницу, полную угрызений совести. Грех постоянно
подстерегает меня, хоть я отчаянно и безнадёжно с ним борюсь... С тех пор
как я веду этот дневник, я с каждым днём всё лучше понимаю себя, и образ
Анни всё ярче выступает передо мной, как почерневший от времени портрет,
отмываемый умелой рукой... Как смог Ален, которого так мало интересовала моя
духовная жизнь, отгадать, что во мне живёт и... другая Анни? Не знаю. Быть
может, чисто животное чувство ревности озарило его сознание?..
Что же открыло мне глаза? Его отсутствие? Неужели несколько миль моря и
суши, отделяющие нас, смогли совершить это чудо? Или же я, подобно Зигфриду,
отведала волшебного напитка и память вернулась ко мне? Но к Зигфриду
возвратилась также и любовь, а ко мне — увы!.. За что мне теперь зацепиться?
Все вокруг меня чем-то заняты, стремятся к намеченной цели... Марта и Леон
бьются как рыба об лёд, он — чтобы книги его издавались большими тиражами,
она — чтобы жить в роскоши. Клодина любит, а Каллиопа позволяет себя
любить... Можи пьянствует. А у Алена — множество тщеславных стремлений: он
хочет вести жизнь респектабельную, жизнь блестящую и благопристойную, дом
его должен содержаться в идеальном порядке, знакомых он выбирает весьма
осторожно, словно нанимает прислугу, а жену выезживает на коротком поводке,
как выезживает свою английскую полукровку. Все они находятся в постоянном
движении, как-то действуют, а я сижу, бессильно опустив праздные руки...
Марта появляется как раз в ту минуту, когда меня одолевают самые мрачные
мысли. Она сама мне кажется не такой весёлой и бодрой, как обычно, а её
яркие, выразительные губы складываются в грустную улыбку. А может быть, это
мне представляется всё в чёрном цвете?
Она садится, не глядя на меня, и расправляет складки кружевной юбки, её
костюм дополняет белый пикейный камзол, такие носили во времена Людовика
XVI. Белые перья чуть колышутся на её белой шляпе. Я не люблю этот её наряд,
он мне кажется слишком праздничным, чересчур свадебным. В глубине души я
предпочитаю свой туалет из вуали цвета слоновой кости. Платье всё в сборках,
юбка, волан, круглая кокетка и рукава, раскрывающиеся, как крылья.
— Ну, ты идёшь? — спрашивает Марта отрывисто.
— Куда?
— Ты будто с луны свалилась! Слушать музыку, уже пять часов.
— Дело в том, что...
Движением руки она обрывает меня.
— Нет, прошу тебя! Ты мне уже говорила. Бери шляпу и пошли.
Обычно я повинуюсь не рассуждая. Но сегодня у меня тяжело на душе, меня
словно подменили.
— Нет, Марта, уверяю тебя, у меня болит голова.
Она дёргает плечом.
— Знаю. На воздухе всё пройдёт. Идём же!
Очень мягко я продолжаю отказываться. Она кусает губы, хмурит чернёные рыжие
брови.
— Послушай, наконец! Мне нужно, чтоб ты пошла со мной.
— Нужно?
— Да, нужно. Я не хочу оказаться с Можи там одна.
— С Можи? Ты шутишь. Там же наверняка будут Клодина, Рено, Каллиопа.
Марта волнуется, немного бледнеет, руки её начинают дрожать.
— Умоляю, Анни... не серди меня.
Сбитая с толку, заподозрив что-то неладное, я продолжаю сидеть. Она не
смотрит на меня и говорит, глядя в окно:
— Мне... мне очень нужно, чтоб ты пошла со мной... Потому что Леон меня
ревнует.
Она лжёт. Я чувствую, что она лжёт. Она понимает, что ей не удалось обмануть
меня, и теперь смотрит на меня в упор горящими глазами.
— Да, я действительно соврала. Я должна поговорить с Можи без
свидетелей; ты мне нужна, чтобы гуляющие думали, что ты сопровождаешь нас,
следишь за нами издалека, как воспитательница-англичанка. Возьми с собой
книгу или вышивание, что хочешь. Вот так. Идёт? Что ты решаешь? Окажешь мне
эту услугу или нет?
Я краснею за неё. Она и Можи! И она рассчитывает на меня, чтобы... о нет!
Увидев мой жест, она в бешенстве топает ногой.
— Ты дура! Уж не думаешь ли ты, что я собираюсь переспать с ним где-
нибудь под кустом в парке? Пойми же, ничего у меня не ладится, деньги мне
никак не даются, мне просто необходимо заставить Можи написать не одну
статью о романе Леона, который появится в октябре, а две или три в
иностранных журналах, они могли бы открыть нам книжные рынки Лондона и Вены!
Этот пьянчуга хитёр, как сам чёрт, вот уже месяц как мы стараемся
перехитрить друг друга, но я надеюсь, что сумею одержать над ним верх, иначе
я... я...
Она задыхается от возмущения и даже начинает заикаться, она потрясает
кулаком, лицо её странно грубеет, теперь она похожа на разъярённую торговку
эпохи Революции, натянувшую на себя костюм маркизы, но вот она, сделав над
собой огромное усилие, берёт себя в руки и продолжает с холодным
спокойствием:
— Вот каково положение дел. Идёшь ты со мной в парк или нет? Будь я в
Париже, мне не пришлось бы просить тебя о таком одолжении. В Париже умная
женщина всегда сумеет выкрутиться сама! Но здесь, в этом фаланстере, где
сосед по гостинице знает, сколько у вас грязных рубашек и сколько кувшинов
горячей воды приносит вам в номер служанка по утрам...
— Тогда, Марта, скажи мне... ты делаешь это из любви к Леону?
— Из любви... что я делаю?
— Ну, жертвуешь собой, любезничаешь с этим субъектом... Ты делаешь всё
это ради славы твоего мужа?
Она сухо смеётся и пудрит пылающие щёки.
— Ради его славы, если тебе так угодно. Лавровый венок... что ж, этот
головной убор не хуже любого другого. Не ищи шляпу, она лежит на кровати.
До чего доведут меня эти женщины? Ни на одну из них не хотела бы я походить!
Марта готова на всё, Каллиопа цинична, как женщина из гарема, Клодина своим
бесстыдством напоминает дикого зверька со всеми его инстинктами, включая и
благородные. Боже! Ты видишь, как здраво о них я сужу, сделай же так, чтоб я
не стала такой, как они!
Да, я отправилась с Мартой слушать музыку, а потом мы гуляли по парку, Можи
шёл между нами. В пустынной аллее Марта сказала мне просто:
Анни, у тебя на
башмаке развязался шнурок
. Я покорно сделала вид, что завязываю шелковый
шнурок, хотя узел был в полном порядке, и не стала их догонять. Я следовала
за ними издалека, глядя в землю, не смея поднять глаз, не решаясь взглянуть
на их спины, до меня долетали лишь их негромкие взволнованные голоса.
Наконец Марта, возбуждённая и торжествующая, подошла ко мне, освобождая меня
от этой постыдной вахты, и я с облегчением вздохнула. Она ласково взяла меня
под руку.
— Всё в порядке. Спасибо, дружок. Ты очень мне помогла. Подумай только,
в каком я была затруднении. Назначь я свидание Можи в парке, на молочной
ферме или за одним из столиков в кафе, через пять минут к нам бы наверняка
пристал какой-нибудь надоедливый господин или, что ещё хуже, какая-нибудь
дама. А принять его у себя в комнате уже было опасно.
— Значит, он их тебе обещал?
— Что?
— Статьи в иностранных журналах.
— Ах, да... Да, и статьи, и всё, что я пожелаю.
Она на мгновение умолкает, обмахивается пышными рукавами и говорит как бы
про себя, очень тихо:
— А он богат, этот негодяй.
Удивлённая, я смотрю на неё.
— Богат? А тебе-то что до этого, Марта?
— Я хочу сказать, — живо объясняет она, — что завидую ему: он
пишет ради собственного удовольствия, ему не приходится вкалывать, как этому
бедняге Леону — посмотри, как он безуспешно осаждает Каллиопу. Этот кипрский
город без крепостных стен никак не желает сдаваться.
— К тому же осаждающий, возможно, не слишком хорошо вооружён, —
робко вставляю я.
Марта, поражённая, останавливается посреди аллеи.
— Боже милостивый! Анни начинает говорить непристойности! Дорогая моя,
я и не предполагала, что у тебя имеются такие точные сведения о Леоне.
Она весело присоединяется к группе наших общих знакомых, а я, сославшись на
мигрень, возвращаюсь в гостиницу, в свою комнату, где маленький чёрный Тоби
всегда покорно лежит у моих ног; меня беспокоит собственная судьба, я всем
недовольна, меня унижает та некрасивая услуга, которую я оказала своей
золовке.
А Ален ни о чём не догадывается! И я улыбаюсь недоброй улыбкой при мысли,
что он очень плохо знает и меня, и свою любимую сестру. Я начинаю ненавидеть
Арьеж, где моя собственная жизнь предстала передо мной в столь грустном
свете, где весь Человеческий род, когда я сужу о нём по крошечной горстке
отдыхающих, выглядит жалким и смехотворным... Мне наскучило наблюдать за
ними. Утром на молочной ферме мимо меня вереницей проходит слишком много
уродливых, наспех нарумяненных женщин, слишком много циничных и похотливых
мужчин, похотливых или безмерно уставших, ведь там появляются и любители
игры в баккара, мрачные, осунувшиеся, позеленевшие после бессонной ночи, с
глазами, налитыми кровью. Они идут развинченной, вялой походкой людей,
привыкших засиживаться за игорным столом до рассвета, а
шарниры
, как
говорит Марта, не только из-за артрита теряют свою подвижность.
У меня нет больше желания видеть, как отдыхающие пьют воду или полощут
горло, как принимает душ Марта, не хочу я слушать сплетни в холле казино или
вместе с Клодиной восторгаться
Свадьбой Жаннетты
— сама Клодина без ума от
Дебюсси, но из какого-то непонятного садизма решила неистово аплодировать
самым архаическим опереткам. Нет, я не в силах больше этого выносить: в одни
и те же раз и навсегда установленные часы — одни и те же развлечения, одни и
те же заботы, одни и те же примелькавшиеся лица. Когда я подхожу к окну,
взгляд мой невольно устремляется на запад, где вдалеке виднеется узкое
ущелье, провал в тёмной цепи обступивших нас со всех сторон гор, ущелье всё
залито светом, за ним в бледно-голубом небе, небе цвета моих глаз,
поднимаются сказочные, словно осыпанные перламутровой пылью высокие горы...
Через это ущелье я в мыслях своих спасаюсь бегством... Там, мне кажется (а
может быть, я ошибаюсь), моя жизнь сложилась бы иначе, я бы не стала
безвольной куклой, именуемой Анни.
Бедный мой чёрный Тоби, куда мне тебя девать, ведь мы отправляемся в Байрет!
Марта объявила мне об отъезде с такой весёлой решимостью, что я даже не
стала спорить! Ба, да я возьму тебя с собой, так будет проще всего, да и
честнее. Я же обещала тебе, что мы больше никогда не расстанемся. Я уже
привыкла к твоему молчаливому обожанию, мне необходимо видеть рядом с моей
длинной тенью твою короткую квадратную тень. Ты так любишь меня, что никогда
не потревожишь мой сон, для тебя священны моя печаль и моё молчание, и я
тоже люблю тебя, мой маленький чудный пёсик, мой верный страж. Мне
становится весело, как в прежние юные годы, когда я вижу, как ты чинно
выступаешь рядом со мной, держа в широко разинутой пасти большое зелёное
яблоко, с которым ты можешь носиться целый день, или как ты упорно
стараешься выцарапать когтями цветы на ковре. Ты ведь живёшь, мой милый
наивный пёсик, в окружении тайн и загадок. Тайна ярких цветов на обивке
кресел, лукавство зеркала, откуда за тобой следит чёрненький бульдог — твой
двойник, коварство кресла-качалки, которое отступает, как только ты
дотрагиваешься до него лапой... Но ты не стремишься во что бы то ни стало
проникнуть в глубины этих тайн. Ты вздыхаешь, злишься иногда, а иногда
сконфуженно улыбаешься и снова берёшься за своё жёваное зелёное яблоко.
Ведь всего каких-то неполных два месяца назад я тоже говорила себе:
Всё
идёт так, как положено. Мой повелитель лучше меня знает, что надо делать
. А
теперь меня мучают ужасные мысли, я бегу от самой себя. Бегу от самой себя!
Постарайся понять, мой маленький доверчивый пёсик, полный той веры, которую
утратила я, истинный смысл этих слов. Право, для меня лучше, во сто крат
лучше, заносить всякий вздор в свою тетрадь или слушать Клодину и Каллиопу,
чем слишком долго оставаться наедине со своими горькими мыслями...
Теперь у нас только и разговоров, что о нашем путешествии. Каллиопа все уши
мне прожужжала, её очень огорчает наш отъезд, она без конца повторяет:
Силы
небесные!
и
poulaki mou
.
Клодина взирает на всю эту суматоху с милым безразличием. Рено с ней,
остальное её не волнует. Леон, пребывающий в мрачном настроении — не может
простить Каллиопе, что она отвергла его ухаживания, — слишком много
говорит о своём романе, о Байрете, который он собирается в нём описать
под
совершенно особым утлом зрения
.
— Это весьма новая тема, — важно заявляет Можи, который вот уже
десять лет посылает в три иностранные газеты корреспонденции из Байрета.
— И старая тема может стать новой, если суметь её обновить, —
утверждает Леон наставительным тоном. — Байрет, увиденный глазами
влюблённой женщины с её обострённой чувственностью, которую даёт ей
удовлетворённая запретная страсть! Смейтесь, смейтесь сколько угодно, но я
уверен, что эта книга будет иметь небывалый успех и выдержит двадцать
изданий.
— Никак не меньше, — произносит Можи, пуская клубы табачного
дыма. — К тому же я всегда готов во всём согласиться с мужем
хорошенькой женщины.
А хорошенькая женщина дремлет в кресле-качалке... Но и во сне она всегда
начеку, как кошка.
Мы жаримся в парке; два часа дня — самое долго тянущееся и душное время
суток; в чашках тает кофе глясе, Каллиопа томно изнемогает и тихо стонет,
как горлинка. Я же лежу неподвижно в плетёном кресле и наслаждаюсь палящим
солнцем, глаза у меня закрыты... В пансионе меня звали
ящерицей
... Леон то
и дело смотрит на часы, ему скоро опять приниматься за работу. Тоби — его
тельце кажется бездыханным — распростёрся на мелком песке.
— Ты берёшь с собой пса? — с лёгким вздохом спрашивает Марта.
— Конечно, он такой славный малый!
— Не очень люблю я славных малых, даже в дороге.
— Тогда ты сядешь в другое купе.
В глубине души я восхищаюсь своим ответом. Ещё месяц назад я бы сказала:
Тогда я сяду в другое купе
.
Марта не возражает и делает вид, что уснула. Но через минуту она широко
открывает свои острые, проницательные глаза.
— Послушайте-ка, господа, не находите ли вы, что Анни изменилась?
— Гм... — неопределённо мямлит Можи.
— Вы так думаете? — примиряюще спрашивает Каллиопа.
— Возможно... — не очень уверенно отвечает Леон.
— Мне приятно слышать, что вы все согласны со мной, — иронизирует
моя золовка. — Я вас, конечно, не удивлю, если скажу, что Анни ходит
теперь быстрее, меньше сутулится, реже смотрит в землю и разговаривает почти
как все нормальные люди. Ален будет весьма поражён переменами.
В смущении я встаю.
— На меня действует твоя активность. Марта, а Ален будет гораздо менее
удивлён, чем ты полагаешь. Он всегда предсказывал мне, что ты сможешь
благотворно на меня повлиять. Простите меня, но мне пора писать письма...
— Я иду вместе с вами, — поднимается Каллиопа. И хоть я ничего не
говорю ей в ответ, она встаёт следом за мной и просовывает свою пухленькую
ручку под мой локоть.
— Анни, у меня к вам огромная просьба.
До чего же обворожительное лицо! Сквозь её напоминающие пики ресницы блестят
иссиня-зелёные глаза, она смотрит на меня умоляюще, а её изогнутые губы
приоткрываются, словно она готовится доверить мне какую-то тайну... От
Каллиопы можно всего ожидать.
— Говорите, Каллиопа, вы знаете, если я только могу...
Мы входим в мою комнату. Она берёт меня за руки и смотрит на меня с
патетической мимикой итальянской актрисы.
— Не правда ли... вы ведь сделаете? Вы такая чистая. Это заставило меня
решиться. I am погибла, если вы будете мне отказать! Но вы примете во мне
участие...
Она складывает маленький кружевной платочек и вытирает ресницы. Они у неё
сухие. Мне становится не по себе.
Теперь она успокоилась и неторопливо перебирает бесчисленные причудливые
талисманы, которые позвякивают у неё на цепочке (Клодина утверждает, что
Каллиопа позванивает ими при ходьбе, как маленькая собачонка — своим
бубенчиком), смотрит на ковёр. Мне кажется, она что-то шепчет.
— Это молитва, я обращаюсь к луне, — объясняет она. — Окажите
мне помощь, Анни. Мне нужно письмо.
— Письмо?
— Да. Письмо... Epigraphion. Очень хорошее письмо, которое вы
продиктуете.
— Но кому это письмо?
— Другу... другу сердца.
— О!
Каллиопа трагическим жестом протягивает ко мне руки:
— Клятвенно клянусь своими родителями, которых уже нет в живых, это
только друг сердца!
Я отвечаю на сразу. Мне бы хотелось узнать...
— Но, дорогая, зачем для этого понадобилась вам я? Она заламывает руки,
но лицо её совершенно спокойно.
— Поймите меня! Это друг сердца, которого я люблю, да-да, люблю,
клятвенно, Анни! Но... я не слишком хорошо его знаю.
— Что?
— Да! Он хочет на мне жениться. Он пишет страстные письма, а я answer,
отвечаю очень мало, почему... я не умею очень хорошо писать.
— Что вы мне тут рассказываете?
— Чистую правду, клятвенно клянусь! Я говорю... два, three, четыре,
five языков, достаточно, чтобы путешествовать. Но я не пишу. Особенно
французский, он такой сложный... если я не нахожу нужного слова... Мой друг
считает меня... образованной, необыкновенной, разносторонней женщиной, мне
бы так хотелось казаться такой, как он меня считает! Без этого... как это
говорите вы во Франции? Дело в табаке...
Она мучается, краснеет, комкает свой платочек, пускает в ход всё своё обаяние. Я холодно размышляю.
— Скажите, Каллиопа, кто оказывал вам эту услугу до меня? Ведь я же не
первая...
Она гневно пожимает плечами.
— Один молоденький мальчик из моей страны, который очень хорошо писал.
Он был... влюблён в меня. Я списывала его письма... но ставила другой род,
вы понимаете...
Это откровенное коварство должно было бы возмутить меня, а меня разбирает
неудержимый смех. Это сильнее меня. Я не могу принимать Каллиопу всерьёз—
даже в роли грешницы. Она обезоружила меня. Я раскрываю бювар.
— Присаживайтесь, Каллиопа, попробуем. Хотя... вам не понять, как
непривычно для меня писать любовное письмо... Ну что же вам надо сказать?
— Всё! — благодарно восклицает она с присущей ей
страстностью. — Что я люблю его!.. Что он так далеко... Что жизнь моя
утратила аромат... что я чахну... Одним словом, всё, что обычно говорят в
таких случаях.
...Что я люблю его... что он так далеко... Я уже писала об этом, но
напрасно. Сидя за столом рядом с Каллиопой, глядя на её унизанные кольцами
руки, я диктую, словно во сне.
—
Мой бесконечно дорогой друг
.
— Это слишком холодно, — прерывает меня Каллиопа. — Я напишу:
Моя душа, плывущая по волнам!
— Как хотите...
Моя душа, плывущая по волнам
... Я так не могу,
Каллиопа. Дайте мне ручку, затем вы перепишете и исправите, как вам
захочется.
И я пишу как в лихорадке:
Моя душа, плывущая по волнам, Вы покинули меня, и я напоминаю дом,
оставшийся без хозяина, где ещё горит позабытая кем-то свеча. Она пока
горит, и прохожие думают, что в доме ещё кто-то живёт, но не пройдёт и часа,
как пламя начнёт меркнуть, а затем и совсем погаснет., если только другая
рука не вернёт ему блеск и силу... — Нет, нет! Так не надо! — вмешивается Каллиопа, склонившись над
моим плечом. — Нехорошо:
другая рука
... Напишите
та же рука
.
Но я не в силах больше писать. Положив голову на стол, я внезапно разражаюсь
рыданиями, досадуя на себя, что не сумела сдержать слёз... Игра плохо
закончилась. Славная маленькая Каллиопа понимает — правда, не совсем
правильно — причину моих слёз, она обвивает мою шею руками, обдаёт своими
духами, согревает своим сочувствием, сетует на себя, огорчённо восклицает:
— Дорогая! Psichi mou! Какая я плохая! Я не подумала, что вы сейчас
одна! Дайте мне письмо, хватит. Я больше не хочу. Впрочем, этого достаточно.
Начало есть, и дальше можно менять, я поставлю palazzo вместо
дома
, а во
французских романах найду остальное.
— Простите меня, дружочек. Надвигающаяся гроза страшно расстроила мои
нервы.
— Нервы! Если бы всё дело было в нервах, — глядя в потолок,
говорит наставительно Каллиопа. Её спокойный и циничный жест так странно
договаривает остальное, что я невольно улыбаюсь. Она смеётся.
— Ведь это так? Addio, many thanks, и простите меня. Я беру с собой
начало письма. Не расставайтесь с мужеством.
Она уходит, снова возвращается, просовывает в дверь свою головку лукавой
богини:
— И я даже спишу его два раза! Потому что у меня есть ещё один друг.
Воды Арьежа, содержащие в себе соли и серу, особенно рекомендуются при
хронических кожных заболеваниях...
Клодина читает вслух маленькую брошюрку с очень заманчивой яркой обложкой,
которую администрация водолечебницы преподносит всем посетителям. В
последний раз мы слушаем жалкий оркестр, который всё время с мрачным
упорством, без всяких нюансов играет фортиссимо. В антракте между
исполнением
Драгунов
Виллара и
Маршем
Арманда Полиньяка Клодина, не
спросив нашего согласия, знакомит нас с целебными свойствами серных
источников и тут же вставляет свои комментарии. Дикция у неё прекрасная, она
словно читает лекцию, сохраняя полную невозмутимость.
Её белая кошечка на поводке спит на плетёном соломенном стуле.
Приходится
платить за стул два су, как для человека, — объявила Клодина, — на
железном стуле она не может спать, у неё зябнет зад
.
— Сейчас мы с вами сыграем в интересную игру! — восклицает она
вдохновенно.
— Я бы поостерёгся играть, — мягко говорит её муж и с нежностью
смотрит на неё. Он курит душистые египетские сигареты, говорит очень редко,
безучастен ко всему, вся его жизнь словно сосредоточилась в той, которую он
называет
своим милым ребёнком
.
— Чудесная игра! По вашим лицам я стану отгадывать, кто из вас какие
болезни здесь лечит, и если я ошибусь, то отдам вам свой фант.
— Дайте мне этот фант сразу, — кричит Марта. — Я отлично себя
чувствую.
— Я тоже, — ворчит Можи, у него багровое лицо, и он надвинул на
нос панаму.
— Я тоже, — тихо вторит Рено.
— И я тоже! — вздыхает бледный, измождён
...Закладка в соц.сетях
