Жанр: Любовные романы
Жюли де Карнейян
...с?
— Да. Я здесь по делу. Встречаюсь с Сандрини после спектакля. Он обещал
мне ангажемент в зимнем ревю.
— А ты... довольна?
— Счастлива. Если б я только знала, я бы от них сбежала на десять лет
раньше, от этой шайки снобов!
— Зря потерянного времени не бывает, — немного жёстко заметила
Жюли.
— А ты? Как отец, хорошо?
— Лучше не бывает, дорогая. Ещё тренирует нескольких кобыл у себя в
Карнейяне.
— Кроме шуток, — сказал Коко Ватар, — у тебя есть отец?
Жюли глянула на него, не отвечая, и обменялась улыбкой с Беатрис.
— Ты мне никогда не рассказывала, — не унимался Коко, — что у
тебя есть отец. Почему ты мне о нём не рассказывала?
— Не успела, — сказала Жюли.
Несколько подчёркнутым смехом она дала понять Беатрис, что отношения с Коко
Ватаром — недавние и несерьёзные, и Беатрис, развеселившись, уткнулась
большим носом в большой бокал.
— А как твоя мать? — спросила её Жюли.
— Вышла замуж, дорогая, исключительно мне назло. В семьдесят один год!
— Ну это уж... — сказал Коко Ватар. — Это невероятно.
— Коко, — сказала Жюли, — налей же ещё шампанского госпоже де
Ла Рош-Таннуа. Но как же Володя, как он воспринял этот брак?
— Он? Хотел покончить с собой! Подумай, он уже тридцать лет был
официально помолвлен с моей матерью!
— Господи! — сказал Коко Ватар. — Хотел покончить с собой из-
за стар... из-за женщины, которой семьдесят один год? Мне это снится!
Обе женщины как будто его не слышали. Жюли отставила тарелку с сандвичами,
облокотилась на стол и наклонилась к Беатрис, которая также придвинулась к
ней.
— Ты видишься со своей сестрой Кастельбелюз? Беатрис выпрямилась,
распахнул меха на декольтированной груди:
— С ней? Придёт же в голову! Она заняла вполне определённую позицию,
когда я переменила образ жизни, настроила всю семью против меня...
Знаменитый длинный нос конфиденциально склонился:
— Но, должна тебе сказать, мой зять вёл себя очень хорошо. Он не стал
им подпевать. Ему на руку известность, — шепнула Беатрис. — А
кстати, расскажи, в каких ты отношениях с Эспиваном?
— Да всё в тех же! Мы друг друга обожаем — при условии, что не связаны
браком. Не далее как сегодня я провела у его одра часа три, не меньше. Так
что сама видишь.
— У него дома?
— У него дома, ясное дело, он же ещё не встаёт.
— Но, Жюли!.. А его жена что делала?
— Марианна? Это не мои проблемы. Что хотела, то и делала.
Близко посаженные глаза и длинный нос Беатрис выразили наконец изумление,
выгоды которого Жюли так хорошо представила, что покраснела, рассмеялась и
возликовала:
Она всему свету про это расскажет!
— А правда, что Эспиван при смерти?
— Ты с ума сошла! Приступ аритмии, переутомление от парламентской
деятельности...
— Ты же мне сама говорила, — перебил Коко Ватар, — что
твой... что граф д'Эспиван в скверном положении...
— Спички, Коко... Спасибо.
— Я потому спрашиваю, — сказала госпожа де Ла Рош-Таннуа, —
что у Эспивана, в общем-то, нет никаких родственников.
— Кому ты это говоришь, дорогая! Да, никаких.
Они обменялись значительными взглядами, подогретыми шампанским. Но никакая
алкогольная томность не брала этих крепких на выпивку женщин и не
примешивалась к их дружелюбной настороженности.
— До тебя, конечно, доходили недавние слухи? Что Эспиван разводится?
— Я ещё и не то знаю, — промурлыкала Жюли. — Не то чтобы
сразу развод, но прекращение супружеских отношений. Может оказаться, что
Марианна серьёзно больна...
Беатрис разразилась лошадиным смехом.
— Серьёзная болезнь — это из тех обещаний, которые редко исполняются!
— Просто у меня предчувствие, — сказала Жюли.
— Но если ты не уверена, — сказал Коко, — зачем говоришь?
Какой в этом смысл?
Жюли отодвинула в сторону бокал и пепельницу молодого человека и перегнулась
через столик, наполовину накрыв его грудью. Её рукава касались обнажённых
рук и браслетов Беатрис. Обе поддались потребности, которую на трезвую
голову отрицали бы, проникнуть, как взломщики, в среду, покинутую ими с
бесполезным треском. Они обменивались скандальными новостями, лживыми
признаниями, сплетнями и похвальбами, которым верили только наполовину,
датами и особенно именами, которыми сыпали, присовокупляя к ним убийственные
эпитеты... Rinfor-zando оркестра вернуло их к действительности.
— Дорогая! — воскликнула Беатрис, — ведь это финал. Апофеоз
Женщины! Где же твой молодой человек?
— Наверное, в умывальной.
— Ты не обидишься? Я не хочу разминуться с Сандрини. Увидимся ещё?
— Я-то с радостью!
Оставшись одна, Жюли увидела, что свет тускнеет, а толпа теснится к выходу в
ореоле стоящей столбом пыли. По её знаку подошёл бармен:
— Господин извиняется, что не смог дождаться госпожу. Он за всё
уплатил.
— Прекрасно, — сказала Жюли.
Она дошла пешком до Сент-Огюстена. Ночная свежесть льнула к её плечам, к
лицу, тёплые краски которого тонули в темноте. Она вдруг осознала своё
одиночество, и сразу пропало удовольствие от пребывания на свежем воздухе,
вкусной еды, обильных возлияний.
Ах, этот дурачок, который ушёл...
Полночь
давно миновала, и она из экономии села в фиакр, в котором оплакала
вперемешку участь обречённой старой лошади, бессознательное корыстолюбие
Эспивана и неразговорчивость кучера, который отказался по дороге из восьмого
в шестнадцатый округ поведать Жюли де Карнейян историю своей жизни.
Приняв ванну и приведя в должный вид лицо, она настроилась отдохнуть часок
на застеленной кровати, но зазвонил телефон. Она побежала к нему нагишом,
ругаясь сквозь зубы с напускным раздражением, и тут же сменила тон, узнав
голос Люси Альбер.
— Это ты, душенька? Хорошо было вчера вечером? Ах, правда, это в
субботу... Никак не запомню, когда суббота, что ты будешь делать...
Из большого зеркала прямо на неё смотрела высокая обнажённая женщина. Тело
цвета чайной розы от золотисто-бежевой кудрявой головки до ступней, сухой
бесплодный живот нерожавшей женщины, высоко посаженный красивый пупок,
груди, в которых только строгий взгляд Жюли находил к чему придраться.
Уже
чуточку ближе к медузе, чем к яблоку
, — заключила она. До неё
донеслись повторяющиеся пронзительные
алло! алло!
, — и она заметила,
что не слушает.
— Да, душенька, нас прервали... Как? А! призы конкурса красоты. Да-да,
это меня очень позабавит, лауреатки всегда так исключительно заурядны! Как,
ещё и чай? Настоящий кутёж! Говорю — кутёж... Нет, кутёж... Ничего, детка.
Договорились, жду тебя к четырём.
Она постояла нагишом, не отнимая руки от трубки, хмурясь перед пустотой
предстоящего дня, не отличающегося между тем от большинства других её дней.
Это из-за Беатрис. Она вогнала меня в хандру своим носом. По правде говоря,
это ещё потому, что сегодня восьмое. С восьмого по пятнадцатое настроение
соответствует финансам
. Она немного покрасовалась в выигрышных позах,
сдвинув ноги и поднимая руки, но скоро бросила, потому что голод терзал
желудок.
Как мне ни противно завтракать одной, глядишь, буду глодать корку
в углу до прихода беккер-чека...
Телефон снова зазвонил, и на какой-то миг она нервно замерла, подумав, что
это Эспиван. Но это был всего лишь Коко Ватар, и она вхолостую подняла
брови, раздула ноздри и подбоченилась.
— Что? Вы, мой милый, феномен безответственности! Сержусь, я? Полно, вы
же просто смешны! Как? Избавьте меня от сожалений... К тому же у Беатрис
была машина, она с удовольствием меня подвезла.
Где-то очень далеко, в гулких сферах, откуда до Жюли доносился треск пишущей
машинки и — в более медленном ритме — шум какого-то мотора, Коко Ватар.
искренний и упорный, изо всех сил старался объясниться:
— Ты не поняла, дай сказать, Жюли; нет, я не хотел тебя подвести, но я
был на папиной машине, я видел, что уже второй час, а мойщики к нам приходят
в пять и начинают с машин, сам я встаю в полседьмого в праздники и в будни,
и я подумал:
Они за своей обедней бессовестно меня игнорируют словно меня и
на свете нет; к тому же, если мне повезёт и Жюли захочет быть милой, я себя
знаю, это надолго; нет так нет поеду домой — по крайней мере, рабочий день
не пропадёт и с папой не будет недоразумений...
Жюли... Нет Жюли, ты
послушай, я за тобой заеду, позавтракаем в Лесу... Послушай. Жюли, я ведь
хотел как лучше...
Госпожа де Карнейян внезапно отбросила голодное достоинство и церемонное
вы
и расхохоталась, глядя в зеркало.
— Приезжай, дуралей, приезжай! Как я тебя, а? Пока!
Она сердито взглянула на телефонную трубку, уверенная, что ненавидит
собеседника, которому только что, не подав виду, сдалась. Перед сколькими же
мужчинами, от Беккера до Коко Ватара, она унижалась в повелительном тоне?
В третий раз ей пришлось подойти к телефону; она услышала сдавленный,
скрежещущий голос, который не сразу узнала.
— A! — сказала она, — так это вы, Тони? Вы охрипли? Добрый
день. Я не узнала ваш голос. Все здоровы?
— Вы были на улице Сен-Саба...
— Да. Я слышала вас в саду.
— Вы были на улице Сен-Саба... — скрежетал голос. — Вы
навещали вашего... моего отчима. Я не хочу, чтобы вы ходили к этому
человеку. Я запрещаю вам с ним встречаться. Да, вот именно, запрещаю. Нет,
не из-за матери. Я не хочу, чтобы вы ещё с ним виделись, и чтоб он виделся с
вами. Да, я вам запрещаю...
Жюли, не слушая дальше, тихонько положила трубку на рычаг. Она ожидала
повторного звонка, нового извержения ломающегося и изменённого слезами
голоса.
Этот, — подумала она, — этот, пожалуй, самый несносный
.
Она с машинальной старательностью оделась, выбрав снова чёрный с белым
костюм.
И не толкуйте мне о тех, кому меньше двадцати! Куда он лезет? Ну и
чума эти подростки... Хорошо, что я его не люблю. Поцелуешь такого в щёчку,
мазнёшь за ухом духами, и он уже воображает себя твоим любовником, право...
И всё равно, я чувствую, он может оказаться несносней всех. Я могла бы его
утихомирить, держась от Эспивана на расстоянии...
В зеркале она прочла, что
никогда не изберёт такой благоразумный путь.
Миг спустя её целиком захватило прибытие Коко Ватара и слишком хорошо
знакомое удовольствие от присутствия мужчины.
Дерево в пустыне
, —
думала она, глядя на Коко. А сама тем временем с выражением высочайшей
насмешки выслушивала истину, избравшую своим рупором красивый рот Коко
Ватара.
— Понимаешь, Жюли...
Он задел ногой двадцатиугольный столик и чуть не опрокинул горшок с
лобилией.
— ...у меня ведь тоже есть достоинство, Жюли... За эти слова она
дёрнула его за галстук, встрепала волосы, затормошила, как острозубая сука,
затевающая игру, чтобы иметь возможность укусить. Он принуждённо смеялся,
защищаясь:
— Жюли, мой новый пиджак!.. Терпеть не могу, когда трогают мой
галстук!..
Она небрежно поцеловала его, и от прикосновения её накрашенных губ, твёрдых
и холодных, он умолк в благоговейном ожидании. Но Жюли увела его, ничем
больше не вознаградив.
За обедом они старательно подыгрывали друг другу. Перед несколькими
озабоченными служащими, несколькими молодыми женщинами, обручёнными с
кинематографом, и одним парламентарием, которого она приветствовала с
излишней фамильярностью, Жюли играла женщину, пустившуюся во все тяжкие, и
громко
тыкала
Коко. Коко Ватар играл молоденького возлюбленного, погружал
честный взгляд своих серых глаз в глаза Жюли и натыкался на близкое дно, на
искристый голубой песок, ледяной и неприступный.
— Кто этот тип в углу, Жюли, с которым ты поздоровалась?
— Депутат, Пюиламар.
— Ты его хорошо знаешь?
— Достаточно, чтобы не стремиться узнать ближе.
— Значит тебя не смущает что он видит нас вместе?
— Мой мальчик, заруби себе на носу, что мне это совершенно безразлично.
И это относится не только к Пюиламару, но и ко всем прочим.
— Ты такая милая...
Но, казалось, он не совсем уверен, что, успокаивая его таким образом, она
хочет быть милой. Около маленького гниловатого озерца круглые, увесистые
скворцы, свищущие, как зимний ветер, обсели уже золотящиеся деревья.
— Что ты сегодня делаешь, Жюли?
— Смотря по обстоятельствам. Какой сегодня день?
— Ты никогда не помнишь дней недели, Жюли?
— Как же, помню, когда пятнадцатое приходится на субботу или
воскресенье.
— Почему?
— Потому, что тогда я не могу получить свою... свою ренту до
понедельника.
— Жюли, — робко сказал Коко Ватар, — сегодня восьмое, тебе, может быть, нужны деньги?
Жюли удивлённо повернулась к нему.
Обычно так смиренно предлагают
женщины...
Она отрицательно помотала головой, предпочтя обойтись без слов.
Я что-нибудь не то скажу, — подумала она. — Или не удержусь и
скажу, что да, нужны, что мне надо платить госпоже Сабрие, что у меня всего
двести франков, что... О! да, мне нужны деньги...
Облокотясь на столик, она
легонько похлопывала розой, вручённой метрдотелем, по руке Коко Ватара. Она
ощутила какое-то дружеское чувство к этой руке, большой палец которой был
искалечен укусом шестерни и с которой маникюр не всегда мог свести ярко-
зелёную кайму под ногтем — въевшийся след от опытов с красками.
— Как-то раз, — сказала она, — я хотела сама перекрасить
блузку... Ах, мой мальчик, я потом целый месяц на людях не снимала перчаток,
только дома...
— Вот к чему приводят любительские попытки, — сказал Коко. —
Жюли, ну будь милой, скажи: тебе не надо денег?
Она снова покачала головой.
Если я поддержу этот разговор, то дам себе
волю, скажу, что ужасно хочу всего, чего мне недостаёт, что хотела бы чулки,
перчатки, меховое манто, два новых костюма, духи литрами, мыло дюжинами...
Давно я такой не была. Что это со мной? Если сейчас не сдержусь, если этот
простачок поднесёт мне свою дань и я почувствую себя ему обязанной, жизнь
снова станет адом...
Она встряхнулась, улыбнулась, попудрилась.
— Ты душка. Пришли мне флакончик
Фэйриленд
. И отвези меня домой, мне
надо переодеться: я встречаюсь с Люси. Мы собираемся повеселиться на раздаче
призов конкурса красоты в банкетном зале
Журналы.
— А я? — взмолился Коко.
Жюли снова стала далёкой, взглянув на Коко сквозь начернённые ресницы:
— Если это тебя забавляет... Если ты свободен...
— Как ветер. Правда, только до половины восьмого. У нас праздничный
ужин, годовщина свадьбы родителей.
— Да? Давненько я о них не слышала... В путь! Три часа! Глупо
засиживаться за столом, как на свадьбе. Взгляни на Пюиламара за работой! А
он пришёл ещё до нас. И пьёт ликёр. Парню пятидесяти нет, а по виду годится
мне в деды!
Она пересекла зал, равнодушно ответив на свойское и вопросительное
приветствие парламентария, смерившего взглядом Коко Ватара. Они возвращались
самым дальним путём, и серые глаза Коко Ватара говорили Жюли о его желании,
чтобы она, наконец, согласилась быть милой
. Беглым взглядом, трепетом
ноздрей она обнадёжила его, и он погнал машину, как начинающий таксист.
Обмякшая, смутно обеспокоенная и грустная той грустью, в глубину которой она
запрещала себе заглядывать, Жюли смеялась скорости и слишком крутым
поворотам. Она думала: Он неплохой любовник. У него есть инстинкт, есть
пыл. У меня тоже. Нам хватит времени до прихода Люси Альбер. Диван
расстилать не буду, там одна простыня, к тому же чинёная, со швом
посередине... Устроимся, как на траве
.
В вестибюле лицо Коко Ватара явило Жюли воплощённый образ желания:
поглупевшее, с лиловатыми тенями у глаз. Ей пришлось отстранить его, шепнув:
Погоди, погоди
, — с участием, которое вызывал в ней простой здоровый
мужчина, смущённый своим нетерпением.
Но не успел лифт тронуться, как подбежала консьержка и просунула сквозь
решётку шахты конверт:
— Шофёр привёз...
— Во сколько? — крикнула Жюли, возносясь.
— Только что! — протяжно отозвалась консьержка. — Ничего не
сказал!
Несмотря на полумрак, Жюли узнала почерк Эспивана, резкий, с нажимом, часто
продиравший бумагу. Рука Коко Ватара нежно сжала ей грудь.
— Ну ты, отстань! — сердито бросила она.
Он отступил, насколько позволяла тесная клетка.
— Почему? — обиженно спросил он.
— Имей хоть к лифту уважение, Коко!
Войдя к себе, она остановилась, читая письмо. Он ходил взад-вперёд по
студии, неукоснительно натыкаясь на двадцатиугольный столик, которому сказал
виноват
. Увидев, что Жюли складывает письмо, он осмелился спросить:
— Что-нибудь плохое?
— Нет-нет, — поспешно сказала Жюли. И медленно добавила:
— Просто немного досадно. Я не могу пойти с вами на файф-о-клок
конкурса красоты... Открой скорее, это Люси звонит... Раз в жизни пришла
раньше времени...
Коко Ватар вернулся, пропустив Люси вперёд.
— Жюли не может пойти с нами на конкурс красоты, — повторил он
хмуро.
— Почему? — спросила Люси Альбер.
На всякий случай она встревоженно широко открыла глаза, удостоившиеся год
тому назад первого приза как самые большие глаза Парижа
. Но этого никто
уже не помнил, хоть она и довела до ещё больших размеров, в ущерб приличию и
гармонии, свои глаза, огромные, как у кобылы, и полные такой же бездумной
темноты.
— Хоть поздоровайся со мной, Жюли!
— Здравствуй, душенька. Ты сегодня хорошенькая-прехорошенькая, — машинально сказала Жюли.
— Но почему ты не можешь пойти? Но почему ты мне сказала, что можешь?
Но что же мне тогда делать, если ты не пойдёшь?
Она ужасна, — подумала Жюли. — Когда она так таращит глаза, у
меня начинает ломить лоб. И эта лиловая шляпка...
Она обернулась к Коко
Ватару, призывая его на помощь.
— Коко может тебе подтвердить, что письмо, которое я получила, меняет
все мои сегодняшние планы... Правда, Коко?
— Да, — бесстрастно сказал Коко. — Жюли с нами не идёт, она
собирается к господину д'Эспивану.
Жюли заморгала.
— Как?.. Насколько мне известно, о господине д'Эспиване речь не
заходила...
— Ничего не значит, — сказал Коко. — Я говорю, что ты к нему
собираешься. Ещё я говорю, что это не только обидно для нас, но что ты к
тому же не права. Если хочешь знать моё мнение, ты не должна к нему идти.
Что он говорит? Что он говорит? Он мне советует не ходить. Он сообщает мне
своё мнение. Это смешно. Это...
Она так покраснела, что пушок на щеках
возле ушей подёрнул кожу словно серебристой дымкой.
— Это верно, — сказала Люси Альбер. — Тебе не следовало бы
туда идти. Во-первых, что он тебе пишет? Скорее всего, ложь. Подумай: всё,
что он тебе сделал...
— О, уж она-то подумает, — сказал Коко Ватар.
— И знаешь, в
Журналы будет так весело. Морис де Валефф мне сказал,
что нам оставят лучшие места и в любом случае приберегут шоколаду. Потому
что, сама знаешь, когда бесплатное угощение, первым кончается шоколад...
Коко Ватар насупился.
— Что за разговоры о бесплатном угощении, когда с вами я?
Жюли с усилием вынырнула из своего молчания, вскинула голову и сразу взяла
командный тон:
— Если вы высказались, могу я вставить слово? Ни перед кем из вас я не
обязана отчитываться. Но хочу вам сказать, что речь идёт о состоянии
здоровья господина д'Эспивана, который достаточно тяжело болен, чтобы...
— Чтобы ты попалась на его удочку, — сказал Коко Ватар.
— То есть?
Он снова стал очень юным и удручённым.
— О, ничего, Жюли. Понимаешь, ты огорчаешь меня, вот я и злюсь. Любой бы на моём месте, Жюли...
Она смягчилась, улыбнулась серым глазам и вздёрнутому носу, бегло подумала:
Лучше бы я подарила ему несколько хороших минут и сама бы получила
удовольствие... Момент упущен... Они, конечно, правы, и он, и эта дурочка.
Скорее всего, ложь...
Часы на соседней школе пробили четыре. Жюли сгребла
со стола перчатки Коко, сумочку Люси, швырнула им.
— Катитесь. Живо.
— О!.. — задохнулась Люси.
— А если я больше не приду? — рискнул бросить вызов Коко Ватар.
Жюли взглянула на него, словно издалека, склонив голову набок.
— Ты славный малыш, — сказала она.
Она подошла к нему, дипломатично потрепала по свежей щеке.
— И даже красивый малыш... красивый... Люси, душенька, ты не обидишься?
Она выпроводила их и заложила дверь на засов, чтобы почувствовать себя
окончательно отделённой от них, чтобы можно было постоять, уронив руки,
слушая, как затихают их шаги на лестнице. Одевшись с присущей ей
стремительной тщательностью и уже готовая к выходу, она спросила себя, что
заставляет её идти. Скорее всего, ложь, как говорит Люси, ложь
. Она долго
жила среди лжи, прежде чем безоглядно предпочесть маленькую искреннюю жизнь,
тесную жизнь, в которой сама чувственность не позволяла себе притворства.
Сколько безумной решимости, сколько стремления к непреходящим истинам... Не
она ли однажды, когда её маскарадный костюм для какого-то праздника требовал
короткой стрижки, обрезала свою пышную рыжеватую гриву, падавшую до колен,
если её распустить? Я могла бы взять напрокат парик... Могла бы, если на то
пошло, остаться с Беккером — или с Эспиваном. А то могла бы так весь век и
стряпать в старой кухне в Карнейяне... То, что могло бы быть, — это то,
что оказалось невозможным. Ложь? Почему бы и нет, в конце концов?
Не всегда
она предавала проклятию активное, великолепное разрушение правды, доверия.
Он-то в этом разбирается — тот, кто мне писал...
Едва сев в автобус, она развернула записку, чтобы перечитать без спешки. Но
главное она и так запомнила — Жду тебя
и моя Юлька
.
Жюли не очень удивилась, застав Эрбера д'Эспивана уже на ногах и в рабочем
кабинете. Но что это, о! что это за домашняя куртка каштанового бархата?
В
ней не осталось ни следа того возбуждения, которое она унесла с собой в
автобус вместе с письмом, шуршавшим сейчас у неё в сумочке, как новая
банкнота. Она чувствовала себя рассеянной, восприимчивой к мелочам,
придирчивой, немного грубой и погрешила против хорошего тона, облокотившись
на мгновение о подоконник раскрытого окна.
— Я ведь знакомил тебя с моим другом Кустексом?
— Конечно, — сказала она и с любезностью хозяйки дома протянула
руку молодому человеку с бородкой, которая его старила. Типичный секретарь
честолюбивого государственного деятеля... Молодой гувернёр наследного
принца... Эрбер всегда замечательно подбирал секретарей...
Кустекс исчез, как тень, и Эрбер, взяв Жюли под локти, увлёк её к окну, на
яркий свет.
— А вдруг нас увидят из сада, — сказала она. — Ты уже не
такой интересный, ты выздоровел.
— Я всегда думал, — сказал Эрбер, — что тебя интересуют
преимущественно здоровые мужчины. Нет, я не выздоровел. Но с виду — почти.
Правда ведь?
Он повернулся к свету, демонстрируя ей свежевыбритое лицо, подстриженные
покороче волосы, ухоженные и выровненные усики. Это крах
, — подумала
Жюли, и глаза её увлажнились — не от жалости, но от печали о прошлом, о
неверном мушкетёре с его изящной красотой, претендующей на мужественность.
Улыбка Эспивана угасла; он снова стал жёстким, деловым и озабоченным.
— Сядь. Вбей себе хорошенько в голову, что я здесь очень одинок. Так же
одинок, как все. А ты одинока? Ты не скажешь... Что до меня, то я одинок
рядом с влюблённой женщиной и болен от политической деятельности, которой
занялся слишком поздно. К тому же скоро будет война...
— Надо же! — сказала Жюли.
— Тебя это удивляет? Ты газеты читаешь?
— Иногда, иллюстрированные. Я говорю
...
Закладка в соц.сетях
