Жанр: Любовные романы
Жюли де Карнейян
...е Морни?
— Как граф де Морни. Не могли мы унаследовать ничего хорошего от
дворянства второй Империи!
— Мы? Кто это —
мы
? — развеселившись, поддела Жюли. — С тех
пор, как
мы
больше не означает
Эрбер и Жюли
, не думаю, чтобы оно валило
в одну кучу Эспиванов и Карнейянов.
Она с величайшим тщанием скрывала гордость своим именем, его обветшалой
древностью, приземистыми останками замка-фермы, который вот уже девятьсот
лет звался не иначе как Карнейян, равно как и его владельцы.
— Не хули вторую Империю. Эрбер! Свой следующий будуар я отделаю в
стиле графини де Теба. А если серьёзно, Эрбер, почему ты не уходишь?
Довольно ты насмотрелся на этот мавзолей. Уходи отсюда. Забери свою пунцовую
пижаму... и свой капитал.
— Ах да, мой капитал...
Он мечтательно уставился в потолок, затянутый китайкой, словно перед
решительным шагом.
— А были разговоры об этом
капитале
, вложенном в мою избирательную
кампанию? Сколько называли? Пять миллионов? Четыре? Скажи, Жюли.
— Кто говорил — пять. Кто говорил — два.
Ей захотелось понравиться и уязвить, она коснулась пальцем его губ и
мушкетёрских усиков:
— Пять или два — всё равно зря.
Он перехватил на лету и небрежно поцеловал ловкую во всякой работе руку.
— Слышишь? Пока ты здесь, звонили раза четыре, не меньше. Могу спорить,
что Марианна принимает вместо меня. Могу спорить, что за утро она успела
пообещать мост, школу, прачечную и сиротский приют.
— И даст?
— Ей принесут сметы. Она отдаст их на рассмотрение. На это потребуется
время.
Он сел, расстегнул воротник пунцовой пижамы на немного отёкшей шее.
— Она не даёт, она платит. Понимаешь, Юлька?
— Стиль
жена-американка
?
— Не знаю, я пока ещё не был женат на американке.
Мой капитал
! Она
предоставила
всё, что имеет
в моё распоряжение. Улавливаешь разницу?
— Отлично улавливаю. Она тебя поимела.
Они молча курили. Эспиван устало, а возможно, и из хронического кокетства,
прикрыл глаза тёмными веками. Жюли слушала легкие женские шаги в коридоре:
Может быть, это она... Я здесь уже больше часа... Так это всё, что он хотел
мне сказать?
— А всё-таки почему ты на ней женился? Эрбер открыл глаза, бросил на
неё взгляд надменного педагога:
— Милое дитя, что за вопрос!.. Четыре месяца — день в день — на
избирательную кампанию, прекрасная вдова, которая меня обхаживала, и
общеизвестное положение безнадёжного должника... Вот в какой я был ситуации.
— Положение должника, даже общеизвестное, — всегда штука тёмная. А
такая женитьба, как твоя, всё высвечивает как в ясный день.
— Если б я был только любовником Марианны, что бы запели хором дружки и
политические противники на мотив
Откуда деньги
?
— Никто не спрашивает откуда деньги, когда кандидат избран.
Эспиван, развеселившись, приподнялся:
— Всё-то ты знаешь! Где ты это подцепила?
— У тебя. Я тебе преподношу обратно то, что ты говорил по поводу
избрания Пюиламара.
Эрбер посмотрел на неё сквозь ресницы пристальным взглядом, ничуть её не
смутившим.
— Решено и подписано: ты никогда не перестанешь меня изумлять, Юлька.
— Да, всё равно как скаковая лошадь, которая принимается выигрывать,
едва хозяин её продал. Ты просто усатый младенец. Ты вообразил, что станешь
богатым потому, что богата Марианна. Вот и всё твоё оправдание. Тебе были
срочно необходимы всякие ненужные цацки, ты хотел машину, как у Аржиропуло,
ты хотел задавать венецианские празднества, как Фошье-Маньяны, ты даже — ты
даже хотел, чтобы у тебя была жена красивее, чем у кого-либо...
Она говорила свысока, собрав у прищуренных глаз паутину тонких морщинок,
закрашенных серо-синей тушью. Эрбер не останавливал её, слушал, как
колыбельную, смакуя лесть и оскорбления; он поднял руку протестующим жестом,
и солнце, ударив в эту руку, высветило в её отёчности нечто такое, что на
какой-то миг лишило Жюли дара речи.
— Я хотел, — жалобно подхватил Эрбер, — я хотел пачку
неизданных рукописей Корнеля, из которых получилась бы потрясающая книга. Я
хотел замок — о, какой замок...
Он рывком сел, как человек молодой и здоровый.
— Ты только представь себе, Жюли... Он назывался Мокомб... Весь замок,
как нарисованный, отражается в прекрасном пруду у его подножия. Он словно
слегка над собой подсмеивается, зная, что слишком уж он пятнадцатого века,
слишком перегружен угловыми башенками, шпилями, портиками, готическими
украшениями. Но прелесть пропорций... Я хотел, — повторил Эрбер, —
того, о чём так долго мечтал...
Он взглянул на Жюли и поправился:
— ...о чём мы так долго мечтали... Она великодушно улыбнулась:
— О, я-то... я забываю, о чём мечтала, скорее, чем ты. Право, Марианна
вполне могла бы...
Белая припухлая рука вновь попала в солнечный луч, сделав неопределённый
жест.
Я бы ему это дала, будь я Марианной, тогда, раньше... Никогда он не
бывает таким обольстительным, как когда эгоистически чего-то желает..
— И ты её не получил — эту твою... твою игрушку? Почему?
— Это сложно... Потребовалось бы осушить болото, образовавшееся из-за
того, что запустили дренажную систему... Слишком дорого, местность
недостаточно здоровая... Слишком уединённо... У этих людей только два слова
на языке:
слишком
да
недостаточно
.
— У кого это?
Эспиван оглянулся, как человек, подозревающий слежку:
— По правде говоря, толком не знаю. В средоточие такого богатства, как
у Марианны, не попадают; попадают на край, на обочину. Туда попадают... Я
тебе не надоел, Жюли?
— Давай-давай.
— Туда попадаешь, как... знаешь, как человек, которого поломка машины
вынуждает провести полдня в незнакомой семье в доме у дороги и которому его
случайные хозяева упорно втолковывают:
Вот это — дядюшка Ревейо, а эта дама
— тётушка моей невестки Шарлотты, а этот большой мальчик — Жорж, он
готовится в Сен-Сир...
Как будто жертва аварии способна вспомнить их уже
через пять минут...
Приступ кашля прервал его.
— Эрбер, ты устал. Хочешь попить?
Он отмахнулся.
— Я кашляю не от горла, от сердца. Брось. Богатство Марианны — это...
это огромный чужой организм, своенравный, необъятный, скрытный, который
говорит на всех языках, у которого всегда что-нибудь болит, как у меня болит
сердце, у тебя — поясница...
— Извини, но у меня поясница не болит, — гордо сказала Жюли.
— Знаю, знаю, она у тебя железная! — Эспиван пожал плечами. —
Не то что марианнины ресурсы! Когда захочешь, например... ну, не знаю...
— Луну, — предложила Жюли.
Он улыбнулся с польстившим ей одобрением.
— Предположим, луну, — тут же обнаруживается, что именно в этом
году у меди тусклый оттенок, в бриллиантах завелась червоточина, а воробьи
склевали на корню весь арахис...
Жюли смеялась, как умела смеяться только она, — до слёз, во всё горло.
Ей почудился шорох за дверью, и она рассмеялась ещё громче, между тем как
Эспиван понизил голос.
— Бумаги и бумаги, папки, счётные машины, ледяные конторы в невозможных
кварталах, недокормленные юнцы, таскающие груды документов, управляющие
делами, одетые лучше, чем я, которые говорят:
Мы не имеем чести знать графа
д'Эспивана, но госпожа Анфреди Марианна-Елена, вдова Людовика-Рамона
Ортиза...
Это и есть богатство Марианны, это и многое другое, но оно — не
деньги
. Это организация. Это лабиринт. В итоге в конце длинного коридора
натыкаешься на старикашку, которого зовут Сайяр, он весь в астме и не имеет
никакой определённой должности. Марианна идёт к Сайяру и от Сайяра
возвращается. Часто с вот этакой вытянутой физиономией. И говорит:
Ничего
не выйдет. Сайяр не согласен
.
— На что не согласен?
— Не согласен выделить четыре миллиона на приобретение недвижимости, не
согласен выдать авансом восемнадцать сотен тысяч на покупку дивного
маленького Фрагонара — такой случай выпадает раз в жизни!.. Сайяр обращает
внимание госпожи графини д'Эспиван на то, что её брильянты переделывались в
современном вкусе к её второй свадьбе, что, кроме того, недавнее
приобретение нового изумрудного гарнитура... Что в качестве опекунши своего
несовершеннолетнего сына Антуана-Рене Ортиза она ограничена в... А,
хватит! — воскликнул Эспиван и потянулся. — Чудно: когда я
откидываю руки, у меня вот тут колет...
Он прислушался к чему-то в саду.
— А, я знаю, что это. Профессор Жискар. Этого я не смогу отослать, как
исполнительного простака. Жюли, нам бы надо ещё увидеться. Мы только и
успели наговорить глупостей. Скажи, тебе хочется ещё прийти? Хоть немножко
хочется?
— Ну... Конечно, хочется.
—
Конечно, хочется
! Я бы тебе показал снисходительность, королева
блох, будь я здоров...
Жюли подумала было, что это шутка, но с удивлением увидела, что он на грани
одного из тех резких, непредсказуемых взрывов, что сотрясали когда-то их
супружеский кров и чей последний раскат замирал в прахе разбитой тарелки...
А, надоел...
Однако она поспешила рассмеяться, словно всё ещё его боялась,
и обещала прийти ещё.
— Между прочим, автобусом я доеду до самого твоего дома. Я предпочитаю
его Бопье. У Бопье голова трясётся, это пренеприятно выглядит, когда сидишь
позади него. Людская у тебя всегда напоминала богадельню. А твоя машина!..
Думаешь, мне доставляет удовольствие болтаться в архиепископской карете,
подбитой жемчужно-серым сукном? Ты мог бы также надоумить Мадам номер два,
что в такую машину в Париже не сажают шофёра в белом...
— Если ты не уйдёшь, тебе придётся самой ей это объяснить, —
перебил Эспиван. — Она сейчас поднимается сюда с Жискаром. Беги, моя
радость. Я тебе позвоню. Господи, до чего у тебя красивая талия!
Несокрушимая чертовка!..
Он окинул её завистливым взглядом, потом отвёл глаза и больше не сводил их с
двери, через которую войдут к нему помощь и приговор.
В галерее Жюли обнаружила, что утратила изрядную долю самоуверенности,
которая два часа назад придавала, такую лёгкость её походке и настраивала на
авантюрный лад. Закрытые двери вдоль галереи, которые она ехидно оглядывала
по прибытии, теперь казались подозрительными. Внизу она не поладила со
старинной кованой щеколдой, со времён Людовика XV дребезжавшей на
застеклённой двери, и чуть не вывихнула лодыжку на гравийной дорожке.
Ах! — вздохнула она, выбравшись наконец на тротуар, — хорошо-то
как! Я уверена: Марианна смотрела, как я ухожу. Это она подкарауливала меня
за каждой дверью. Она хотела, чтобы я сломала ногу там, в саду... Ладно, так
что же в результате на завтрак? Лишнего веса опасаться не приходится.
Персик, вишни, фиги... И кофе, надо признать, великолепный...
Радуясь, что покинула предмет величайшего своего инстинктивного отвращения —
одр болезни, она долгими глотками вдыхала лето, которое в Париже так рано
увядает. Бутон чайной розы, приколотый к отвороту её жакета, уже немного
обмяк.
Это роза Марианны
. Далекая от мысли выбросить цветок, она прижала
его рукой, как добычу. Два-три раза она с какой-то ненасытностью принималась
вспоминать только что миновавшие два часа в запретной зоне. Но мудро решила
отложить их разбор.
Разберусь с этим дома
. Мужчины оглядывали её от белокуро-
бежевого затылка до поношенных туфель, и она останавливалась у каждой
витрины обувного магазина.
А скоро придёт очередь перчаток
, —
вздохнула она. И укрылась от искушений в автобусе.
Маленький дребезжащий лифт, халтурная лестница с постоянно осыпающейся
штукатуркой вызвали у неё порыв дружеского чувства, словно она вернулась
после долгой разлуки. В студии она по внезапному вдохновению переставила
мебель. Потом включила утюг, застелила кухонный стол и принялась за дело.
Платье из чёрного креп-марокена, которое она носила по вечерам, подверглось
обработке утюгом, раствором нашатыря и глицериновой водой на локтях и
бёдрах, грозивших залосниться. Костюм цвета морской волны с четырьмя
кармашками в тусклых красных и синих блёстках удостоился не менее тщательных
забот, после чего Жюли намылила блузку, две пары трикотажных трусиков и
шёлковые чулки. Её прервал тройной звонок. Она пошла открывать, не снимая
рабочего халата, и провела гостя в кухню.
— Ты уже здесь, Коко, — это сколько же, значит, времени?
— Пять часов.
— Уже!
— А ты не могла сказать —
наконец
?
— Как видишь, мне было чем заняться; день быстро прошёл.
— Везёт же тебе.
— Да?
Она с весёлым презрением взглянула на этого молодого человека, который
всерьёз считал её везучей.
— Если хочешь, подожди меня в студии.
— А можно здесь?
— Ты мне не мешаешь. Садись на табурет госпожи Сабрие. Управлюсь минут
за десять.
Она вернулась к своим трудам, закатала постирушки в мокрое полотенце,
загладила складки на юбке, переобулась, что-то подшила. Коко Ватар ловил
глазами каждое её движение. С тех пор как он пришёл, она привнесла в свою
деятельность несколько оскорбительную кропотливость, умащая обувь кремом,
орудуя бархоткой неуловимо-быстрыми взмахами...
— Тебе интересно? — спросила она. Он не отвёл ясных глаз.
— Да, — сказал он сдержанно. — Никто не умеет работать так,
как ты. Если б мои красильщицы так работали... У тебя есть шик и сноровка. Я
хотел бы всегда смотреть, как ты работаешь.
— А не хотел бы мне помочь? А я бы отдохнула... Она присела на край
ванны, расстегнула рабочий халат, агрессивным движением скинула его и
ополоснула покрытые пушком руки, плечи и шею, светлую, как её белокурые
волосы. Единственное проявление стыдливости она выказала, повязав на шею,
кожа которой под подбородком начинала становиться вялой, лёгкий тирольский
шарфик.
— Нет, — поразмыслив, сказал Коко Батар. — У меня бы не
получилось так хорошо, как у тебя. А потом, зачем тебе отдыхать? Отдыхать
тебе скучно.
— Неправда! — крикнула она.
Так же скоропалительно, как от смеха, глаза её увлажнялись от злости. Но на
Коко Ватара это не произвело впечатления, разве что восхитило. Он аккуратно
оправил полы сюртука, поддёрнул брюки на коленях. Столь немногого ему
недоставало до полной безукоризненности, что Жюли захотелось восполнить это,
перевязав ему галстук. Но она в очередной раз воздержалась и отстранилась,
когда он захотел обнять её.
— Как от тебя хорошо пахнет, — сказал он с никогда не покидавшей
его искренностью. — Подмышками и мастикой. Ты не хочешь сегодня быть со
мной милой?
Она смотрела на него немного отстранённо, склонив голову набок.
Он
действительно мил, хоть и выглядит принаряженным по-воскресному в любой день
недели... Честный молодой инженер с большими детскими глазами и курносым
носом. Но мне не хочется...
Она вздохнула и сказала:
— Я голодная.
— Голодная? Как это?
Она раздула ноздри, вздёрнула подбородок:
— А так, мой милый, что я не успела пообедать. Граф д'Эспиван прислал
за мной машину, и я провела три часа, или четыре, или не знаю сколько, у его
одра.
— Он хорошо себя чувствует? — бесцеремонно спросил Коко Ватар.
— Нет. Плохо.
Поскольку ей хотелось пообедать в ресторане и сходить в кино, она
авторитетно добавила:
— Иначе говоря, прогноз профессора Жискара довольно пессимистичен. Но
роковой исход не представляется неизбежным.
— А его жена — как она реагировала на то, что ты навещаешь своего... её
мужа?
— Никак. Она не присутствовала при нашем свидании.
— А-а!.. — задумчиво протянул Коко. Он подумал и решился:
— Это неприлично.
— Что неприлично?
— Ходить друг к другу. Неприлично, что он тебя пригласил, неприлично,
что ты пошла, и неприлично, что та это позволила.
Жюли и бровью не повела. Она намыливала руки под кухонным краном и
разглядывала Коко Ватара в зеркальце над раковиной.
Что он в этом
понимает? — думала она. — Он успешно работает с красителями,
этакая скромная и дисциплинированная рабочая лошадка. Могу спорить, что он
носит в бумажнике слегка пожелтевшую фотографию отца в солдатской форме.
Хороший мальчик
.
— Человече, — продекламировала она, — что общего между вами и
мною? Надеюсь — желание прогуляться. Где ужинаем? Ты пригласил Люси Альбер?
Но, полагаю, не мамашу Энселад?
— Нет, — сказал Коко. — Ни ту, ни другую. Ты мне не давала
приказа и диспозиции... Тебе не нравится, что мы будем вдвоём?
Она согнала три вертикальные морщинки, появлявшиеся у неё между бровей от
малейшего противоречия.
— Вовсе нет. Только угости меня чем-нибудь до ужина, не то отъем тебе
щёку.
Он подставил свежевыбритую щёку, и Жюли чуть коснулась её накрашенными
губами.
На другое утро в десять часов она ещё спала и слышала сквозь сон
повседневные кухонные звуки. Когда госпожа Сабрие приотворила дверь в
студию, она не дала ей рта открыть:
— Стакан холодной воды и какао на воде. Никакого завтрака, и обеда
тоже. Никакой уборки. Почистите обувь, костюм, и до свидания. Я сплю. Почты
не было? До завтра, госпожа Сабрие. Не чистите карманы с блёстками, а то они
оторвутся.
Она свернулась в клубок, лицом к стене. Но уже не смогла вернуть приятную
полудрёму, следовавшую за недолгим, беспокойным от выпитого сном.
Это всё
шампанское. Чтобы шампанское было хорошим, оно должно быть превосходным. А
теперь в ночных заведениях подают ординарное шампанское с металлическим
привкусом. То ли дело коньяк с водой или без, хорошее виски, после которого
язык остаётся чистым...
Волосы и подушка пахли остывшим табачным дымом.
Сегодня утром у меня, определённо, во рту и в носу какая-то отрава... С
чего бы это?
Стакан воды разогнал утреннюю муть.
— Вспомнила! — воскликнула она. — Я поссорилась с Коко
Ватаром!
Она снова легла, осторожно поддёрнув единственную простыню, тонкую, ветхую,
которой хватало, если сложить её пополам, чтобы застелить и покрыть узкий
диван-кровать. Глядя в потолок, она сводила воедино впечатления вчерашнего
вечера. Первое облачко: обед вдвоём в пригородном ресторане... По дороге
туда машину вела она, несмотря на недовольство Коко:
Осторожней, —
повторял он, — это папина машина, моя сейчас неисправна... Если бы папа
видел, как ты поворачиваешь...
Надо было взять с собой папу, — сказала наконец она. — Тебе было
бы спокойнее
.
Невинная шутка, но она превратила Коко в надутого и молчаливого сына, не
приемлющего никакого юмора в адрес своей семьи. Обедом в ресторане Жюли
осталась вполне довольна. Но почти непроглядная ночь, отблеск огней в
маленьком пруду, мягкая сырость и запах герани, музыка, которой тихонько
подпевала госпожа де Карнейян, — это было слишком для Коко-Златоуста.
— Почему всё это так грустно, Жюли?
Она смотрела на него с последними остатками доброты и напевала, чтобы не
отвечать.
Это так грустно потому, что ты не создан, чтобы быть здесь со
мной, и ничто здесь не создано для тебя. Ты не создан ни чтобы пить, ни
чтобы обедать с женщиной, которая тебя не любит, с женщиной, далёкой от
тебя, которая остаётся далёкой, даже когда ты прижимаешь её к себе. Твой
удел — обедать в кругу семьи, быть весёлым по субботам, разыгрывать
независимость от отца, когда как раз в твоей натуре следовать ему во всём и
даже почитать его. Я тоже нахожу это грустным — быть здесь. Но я здесь уже
много раз бывала с другими мужчинами, так что это куда менее серьёзно. Я
распределяю грусть пребывания здесь между Беккером, Эспиваном, Пюиламаром —
и другими, о которых ты никогда не слышал... Или слышал, но это не имеет
значения. Да вот, однажды я обедала вон за тем столиком с моим первым мужем.
Я была баронессой Беккер. За другим столиком сидели лейтенант в форме и какой-
то штатский. Я только на лейтенанта и смотрела. Странно, теперь больше не
увидишь таких белокурых лейтенантов. Тот вдруг встаёт, идёт прямо к нашему
столику, извиняется и называет своё имя, добавив: Ваш покорный родственник,
сударыня
. И вот он карабкается на генеалогическое древо, перебирает степени
родства, имена, браки... Беккер кивал, говорил: Верно... да, да, понимаю...
Да и действительно между вами и моей женой есть некоторое фамильное
сходство...
И ничто не было правдой, кроме белокурых, как золотая пряжа,
волос лейтенанта и других, весьма реальных качеств, которые он обнаружил...
Но ты не тот, кому я могу рассказывать подобные истории. И вообще ты здесь
только потому, что как-то раз нам оказалось по пути после какой-то
вечеринки, два... не помню, может, три месяца назад, и, ей-Богу, нам обоим
было очень хорошо. Но разве из того, что было хорошо, следует необходимость
начинать всё заново? Ты как старофранцузская девица: Мама, я помолвлена,
один господин поцеловал меня в саду!
Давай, закажи ещё шампанского, это
хорошая мысль. Чек от Беккера придёт только через несколько дней, а у меня
всего двести шестьдесят франков. Однако не могу же я тебя обирать, бедный,
пока ещё не богатый мальчик. Я никогда не любила денег, которые дают
мужчины. Оплати угощение и выпивку графине де Карнейян, которая никакая не
графиня, но до противности истинная Карнейян сегодня вечером, и вредная, как
все Карнейяны...
Тем не менее она знала, как её красят поздний час, освещение, плоская шляпка
из тёмно-синего фетра, сдвинутая на бровь, желтовато-розовый оттенок кожи и
волос. Кое-кто из посетителей узнал её, а в глазах Коко Ватара она была
красавицей... Тут-то её молодой спутник и решился, поймав через столик её
руку, запечатлеть на ней поцелуй, а она дала ему пощёчину.
Как назло, удар по крепкой и гладкой щеке Коко прозвучал громко и
театрально. Те, кто не видел пощечины, её услышали. Все засмеялись, и у Коко
Ватара хватило ума рассмеяться тоже. Так что одна Жюли
зверски
морщила нос
и только ценой некоторого усилия заставила себя смягчиться.
Это мне потом вздумалось отправиться в Табарен
... На обратном пути... Ах
да, он больше не разрешил мне вести папину машину... Он предполагал, что мы
остановимся на обочине в лесу Фосс-Репоз и займёмся любовью... Форменный
пикник! Всё было очень мило, и я не знаю, почему послала его подальше... Вот
наказание — я умираю с голоду!
Она встала, пошарила в кухонном шкафу, заменявшем холодильник, нашла брусок
сыра, который презрела накануне. Ломтик хлеба с сыром, посыпанный солью и
перцем, вернул ей почти весь её оптимизм. Но в трудные дни и под конец
месяца ей внушала страх её ужасная, неотвратимая и регулярная потребность в
еде. Презираемая, заглушаемая курением натощак, она вновь являлась терзать
желудок, который не возмущало ничто, кроме пустоты, и который Жюли приучила
к любой диете.
Устриц ещё нет. Зато есть горячие пирожки. К этому ещё
стаканчик муската, и я обойдусь десятью франками на террасе какого-нибудь
маленького кафе
. Жуя свой бутерброд, она впивала тёплую сырость середины
дня.
Ещё бы два месяца такой погоды, два месяца не думать о тёплом
пальто...
Даже не глянув на часы, она вернулась на кровать выкурить первую сигарету.
Все подробности минувшего вечера возникали перед ней, от меланхолического
обеда до спектакля в
Табарене
, до встречи с Беатрис де Ла Рош-Таннуа,
бывшей светской львицей, которая стала исполнительницей скетчей.
Третья в
программе Ба-Та-Клана
! Бедняжка Беатрис, она воображала, что светский
скандал — это на всю жизнь. Мы все тогда пришли посмотреть дебют Беатрис в
Казино. Только и убедились, что длинный нос Ла Рош-Таннуа под перьями и
стразовой диадемой выглядит ещё неинтереснее, чем в городе, и больше про неё
никто и не вспоминал...
Движимая скукой, которую не могли разогнать дворцы из плоти, воздвигаемые на
сцене
Табарена
, Жюли усадила Беатрис за свой столик и представила Коко
Ватара крупной женщине в остроконечной шапочке с блёстками.
— Коко, шампанское госпоже де Ла Рош-Таннуа.
— Сейчас, сейчас, — отозвался Коко с почтительной фамильярностью.
— Ты одна, Беатри
...Закладка в соц.сетях
