Жанр: Любовные романы
Жюли де Карнейян
...есправедливо это... Нет у Бога справедливости, — сказала
она. — Вы же пили вчера? Пили, я видела стаканы. И резвитесь, как
рыбка. А я сроду ничего не пила, а вот всю разломило. И ведь вам сорок
четыре. Это несправедливо.
— Я нелюбопытна, — сказала Жюли, — но хотелось бы знать,
какой негодяй сообщил вам мой возраст.
Госпожа Сабрие наконец-то улыбнулась.
— А, то-то!.. У меня есть источники... Шофёр, который как-то привозил
вам письмо. Шофёр с левого берега.
— Ах, вот что за народ на левом берегу? Пора с ними покончить. Где мой
халат?
— Не натопчите мне, пожалуйста, мокрыми ногами. Он сказал, что узнал
это от вашего первого мужа.
Шофёр Эрбера
, — подумала Жюли. В дверях она обернулась, следуя
привычке обыгрывать каждый свой выход.
— От второго, госпожа Сабрие. От моего второго мужа. И у меня ещё всё
впереди!
— Это несправедливо, — вздохнула госпожа Сабрие. — Вот ваши
газеты.
Эрбер... Умер? Не умер? Если умер, он на первой странице
. Зажав газеты в
мокрой руке, она отошла и села на кровать.
На первой странице его нет.
Значит, он просто болен — на второй странице. Ага, что я говорила? Мы рады
сообщить, что внезапное недомогание графа д'Эспивана, депутата правых, по-
видимому, не представляет опасности...
— Ну вот! — вслух воскликнула Жюли. — Я же знала! Могла бы
пойти в кино! Ишь ты! Профессора Аттутан и Жискар у постели больного — всего
лишь! Марианна трясётся над своими припасами...
Она бросила газету, открыла единственный в студии шкаф, в который вделала
зеркало с подсветкой, превратив его в гримёрную. Она умела мастерить, вся
отдаваясь делу в приступе рвения, и быстро охладевала к своим работам,
остававшимся свидетельствами её непостоянства и изобретательности.
Шофёр с левого берега, — думала она. — Бывший мой шофёр Бопье, он
привозил мне письмо от Тони. Это всё Тони... Что за чума эти подростки! Он
хотел меня видеть. И нашёл с кем послать письмо — с шофёром своего отчима. У
Эрбера мания держать шоферов до полного одряхления, он думает, что считалось
шиком в кучере, шикарно и в водителе
.
Она зачесала назад мокрые волосы, прилипшие к голове. С открытым
неприкрашенным лицом, недовольно задумавшаяся, Жюли напоминала брата тем
дикарским, хищным, что было в чертах обоих — впалыми висками, острым углом
челюстей и подбородка. Но её выручал нос, а также румянец несокрушимого
здоровья. Она увенчала этот очаровательный нос мазком жирного крема и
растёрла его. Искусно подкрасилась, выдернула несколько волосков над верхней
губой, живо завилась. Прогуляюсь по Лесу. Только не в туфлях из кожи
ящерицы, а то они и года не продержатся...
Она бегом кинулась к зазвонившему телефону с весёлой злостью — как всегда,
когда её беспокойная праздность и многолюдное одиночество заставляли её
действовать.
— Алло!.. А, это ты, Коко? Значит, уже за полдень, и ты вышел из своей
лавочки? О!.. Не получится... Я хотела погулять... Что?.. Нет, я хочу
сегодня... Завтра — это уже не то... Что? Эрбер? Естественно, лучше. Ему
только бы пугать людей... Ладно, сегодня вечером. Но я не люблю отложенных
удовольствий. Что? Послушайте, дорогой мой, с кем вы, по-вашему, говорите?..
До вечера.
Она положила трубку и изобразила мальчишескую усмешечку, которая её
неожиданным образом состарила. Тут же согнала её и вновь обрела серьёзность
темпераментной и царственной блондинки. Через пять минут она была уже в
белой блузке, в узкой чёрно-белой юбке и в чёрном жакете, бросавшем вызов
моде. Немного слишком облегающий, наряд этот обнаруживал, что Жюли де
Карнейян приближается к тому возрасту, когда женщина решается пожертвовать
лицом ради силуэта.
Сюда бы нужно лиловую гвоздику. Десять франков... Сегодня — нет
. Она
перерыла носовые платки, нашла один из лиловато-розового крепа, свернула в
виде цветка, ловко расстригла ножницами и вставила в петлицу. Блеск!
И так
же быстро помрачнела: Вот дура, платок стоит целый луидор
.
Она считала на луидоры из снобизма и из приверженности тому, что называла
истинным шиком
. Облака, заволакивающие небо, прогнали желание гулять.
Может, разбудить Люси? Может, позвонить к Гермесу
, спросить, когда у них
распродажа? Может...
Она вздрогнула, когда телефон зазвонил, едва она протянула к нему руку. Как
многие, кому не на кого опереться, она только от телефона и ждала помощи.
— Алло!.. Да, это я. Как? Я не расслышала, повторите, пожалуйста. От
кого?
Она слегка наклонилась, тон её изменился.
— Это... Это ты, Эрбер?.. Ну да, как и все, прочла в газете... Значит,
ничего серьёзного?
Она издали увидела себя в зеркале и выпрямилась.
— Так нас напугать! Что?
Нас
— я имею в виду весь Париж, половину
Франции, изрядную часть заграницы...
Она рассмеялась, послушала, смех оборвался.
— Откуда ты звонишь? Что? Приехать? К тебе? О, ничего, я собиралась
завтракать одна... Нет, никаких... Да нет, я не отказываюсь! Но... а
Марианна?.. Ладно. Да... Да нет же, что ты... Да, я её увижу в окно.
Она медленно опустила трубку на рычаг, надела чёрную соломенную шляпку,
похожую на канотье времён её ранней юности, и открыла дверь в кухню.
— Госпожа Сабрие... — нерешительно проговорила она.
И, словно мгновенно пробудившись, повела носом.
— Что это так воняет?
— Да это же рыба, сударыня. Вы же сказали — белый сыр и рыба в чёрном
масле...
— Какая гадость! Вы подумали...
Уголки её губ дрогнули, она жалобно сказала:
— Я просто пошутила. Съешьте свою рыбу сами! Оставьте мне сыр. Чего-
нибудь куплю... Ладно, там посмотрим.
Она снова впала в нерешительность, вяло переставила какие-то безделушки,
уселась на подоконник, положив ногу на ногу. Когда длинный чёрный автомобиль
остановился среди тележек разносчиков перед продовольственным магазином,
Жюли снова подобралась и сошла вниз поступью молодой девушки, с
удовольствием ощущая лёгкость своей походки, упругость груди, свободу
движений, не стесняемую никаким грузом избыточной плоти.
— Так и есть, это Бопье. Как жизнь, Бопье? Вы не меняетесь.
— Госпожа графиня мне льстит.
— Нет, Бопье. Вы всё тот же, потому что стоит недоглядеть хоть пять
минут, вы болтаете о моём возрасте. Вы сказали моей прислуге, что мне сорок
четыре года.
— Я? О! смею заверить госпожу графиню...
— Мне не сорок четыре, Бопье, а сорок пять. Мы едем домой.
— Домой... — в замешательстве повторил шофёр, — какой дом
вы...
— Ваш, — ласково сказала госпожа де Карнейян. — Ну, наш. Тот
самый, на улице Сен-Саба.
Дверца захлопнулась, и Жюли подвергла увозившую её машину строгому суду
бедняка.
Машина выскочки... Купили в Автомобильном салоне. Из разряда "оставили-за-
магараджой"... Эрбер всегда питал слабость к моторизованным катафалкам. Жемчужно-
серое сукно! Почему бы уж тогда не пармский атлас? И впридачу шофёр в белой
летней форме! Да, нельзя иметь всё сразу — и миллионы, и вкус...
От критики
не ускользнул и махровый цветок, украшавший её жакет: она сняла его и
выбросила в окно, когда машина въезжала во двор-сад особняка.
Жюли не предвидела, что на неё так подействует обстановка, которую она когда-
то выбрала и любила. Кровь застучала у неё в висках, и, прежде чем ответить
отрицательным знаком шофёру, спрашивавшему:
Мне проводить госпожу
графиню?
, — она подняла голову к окну, из которого, бывало, выглядывал
её муж, чтобы крикнуть Бопье:
Ровно в два!
Ровно в два... И машина где-то пропадала до четырёх... Или Эрбер катил в
такси к какой-нибудь девке...
Она поднялась на невысокое крыльцо, вошла в
вестибюль почти бессознательно — ноги сами помнили каждую ступеньку, рука —
дверную ручку. Запах женских духов в вестибюле привёл её в себя.
Духи
Марианны... Слишком крепкие духи, слишком много денег, бриллиантов,
волос...
Неожиданное раздражение обостряло зрение и слух. На втором этаже
ей показалось, что в щёлочке приоткрытой двери лезвием блеснул взгляд,
донеслось чьё-то дыхание, и дверь закрылась.
Моя спальня...
Впереди шёл
лакей, и она ожидала, что он откроет дверь, соседнюю с дверью спальни
Эспивана и ведущую в его рабочий кабинет. Но лакей попросил её подождать в
незнакомой маленькой гостиной. Она услышала за стеной голос Эспивана и на
какой-то момент потеряла ориентацию во времени, усомнилась в реальности
происходящего, ей показалось, что она во сне пытается поймать снящуюся
достоверность. Лакей вернулся, и она пошла за ним.
Куда, к чёрту, перебрался Эрбер?
— думала она, считая закрытые двери.
Моя спальня... Бельевая...
Его спальня... Комната, которую мы называли детской...
Вдруг она резко
остановилась, с отчаянием спохватившись:
Я не переобулась!
Она готова была
повернуться назад, убежать. Потом успокоилась:
Ну и что? Гляди-ка, он
устроился в детской. Забавно!
Её провожатый посторонился, и Жюли вошла во
всей красе — прелестный нос насторожён, глаза нарочито близоруко прищурены,
узкий рот приоткрыт в холодной любезной улыбке, взгляд нацелен на высоту
человеческого роста. Но голос Эрбера донёсся с узкой койки:
— Значит, за тобой надо посылать? Сама бы ты так и не объявилась?
Голос был весёлый, молодой, звук которого Жюли до сих пор не могла слышать
без боли и ярости. Она опустила глаза, увидела лежащего Эрбера, всмотрелась.
Ах! — подумала она, — ему конец
. Запах эфира, знакомый Жюли по
многим в недобрый час посещаемым местам, вдруг обрёл пугающую значительность
и подсказал, что ей говорить и делать.
— Эрбер, — сказала она немного слишком ласково, — что это ещё
за фокусы, что за газетная шумиха? И это ты ради меня вырядился в пунцовую
шёлковую пижаму? Что я, по-твоему, должна думать о мужчине, который
принимает меня в пунцовых шелках?
Эрбер протянул ей руку, которая показалась Жюли опухшей, и указал на
ближайшее кресло.
— Хочешь курить? Кури, — сказал он.
— А ты?
— Не сегодня, дорогая. Не тянет.
Она не заметила каких-либо определённых следов разрушения в лице Эспивана.
Он
источал обаяние
на неё, как на кого угодно, в силу укоренившейся
привычки. Но по какому-то тайному приговору то, что прежде было впалым, как
будто вспухло, и по контрасту выпуклости тонкой и смуглой гасконской маски
казались провалившимися. Жюли достаточно изучила его и давно разглядела, что
увенчанное мужественным челом красивое лицо Эспивана сочетало в себе черты
несколько слащавые. Но огненные светло-карие глаза, всё ещё свежий рот,
усики, не подходящие ни под какую моду — в который раз она это видела и в
который раз прикусывала язык, казня себя за то, что в который раз испытывает
боль.
— Ты ещё не завтракала, Юлька? Хочешь, поешь здесь со мной? Я был бы
рад!
"Я был бы рад!"... Си, ля-диез, ля, фа-диез. Всё те же слова, всё на тот же
мотив...
— думала Жюли.
— Но... — начала она, оглянувшись на дверь.
— Я завтракаю один. А Марианна, которая всю ночь провела на ногах — без
всякой необходимости, уверяю тебя! — Марианна отдыхает.
— Тогда самую чуточку, что-нибудь из фруктов... У меня сегодня
фруктовый день.
— Прекрасно! Я позвоню, душа моя. Нам всё подадут, и тогда можно будет
посидеть спокойно. Я расскажу тебе про свой сердечный приступ, если тебе
интересно. Вот только интересно ли? Юлька, для тебя ничего не значит, что ты
здесь?
По ласке, звучащей в голосе, Жюли поняла, что ему всё ещё доставляет удовольствие причинять ей боль.
— Ровно ничего, — холодно сказала она.
Вошёл белый санитар, за ним — секретарь с грудой телеграмм, которому Эспиван
не дал слова сказать.
— Нет, нет, Кустекс! Не сейчас! Разберитесь сами, мой мальчик, Боже
мой, я же болен! — рассмеялся он. — Почта — вечером. И то ещё...
Опираясь на руки, он приподнялся, чтобы сесть прямо. В момент усилия он
странно приоткрыл рот, и в поспешности, с которой санитар кинулся ему
помогать, Жюли увидела гораздо больше беспокойства, чем усердия.
— Кто это придумал такую узкую кровать? — упрекнула она. —
Двадцать четыре сантиметра шириной, как у служанки!
Выходящий санитар глянул на неё с неодобрением.
— Тс-с-с! — шепнул Эспиван. — Это нарочно! Эта кровать — моё
убежище.
Оба ещё досмеивались коварным сообщническим смехом, когда на двух
сервировочных столиках появился фруктовый завтрак — такой, что Жюли не
нашла, к чему придраться: поздние вишни, розоватые персики, марсельские фиги
с тонкой кожурой и отборный виноград, выращенный в недосягаемом для ос
укрытии. Ледяная вода и шампанское подрагивали в массивных хрустальных
графинах с алмазной гранью. Ноздри Жюли расширились, вдыхая аромат кофе,
благоухание чайной розы, красующейся около молочника со сливками. Она
постаралась скрыть удовольствие, которое доставляла ей роскошь.
— Кто это заказал ветчину, Эрбер? Мне не надо. Эспиван равнодушно
отмахнулся.
— Марианна, конечно... А ты больше ничего не хочешь?
— Нет, спасибо... Но Марианне, значит, известно, что я...
— Что ты беспокоишься? Не утомляй меня. Солнечный луч скользил по
сверкающему серебру, Эрбер взял в руку самый роскошный персик, украшенный
собственным живым зелёным листком.
— Какая красота... — вздохнул он. — Возьми этот. Ты так и
пьёшь кофе с фруктами?
Жюли не ожидала этого напоминания об их совместной жизни. Она покраснела,
выпила шампанского и вновь обрела хладнокровие.
— Какой красивый стол! — сказала она. — А вишни! Дай мне
немного во всё это поиграть. Не обращай на меня внимания. Тебе не надо что-
нибудь принять, какое-нибудь лекарство?
Эспиван, разломив персик, оставил его на тарелке. Взял несколько вишен,
поднял к яркому лучу:
— Смотри, какая нежная мякоть, даже косточки просвечивают. Чем я, в
сущности, обладал? Разве всё, что мне придётся покинуть, не сводится к...
Он выронил ягоды, повёл рукой в сторону залитого солнцем столика. Этот жест
охватывал и высокую белокурую женщину, сидящую вполоборота, не прячась от
солнца и испытывая от него не более неудобства, чем оса. Она вытерла губы,
нахмурилась:
— Покинуть? Почему покинуть?
Эспиван наклонился к ней. Когда он выдвинулся из тени, явственно
обозначилась странная и как бы растительная белизна его лица, отдающая в
зелень на лбу, на висках, около губ. У карих глаз залегла тень, которую
наложили и любили женщины — столько женщин, слишком много женщин...
— Со мной кончено, Юлька, — сказал он с аффектированной
лёгкостью. — Не перебивай! налей мне кофе. Да, да, кофе мне можно. Тебя
не поражает, что так мало медиков
у моего одра
, как говорится? Нет? Ты,
толстокожая, ничего не замечаешь. Не замечаешь даже, как устроен мужчина,
пока не окажешься с ним лицом к лицу, и если я говорю
лицом к лицу
, то
лишь из уважения к приличиям, а также к стенам дважды супружеской обители...
Он рассмеялся, заставив рассмеяться и Жюли. Сперва ей пришлось сделать над
собой усилие, потом она дала волю приступу смеха, как дала бы волю слезам.
— Если она нас услышит... — сказала она.
— Кто? Марианна? Сколько-то она нас слышит.
— Ты по-свински себя с ней ведёшь, Эрбер.
— Нет, поскольку я ей лгу. С тобой... с тобой я вёл себя по-свински. Я
говорил тебе правду.
Она раздула ноздри, надкусила винную ягоду.
— Признай, что я не осталась в долгу.
— Потому что я чуть не свернул тебе шею, чтобы заставить-таки всё
сказать.
Он глянул на неё искоса и как бы свысока — взгляд, привычный по тем
временам, когда он был её неверным и ревнивым мужем. Даже подбоченился.
Некая сторонняя сила уже лишила его навсегда самых действенных обольщений, и
Жюли почувствовала, как растопляется в жалость бешенство, разбуженное
отзвуками прошлого.
Бедняга...
И, поскольку жалость она, за неимением
склонности и привычки, охотно принимала за скуку, она почувствовала себя
немного пленницей между прикованным к постели Эрбером, массивным столовым
серебром и тепличными плодами. Колониальный хлам позвал её обратно.
Желанными показались её улица с лавчонками, Коко Ватар и Люси Альбер, потому
что они были молоды и наивно преданы работе и развлечениям. Она огляделась,
ища, к чему бы придраться.
— Эрбер, тебе так нравится эта китайка? Тебе никогда не говорили, что
чёрная с розовым китайка тебе идёт как бульдогу жемчужное колье? У тебя что,
нет настоящих друзей?
— Мало, — сказал Эрбер.
— А почему это ты болеешь в
детской
? Всё молодишься? Это уж ты хватил
через край!
Эспиван, облокотившись на подушку, пил кофе.
— Откати свой столик, ладно? — предложил он, не отвечая. —
Переставь свой кофе ко мне. И сигареты. Мне надо с тобой поговорить.
Она поспешно повиновалась, боясь, что Эрбер заметит поношенные туфли. Чтоб
отвлечь его внимание, она продолжала критиковать меблировку.
— Дивный образчик 1830 года! Немножко, правда, кукольный для мужчины...
Вошёл секретарь, неся телефон с длинным шнуром.
— От президента Республики осведомляются о вашем здоровье...
— Как вам идёт, Кустекс, эта телефонная лоза. Вы похожи на виноградную
беседку. Мой друг Кустекс, который так любезен, что исполняет при мне
обязанности секретаря. Графиня де Карнейян. Поблагодарите президента,
Кустекс. Скажите, что я болен. Не очень. Но достаточно. В общем, скажите что
хотите. Да, Кустекс, пока вы не ушли... Разреши, Жюли?
Интересно, — думала Жюли, — Эрбер так никогда и не умел говорить
с секретарём, да и с любым подчинённым, естественным тоном. Эспиванам
власть, как и титул, ещё немного в новинку. При Сен-Симоне они обживались, а
Вьель-Кастель их высмеивает... И вот Эрбер ломается, чтобы произвести
впечатление на своего секретаря...
Она ахнула и сорвалась с места: едва за Кустексом закрылась дверь, Эспиван,
закрыв глаза, откинулся навзничь. Жюли нашла флакон, открыла, смочила эфиром
салфетку и поднесла к ноздрям Эспивана так быстро, что приступ не продлился
и минуты.
— Никого не зови. Это ничего, — внятно выговорил Эрбер. — Я
начинаю привыкать. Кофе остался? Дай. Ты была так расторопна, что я не успел
потерять сознание. Спасибо.
Он уселся без поддержки, перевёл дыхание; всё его позеленевшее лицо
улыбалось.
— Знаешь, как интересно — каждый раз такое ощущение довольства,
оптимизма, сопровождающее... как бы это сказать?.. мою малую смерть. Хочешь
коньяку, Юлька? У меня тут есть... времён Пипина Короткого.
Она, всё ещё запыхавшаяся, удручённая, не могла отвести взгляда от бледного
лица с запавшими глазами.
— Нет, спасибо. Я вчера пила.
— Да? С кем? Где? Хорошо было? Расскажи!
Он наклонил голову, щёки порозовели — Жюли узнала знакомый тон, прячущийся
взгляд, безрассудную погоню за новыми ощущениями, и снова разозлилась на
Эрбера.
— Да нет же! Выпила немножко виски с Леоном из чисто гигиенических
соображений. Ты собираешься со мной поговорить или хочешь отдохнуть? Я могу
прийти в другой раз...
— Да, но я могу и не дождаться... другого раза. Побудь ещё! Даже если
тебе надоело. Тебе так быстро всё надоедает...
В его улыбке не было доброты, но он удерживал её рукой.
Мы слишком хорошо
друг друга знаем, — думала Жюли. — Мы ещё можем играть друг с
другом скверные шутки, но больше уже не обманемся друг в друге
. Она
тряхнула головой в знак несогласия, устроилась напротив Эспивана,
облокотившись на столик, и налила сливок во вторую чашку кофе. Юношеский
голос что-то крикнул во дворе.
— Это Тони, — объяснил Эспиван. Жюли потупилась, скрывая улыбку:
Думаешь, я без тебя не знаю, что это Тони...
— Так вот, малыш, — начал Эрбер, — мы говорили о том, что я
скоро умру. Поскольку ты не можешь постоянно быть здесь, чтобы молниеносно
отгонять то, что меня настигает... О, я помню, как-то раз ты кипятила молоко
на плитке, телефон звонил, молоко закипало, и ты разом разделалась и с тем и
с другим — локтём выключила газ, не выпустив ни кастрюльку, ни трубку, ты
была великолепна. Мы жили бедно...
Она подумала про себя:
Я и теперь живу бедно
, — и спрятала ноги под
стул. Но, поскольку Эспиван был уже не так бледен, оживился и выглядел
бодрее, она почувствовала смутное удовлетворение, гордясь облегчением,
которым он был обязан ей.
— Кстати, как поживает Беккер?
— Хорошо. Он в Амстердаме.
— Всё ещё выплачивает тебе пенсион? Сколько?
Жюли покраснела и не ответила. Она поколебалась между ложью и правдой и
выбрала правду.
— Четыре тысячи в месяц.
— Не сказал бы, что это королевская щедрость.
— С чего бы ему вести себя по-королевски? Он всего лишь барон, да и то
если не слишком приглядываться.
— Включая квартирную плату?
— Включая.
— Без вычетов?
— Без.
Эспиван окинул её взглядом, который она про себя называла
в щёлку
, —
сжатым в ресницах, острым и намётанным. Она знала, что внимание его наконец
сосредоточилось на её немного выцветшем черном жакете, на ослепительно
белой, но стираной-перестиранной блузке. Взгляд остановился на её ногах.
Ну
вот. Увидел мои туфли
. Она вздохнула с облегчением, доела последние вишни и
не спеша принялась пудриться: сумочка была почти новая.
— И ничего мне не говорила, — сухо упрекнул Эспиван.
— Это не в моих правилах, — парировала она тем же тоном.
Его голос стал ещё жёстче:
— Правда, твой образ жизни меня не касается.
— Совершенно не касается.
Она взглянула исподлобья, приготовившись сама не зная к какому выпаду; но
Эспиван сохранял спокойствие.
Он не меня щадит — себя
, — подумала
Жюли.
— Балбеска, — сказал он ласково, — поговорим толком. Вот уже
три раза, не в обиду тебе будь сказано, я объявляю о своей близкой кончине.
Но ты тут же переводишь разговор на мебель и обивку, потому что эта бесполая
комната тебе, видите ли, не нравится. Дай сигарету. Я сказал, дай сигарету.
Ты не поняла, что я здесь
нечаянно
ночую по крайней мере трижды в
неделю...
Нет-нет, дорогая, ничего не меняйте в этой дурацкой комнате, вы
же прекрасно знаете, что мне не нужно никакой спальни, кроме вашей...
нашей... Но сегодня мне нужно допоздна работать, сегодня я такой противный,
такой усталый...
Он изображал Эспивана, говорящего со своей второй женой, и Жюли не могла не
отдать должного этой томности, этой любовной властности.
В предательстве он
бесподобен!
— Ты говоришь жене
вы
?
— Не всегда. Она любит контрасты. Ну и, сама понимаешь, моя система позволяет пресекать манёвр.
— Пресекать манёвр... — задумчиво повторила Жюли.
— Ну да, — нетерпеливо проворчал Эрбер, — тебе что,
перевести?
— О, нет! Просто я так не говорю. Продолжай. Я, однако, не думала, что
Марианна настолько... Правда, ей тридцать пять. Как раз тот возраст, когда
женщина не знает, что надо хотя бы через раз говорить
нет
мужчине лет...
примерно нашего возраста. Вот почему порядочная женщина превращает
пятидесятилетнего мужчину в развалину куда скорее, чем престарелая фея,
научившаяся беречь то, что имеет.
— Ну, мне-то ещё не пятьдесят!
— Знаю, без пяти Месяцев. Это было обобщение. Её взгляд, почти всей
своей мягкостью обязанный синей туши, остановился на Эспиване.
Может быть,
ему никогда не исполнится пятьдесят...
— Короче, — сказала она, — у тебя жена, с которой шутки
плохи. Продолжай.
Он глубокомысленно погасил недокуренную сигарету.
— Продолжать? Больше мне сказать нечего. Ты сама только что всё сказала
обо мне... и о моей жене.
— Дорогое это удовольствие — богатая жена.
— И красивая. О. я признаю, что был идиотом. Я старался выйти из
положения... Всякие хитрости... Пилюли...
— Как граф д
...Закладка в соц.сетях
