Жанр: Любовные романы
В поисках любви
...не обойдется без
помощи. Это элементарное проявление человечности, отличающей нас от зверей.
Я вовсе не воплощение благородства: уверяю вас, я не менее алчен, чем все
прочие.
— Я и не возводила вас в ранг святого. И все же вы не кажетесь
шарлатаном, каким вас многие описывают.
— Если вы говорите о британцах из Калькутты, то вы правы: они очень
плохо меня знают.
— Но вы не даете им возможности узнать вас лучше.
— Если бы они узнали меня как следует, то все равно не полюбили бы, а,
напротив, осудили еще яростнее.
На это Эмме нечего было возразить. Алекс упорно избегал разговоров о своей
частной жизни. Она так ничего и не узнала о его детях, семье, доме в Парадайз-
Вью в дополнение к тому, что уже знала в самом начале путешествия. Зато ее
представления об Индии неуклонно расширялись. Любую экскурсию с осмотром
примечательных мест Кингстон превращал в урок истории культуры и искусства.
Там, где отсутствовали достойные внимания архитектурные сооружения, они
изучали базары, где можно было приобрести любые специи, от кориандра до
имбиря. Эмма пробовала такие деликатесы, как хрустящий золотой джелабис,
истекающий сиропом, и пападс — сладкие лепешки из рисовой или чечевичной
муки, популярные в Индии.
В процессе общения Эмма обнаружила у Кингстона, на первый взгляд такого
серьезного, даже замкнутого, чувство юмора. Ему ничего не стоило
расхохотаться, глядя на обезьянку, спрыгнувшую с банана прямо ему на плечо и
стянувшую у него кусочек пирога, которым он утолял голод. Другой на его
месте пришел бы в ужас от мысли, что лохматое сморщенное существо может
наградить его блохами или какой-нибудь заразной болезнью. Кингстон же
находил в подобных происшествиях только повод для веселья, заставляя и Эмму
смеяться до слез.
Теперь в его обществе она чувствовала себя непринужденно, свободно выражала
свои взгляды и наслаждалась умом собеседника. Даже когда она не соглашалась
с ним, он заставлял ее думать и задавать вопросы. Чем дальше в сокровенные
глубины Индии увозил их поезд, тем нескончаемее становились их беседы. Какие
только темы не затрагивали они!
Порой вопиющая нищета городков и деревень повергала Эмму в уныние. Им
приходилось наблюдать похороны, нередко детей разного возраста, начиная с
младенческого. Попадавшиеся на глаза животные — собаки, коровы, козы, лошади
— вид имели самый жалкий. Контраст между бедностью и богатством назойливо
лез в глаза. Индиец был либо безумно богат, либо — что бывало чаще —
удручающе беден; середины почти не существовало.
Однажды они побывали в небольшом дворце династического периода, поразившем
Эмму бесценной резьбой, украшавшей каждый квадратный дюйм. Великолепное
сооружение, хранившее следы могольского влияния, было целиком выстроено из
мрамора и ценных пород дерева, вокруг зеленели сады и журчали фонтаны.
Дворец походил на драгоценность среди груды мусора и только подчеркивал
пропасть между высшими и низшими классами, всегда существовавшую в индийском
обществе.
— Я не могла представить себе подобной роскоши, — призналась Эмма,
глядя на массивный золотой трон, на котором некогда восседал монарх.
— Но даже это не сравнится с дворцами и захоронениями, которыми мне
доводилось любоваться в других местах. Погодите, вот побываете в Тадж-Махале
в Уттар-Прадеше... Наверное, вы о нем слышали?
— Как и всякий оказывающийся в Индии. Говорят, это очень красиво.
— Это само совершенство. Чтобы в этом убедиться, надо увидеть его
своими глазами.
— Простите, я забыла, по какому Случаю его возвели.
— Это мавзолей могольской императрицы Мумтаз, любимой жены Шах-Яхана,
умершей в 1631 году. Шах с, женой покоятся в двухэтажном восьмиугольном
здании с куполом и четырьмя башнями-минаретами. Все это построено из кирпича
и выложено мрамором.
— Наверное, Шах-Яхан очень сильно любил жену, раз построил ей такой
памятник. — Покосившись на Кингстона, Эмма увидела, что он задумчиво
смотрит в сторону. В его синих глазах застыло мечтательное, ностальгическое
выражение, рот на этот раз не был искривлен обычной циничной усмешкой.
— Говорят, их любовь бессмертна. Неужели кто-то верит в подобную
чушь? — Его тон снова стал саркастическим, и романтическое выражение
глаз исчезло. — Вы верите в такую сильную любовь, мисс Уайтфилд?
— Я... Мне еще никогда не приходилось этого испытывать, —
созналась она.
— Мне тоже. Разумеется, я любил мать своих детей и оплакивал ее смерть,
но мне как-то не пришло в голову воздвигать в память о ней мраморный
мавзолей. Наверное, я не способен на столь сильное чувство.
— Видимо, я тоже. Не могу даже представить, что это такое.
Эмма заглянула в синие глаза Кингстона и задержала взгляд чуть дольше, чем
позволяли приличия. Потом оба потупились. В это мгновение в Эмме произошла
перемена. Она поймала себя на дурацком желании, чтобы их путешествие по
железной дороге длилось вечно; возможно, тогда она сумела бы заглянуть в
самую глубину души Кингстона и обрести подлинную духовную близость с ним, а
то и любовь, не гаснущую в веках...
Однако их путешествию не суждено было длиться вечно. Оно внезапно
прервалось. Дело было ранним утром. Эмма завтракала за маленьким столиком,
инкрустированным слоновой костью и опиравшимся, помимо ножек, на резного
деревянного слона с блестящими камешками вместо глаз и бивнями из
искусственной слоновой кости. Эмма не сомневалась, что камни и слоновая
кость поддельные: кому пришло бы в голову подвергать опасностям путешествия
подлинные драгоценности!
Поставив чашку на столик, она проговорила:
— Хотелось бы мне иметь заслуживающую доверия карту, чтобы следить по
ней за движением нашего поезда. А то ведь я так и не представляю, где, мы
сейчас находимся!
Неожиданно раздался душераздирающий скрежет. Столик ударил Эмму по ноге и
перевернулся, облив ей платье горячим чаем и испачкав рисом. Слоновий бивень
уколол ее в бедро, и в следующее мгновение она отлетела к противоположной
стене купе. Все произошло так стремительно, что Эмма не успела ни за что
схватиться, чтобы удержаться на ногах. Раздался звон разбиваемого стекла и
лязг металла. Эмме показалось, что у нее затрещали кости. Она проехалась
щекой по чему-то твердому и холодному, из глаз брызнули искры.
— На помощь!.. — едва слышно пролепетала она.
Во рту Эмма ощущала вкус крови, в ушах стоял звон и скрежет, через которые
прорывались неразборчивые крики людей. Она почувствовала запах гари. В
следующую секунду перед ней возник Кингстон. Он пытался поставить ее на
ноги, но это было нелегко: что-то придавило ее, не позволяя подняться.
— Вставайте! — крикнул он, перекрывая шум. — Соседний вагон
горит! Надо как можно скорее убираться отсюда!
Эмма уже слышала треск пламени. Она оперлась обеими руками, чтобы оторваться
от пола, и поняла, что это не пол, а разбитое окно: осколки вонзились ей в
ладони, так что из-под пальцев стала сочиться кровь. Но боли Эмма не
чувствовала: единственным ее ощущением была тяжесть в груди. Она оперлась о
стену, но это оказалась не стена, а пол.
Вагон лежал на боку; бывшая стена с дверью превратилась в потолок. Кингстон
пинком распахнул дверь, сорвав ее с петель. Эмма поняла, что придется
пролезать в дверной проем у них над головами.
— Скорее! Другого пути нет!
— Сикандер! Сикандер! — В проеме появилось испуганное лицо
Сакарама, испачканное сажей. — Вы живы?
Обращение
Сикандер
вызвало у Эммы недоумение. Но ее мысли были сейчас
заняты другим. Сможет ли она выбраться отсюда? Руки и ноги, казалось, не
желали ей повиноваться. Стоило Эмме привстать, как у нее подогнулись колени;
левая лодыжка была как чужая. Тем не менее она умудрилась подняться и
стояла, опершись о руку Кингстона.
— Сакарам вам поможет. Подайте ему руку! — крикнул Кингстон.
Неожиданно Сакарам отдернул смуглую ладонь:
— Не могу, Сикандер. Мэм-саиб неприкасаемая.
— Делай, что тебе велят, черт возьми! Мне наплевать, неприкасаемая она
или нет. Нам надо выбраться отсюда, прежде чем огонь сожрет весь поезд и мы
зажаримся заживо.
— Вам тоже нельзя до нее дотрагиваться. Вы утратите право принадлежать
к своей касте, — невозмутимо отвечал Сакарам.
Отовсюду доносились детский плач, женский визг, мужские проклятия. Дым
повалил еще гуще. Эмма протянула Сакараму дрожащую, окровавленную руку.
Слуга по-прежнему с сомнением глядел на них в дверной проем. При виде ее
беспомощно растопыренных пальцев он покачал головой:
— Простите, мэм-саиб. Я приведу вам на помощь человека из низшей касты.
Среди слуг саиба есть несколько уборщиков. Вас вытащит кто-нибудь из них.
— Сакарам! — В следующую секунду Кингстон разразился бранью,
превосходившей все, что Эмме доводилось слышать в английских доках. Затем он
обхватил ее обеими руками за талию, приподнял и просунул в дыру в потолке.
Первое, что увидела Эмма, оказавшись снаружи, была пара удаляющихся смуглых
ног. Почувствовав себя спасенной, она попыталась было помочь Кингстону, но у
нее не хватило ни сил, ни проворства. К счастью, он не испытывал недостатка
ни в том, ни в другом и вскоре оказался рядом с ней. Эмма выпрямилась во
весь рост, но от боли в лодыжке едва не рухнула вниз. Чтобы не расплакаться,
она изо всех сил стиснула зубы.
Они находились в узком коридоре, среди других пассажиров, отчаянно
пытающихся спастись. Кто-то сильно толкнул Эмму, и если бы не Кингстон,
снова обхвативший ее за талию, она не удержалась бы на ногах.
— Сейчас... — пробормотал он. — Вот сюда.
Эмма удивлялась, как ему удается находить дорогу среди дыма и неразберихи.
Густая пыль вызвала у нее приступ кашля. Позади них бушевало пламя, его
языки уже прорывались сквозь деревянную перегородку соседнего вагона.
Остановившись, Кингстон сказал:
— Придется выбраться вот здесь и спрыгнуть с вагона. Это наш
единственный шанс.
Снизу, из вагона, раздался крик. Эмма, обезумев от страха, уцепилась за
рукав Кингстона.
— Люди не могут выбраться! Он крепко сжал ее пальцы.
— Когда вы будете в безопасности, я попробую им помочь. Снизу
забарабанили. Кингстон нагнулся и распахнул еще одну дверь, потом дверь над
головой. Окна в следующем вагоне уже были выбиты, его пассажиры успели
спастись.
— Скорее! — Кингстон подсадил Эмму и помог выбраться из
вагона. — Прыгайте вниз и бегите как можно дальше от поезда.
Эмма помедлила: ее терзали сомнения. Ей хотелось, чтобы Алекс остался с ней,
однако крики, раздававшиеся внутри вагонов, треск пламени и густой дым
заставили ее поторопиться.
— Не беспокойтесь обо мне, — торопливо проговорила Эмма. —
Помогайте тем, кто не может выбраться.
Он кивнул и исчез в чреве поезда. Эмма неуверенно встала на ноги и, стараясь
не обращать внимания на страшную боль в лодыжке, добралась до края вагона.
Заглянув вниз, она увидела песчаную насыпь и зеленые заросли кустарника.
Зная, что другого выхода нет, Эмма подобрала юбки и прыгнула как можно
дальше от вагона. При падении боль пронзила обе ноги и кисти рук. Эмма
покатилась вниз, как мячик, и со всего размаха ударилась о камень. В глазах
ее потемнело, и она почувствовала, что теряет сознание...
Очнувшись, Эмма обнаружила, что лежит на спине на некотором расстоянии от
полыхающего состава. Вокруг нее суетились четверо слуг в львиных шкурах и
тюрбанах. До нее донеслись их слова: мэм-саиб и ма-баап. Значит, они
относятся к ней как к важной персоне.
Морщась от боли, она попыталась сесть, что вызвало бурю негодования у ее
нянек. Один из них скрылся и скоро вернулся в сопровождении Сакарама.
— Не двигайтесь, — сказал ей слуга, выглядевший так, словно
никакого крушения и не было. — Саиб скоро вернется.
— Где он? Он цел? — Эмма огляделась и увидела рядом столик со
слоном — закопченный, с одной отломанной ножкой. Неужели Сакарам рисковал
жизнью, спасая эту вещь?
— Саиб помогает жертвам этого трагического происшествия, — сообщил
ей Сакарам.
— В отличие от вас, Сакарам. Боже сохрани, чтобы вы пачкали
руки! — Эмма не смогла сдержать гнев. Она запомнила, как он, назвав
неприкасаемой, отказался вытащить ее из горящего вагона. Впрочем, тот же
самый человек не поленился спасти от огня чайный столик.
— Я помогаю, мэм-саиб. Я даю указания нижестоящим, помогающим раненым и
спасающим ценности... Вы хотели бы, чтобы я расстался со своей кастой?
Потерять ее легко, а вот вновь обрести — трудно!
— Я не могу понять вашу дурацкую кастовую систему! Постыдились бы
смотреть мне в глаза!
— Это я распорядился, чтобы вас отнесли в безопасное место, подальше от
горящих обломков, — бесстрастно проговорил Сакарам, ни один мускул на
его лице не дрогнул. — Вы обязаны мне жизнью, мэм-саиб.
Эмма отряхнула свое порванное, испачканное кровью платье.
— Если я кому-то и обязана жизнью, то только мистеру Кингстону. Это он
рискует, спасая других, пока вы торчите здесь и рассказываете о своих
традициях.
Она попыталась встать, несмотря на боль в сильно опухшей лодыжке. Но долго
держаться на ногах она не могла. Помимо боли в ноге, у нее было ощущение,
что она находится в безвоздушном пространстве. Дыхание ее было крайне
затруднено.
— И напрасно рискует. — Сакарам не делал попыток поддержать ее,
хотя видел, как она раскачивается и ловит ртом воздух. — Саиб никогда
не знал чувства меры.
— Слава Богу, что существует британское упрямство, иначе мы все погибли
бы.
При всем своем раздражении и близости к обмороку Эмма поняла, что ей не
следует никуда уходить, пока Кингстон не вернется и не скажет, что делать
дальше. Наконец она заметила его: он стоял у самого поезда, отдавая приказы
индийцам, уцелевшим после крушения. Лицо его было перепачкано сажей, волосы
всклокочены, но при этом он сохранял горделивую осанку, свидетельствующую о
властности его натуры и способности командовать. Эмма не могла не
восхититься им; во второй раз за это утро у нее заколотилось сердце и стало
трудно дышать... Он спас жизнь ей и, несомненно, многим другим. Какая
разница, к каким кастам они принадлежат, на каких языках говорят?
Единственное, к чему он сейчас стремился, — извлечь как можно больше
людей из полыхающего состава, сошедшего по неизвестной причине с рельсов и
перевернувшегося.
— Мне все равно, что о нем болтают, — пробормотала Эмма
вполголоса. — Этот день я никогда не забуду! Я всем расскажу, какой он
на самом деле герой.
— Уверен, что саиб это оценит. — Сакарам отвесил ей церемонный
поклон. — А теперь прошу меня извинить. У меня много дел. Тиффин будет
подан в полдень, как обычно.
— Тиффин!..
Ее тон не произвел на Сакарама ни малейшего впечатления.
— Мэм-саиб ранена, саиб утомился, спасая людей из перевернувшегося
поезда. Вам обоим будет полезно получить тиффин, и мой долг — проследить,
чтобы он был подан в обычное время.
Эмма проводила его взглядом, гадая, сумеет ли когда-нибудь понять менталитет
индусов, одним из представителей которых был Сакарам со всеми достоинствами
и недостатками.
Тиффин, впрочем, был подан только в четыре часа дня и состоял из одного-
единственного зеленоватого банана и сухих бисквитов, добытых неизвестно
откуда. Эмма слишком плохо себя чувствовала и отказалась от еды, но Кингстон
проявил настойчивость:
— Вы бледны, как дахи, свернувшееся молоко, мисс Уайт-филд. Еда, даже
самая скромная, придаст вам сил.
Эмма покачала головой:
— Многие наверняка находятся в куда более плачевном состоянии, чем я.
Прошу вас, накормите лучше их.
— Не беспокойтесь, всем нуждающимся первая помощь уже оказана. Мы легко
отделались: всего шестнадцать трупов и двадцать восемь раненых. Учитывая
степень повреждения поезда, я ожидал худшего.
— Ничего себе
легко отделались
! Шестнадцать погибших! — Поборов
возмущение, Эмма решила успокоиться и взяла бисквит. Она лежала в тени
тернового дерева на подстилке, принесенной Сакарамом из искореженного
вагона; рядом сидела Тулей и обмахивала ее пальмовым листом, отгоняя
насекомых. Эмма могла считать, что ей повезло: большинство раненых были
вынуждены лежать прямо на солнцепеке, на раскаленном песке. Никто, видимо,
не рисковал забираться в тень джунглей из страха перед змеями, муравьями и
другими напастями.
— Кто-нибудь выяснил причину крушения? — спросила Эмма, с трудом
откусывая твердый, как камень, бисквит.
Кингстон вытер со лба копоть рукавом рубахи, сиявшей прежде белизной, и
обреченно покачал головой:
— Нет, но причины, полагаю, те же, что всегда: плохой уход за полотном
и звери, подрывшие рельсы. Такое иногда случается, если поблизости проходит
крупное стадо.
— Вы имеете в виду слонов? — За время, проведенное в Индии, Эмма
видела всего несколько ручных слонов и ни одного дикого. Кингстон кивнул:
— Не исключено. Вблизи от джунглей может произойти что угодно. Однако
помощи не придется ждать долго. Я разослал паттах-валлах во всех
направлениях.
— Даже не верится, что никто из нас не пострадал!
— Кроме вас.
— О, я надеюсь скоро поправиться. Я проверила, что у меня с ногой.
Перелома, кажется, нет, только сильное растяжение.
— Больше ничего не повреждено? — Кингстон прищурился, словно
заподозрил ее в желании что-то утаить.
— Кажется, одно ребро немного повреждено, но...
— Мы устроим, чтобы вас осмотрели. В поезде было несколько европеек;
должна же хоть одна из них иметь в этом деле какой-то опыт! Я уже присмотрел
пару повозок, запряженных буйволами, чтобы отвезти вас на ближайшую
плантацию. Как только я выясню ее местонахождение, мы сразу отправимся в
путь. Хорошо бы управиться до ночи!
— Я тоже на это надеюсь. — Эмма с опаской покосилась на джунгли.
Она слышала, как рискованно углубляться туда по ночам. При всей ее жажде
приключений сейчас с нее хватало уже случившегося. Стоило ей шевельнуться,
даже вздохнуть — и ее пронзала острая, как игла, боль.
Оставив Эмму, Кингстон снова принялся распределять раненых и разбирать
завалы на железной дороге. Огонь полностью уничтожил часть состава;
некоторые вагоны тоже пострадали, хотя и не так сильно. Можно было считать
чудом, что число жертв ограничилось названными цифрами. Если бы поезд шел
быстрее, последствия были бы куда трагичнее.
Прикрыв глаза, Эмма задремала. Ее разбудил женский голос:
— Как вы себя чувствуете? Мы слышали, что вы пострадали, но несильно.
Нет ли у вас других травм?
Эмма открыла глаза и увидела трех женщин, одетых по последней английской
моде, хотя состояние их платьев свидетельствовало о пережитом крушении. Она
села.
— Уверена, что к завтрашнему дню приду в себя.
— Лежите, дорогая. Я миссис Гонория Гейтвуд, жена майора Реджиналда
Гейтвуда. — Старшая из женщин опустилась рядом с Эммой на
колени. — Это миссис Элис Гроут. Ее муж — санитарный инспектор в
Лакхнау. А это миссис Вера Стивене, жена адвоката из Дели.
Эмма попыталась установить, какую ступень в иерархической лестнице занимает
каждая из них. Вот только никак не могла сообразить, кто главнее — адвокат
или санитарный инспектор. Одно не вызывало сомнений: первое место
принадлежало супруге майора.
— Я достопочтенная мисс Эмма Уайтфилд. — Эмма поприветствовала
трех дам по очереди: начала с миссис Гейтвуд, продолжила миссис Стивене и
закончила миссис Гроут. Забыв о боли, она думала только о том, чтобы чего-
нибудь не напутать. Даже крушение поезда не могло служить основанием для
грубого нарушения этикета, особенно в отношении подобных дам — это
становилось ясно при одном взгляде на них.
Покончив с официальной частью, дамы рассказали, как очутились в поезде. Все
они ехали к мужьям в Лакхнау и Дели. Познакомившись в пути, они почти всю
дорогу не выходили из купе, потому Эмма ничего о них не знала. Две дамы сели
в поезд недавно, тогда как маленькая миссис Стивене, самая молодая и
хорошенькая, ехала почти от самой Калькутты.
— А вы, дорогая? — Длинноносая миссис Гейтвуд внимательно
посмотрела на Эмму. — Как вы очутились в этом поезде? У вас в Индии
семья?
В небе появились алые, розовые и оранжевые краски, что свидетельствовало о
приближении заката; Эмме пришлось прищуриться, чтобы лучше видеть
собеседницу.
— Нет, во всяком случае, в настоящий момент.
Подумав, она решила, что ничего не потеряет, если будет с женщинами
откровенной. Встреча с ними была случайной; скоро они расстанутся, и она
никогда больше их не увидит.
— Я еду в Центральную Индию искать плантацию, завещанную мне моей
матерью, жившей здесь во время восстания пятьдесят седьмого года. Не желая
предпринимать столь дальнее путешествие в одиночку и тратить по пути все
сбережения, я приняла предложение мистера Александра Кингстона стать няней
при его детях.
— Мистер Кингстон? — Миссис Гейтвуд задумалась. — Не тот ли
это джентльмен, который здесь распоряжается? Это он попросил нас оказать вам
помощь?
— Он самый. Впрочем, мы путешествуем не одни. Со мной айя. — Эмма
указала кивком на Тулси. Пухлая индианка улыбнулась, не прекращая обмахивать
Эмму. Комары становились все назойливее, и легким движением воздуха их
удавалось все же отогнать.
Миссис Гейтвуд поджала губы и многозначительно покосилась на своих спутниц.
— И давно вы знакомы с мистером Кингстоном, дорогая?
— Нет, не очень. Я в Индии недавно. Но я нахожу его весьма достойным
джентльменом. Его поведение во время катастрофы вызывает восхищение, не
правда ли?
— Безусловно! — Миссис Гейтвуд неприятно потянула носом, словно
нюхая воздух. — Мы перед ним в огромном долгу. А вот и он! Кажется, он
весьма доволен собой.
Три женщины изобразили на своих лицах улыбки. Несмотря на сумерки, Эмма
заметила едва уловимое выражение презрения, мелькнувшее в их глазах. Смуглая
кожа Александра Кингстона оказалась достаточным основанием для догадок
относительно его происхождения. Эмма с трудом сдерживала гнев.
— Леди, по словам моих слуг, неподалеку отсюда есть вполне приличное
жилище — два небольших домика. Погрузив ваши вещи на телеги, которые вот-вот
будут здесь, мы двинемся в путь. До наступления темноты у вас будет кров.
— Не знаю, как вас благодарить, мистер Кингстон! — воскликнула
миссис Гейтвуд. — Надеюсь, вам удалось отыскать наши чемоданы и прочий
багаж. Не хотелось бы что-то потерять или оставить на милость воров.
— Я сделал все, что мог. Ваши вещи в целости и сохранности. К
сожалению, мисс Уайтфилд, ваши сундуки, судя по всему, погибли при пожаре.
— Бедняжка! — запричитала одна из дам.
Саму Эмму услышанное почти не тронуло. При наличии человеческих жертв она
считала недопустимым оплакивать свои пожитки.
— Я обойдусь и так. Все равно самое важное при мне. Кроме документа на
плантацию и кое-каких мелочей, у меня нет ничего ценного.
— Вот как? — Миссис Гейтвуд разочарованно фыркнула. —
Печально слышать, что вы попали в затруднительное положение, дорогая. По
тому, как вы представились, я решила, что ваш отец — важный господин.
Эмме почему-то не захотелось открывать, кто ее отчим. Она молча кивнула,
предоставив миссис Гейтвуд теряться в догадках.
— Как удачно, что вы не положили бумагу на владение Уайлдвудом в один
из ваших сундуков!
Кингстон подал Эмме руку, помогая ей подняться. В сумерках в его темно-синих
глазах было невозможно что-либо прочесть.
— Действительно, — прошептала она так тихо, что ее не услышал
никто, кроме него. — Мне бы не хотелось ее лишиться. Я повсюду ношу ее
с собой. В Калькутте я сшила для нее особый мешочек и теперь радуюсь своей
предусмотрительности.
Эмма выпрямилась, но тут же покачнулась. Даже несколько шагов до повозки
были ей не под силу. Не говоря ни слова, Кингстон поднял ее и понес, как
ребенка. Осторожно опустив ее на сиденье, он помог подняться в повозку
осталь
...Закладка в соц.сетях
