Жанр: Любовные романы
Чисто английские вечера
...о тебя рассмотрела сегодня утром, — заговорила
девушка, время от времени забегая вперед. — Так вот, на твоих костях
ничего нет, кроме кожи. Тебе нужен кто-то, кто бы следил за твоим питанием.
— Я питаюсь нормально, когда есть чем питаться, — беззлобно
пробурчал Дэвид. — И не надо обо мне заботиться. Я могу сам о себе
позаботиться.
Увидев, что Эмми сразу как-то вся поникла, Дэвид вдруг предложил ей:
— Лучше давай споем!
— Я не знаю никаких светских гимнов, — Эмми очень
оживилась. — Знаю песню
Хватит, миссис Мурт
Идет?
— Нет, под нее плохо маршировать. Давай лучше
Я — бродяга
!
— О'кей! Начинай!
Дэвид запел во все горло:
Эмми присоединилась к припеву и научила Дэвида тем словам, которых он не
знал. Их пение далеко разносилось по окрестности.
За поворотом дороги показались черно-белые домики и пруд.
Возле одного дома Эмми увидела скамейку. Уставшая, она присела на нее. Когда
она оглянулась, то увидела стоящую на пороге молодую хозяйку.
Стараясь задобрить хозяйку и понравиться ей, Эмми поспешно заговорила
ласковым голосом:
— Я думаю, вы не будете возражать, если мы немного передохнем здесь. Мы
направляемся в Биркенхэд, ботинки моего мужа почти развалились, а там нас
ждет работа, благодарение Господу...
Дэвид отупело смотрел на нее, а женщина смотрела на исхудалое лицо Дэвида и
его измученные глаза. Эмми уловила ее взгляд.
— Садись, дорогой! Отдохни, пока есть возможность. И так тяжело идти на
пустой желудок, — Эмми похлопала по скамейке рядом с собой.
Женщина ушла, но вскоре вернулась и поставила перед ними тарелки с хлебом и говядиной и горячий чай.
Поев, Эмми собрала посуду и поставила ее у дверей дома.
— Благослови вас Бог, — сказала она, — и вашего малыша, когда
он появится на свет.
Женщина покраснела от пронизывающего взгляда Эмми.
— Пойдем, дорогой, — ласково обратилась она к Дэвиду. — Нам
следует поспешить, пока дорога не заполнилась людьми, спешащими на бега.
— Возьмите это, мадам, — сказал Дэвид, протягивая хозяйке дома
забавный эскиз, который только что набросал. — Когда-нибудь это будет
стоить больше, чем стоимость того, что мы съели у вас. Я подписал его.
Шредер догнал Эмми у остановки автобуса.
— Что это значит? — взревел он. — Ни разу в жизни я не
попрошайничал, и не собираюсь этого делать. Если останешься со мной,
запомни: мы должны зарабатывать себе на хлеб.
Эмми хладнокровно ответила:
— Возьми себе на заметку: иногда доброе слово может оказаться весьма
кстати...
Кое-как втиснувшись в переполненный автобус, они, безусловно, бесплатно,
добрались до Тарпорли.
Толпа хлынула в сторону ипподрома.
Шредер, крепко держа за руку Эмми, старался идти с краю дороги. Становилось
все теплее и теплее.
Автомобили, фыркая и рыча, обгоняли всех, наполняя воздух дымом и пылью. И
вдруг Эмми вырвалась и наперерез бросилась к желтому
бьюику
. Раздался
скрип тормозов. Из открытого окна машины посыпались проклятия, а потом один
из сидящих в ней мужчин, закричал:
— Эгей! Эмми! Откуда это ты? — он, вытянув руки, потрепал по щеке
подбежавшую к нему девушку. — Я не слышал о тебе с тех пор, как старик
помер.
— Брожу по свету в поисках судьбы, — весело сказала Эмми, — и
таскаю с собой своего голубка. Дэвид, подойди и познакомься с приятным
джентльменом, букмекер Пигги Уайт.
Пигги ногой толкнул дверцу
бьюика
и буквально вывалился на зеленую обочину
дороги.
Вслед за ним из машины выскочил маленький юркий еврей лет сорока. Он
подбежал к Эмми и прижался к ее лбу своими мокрыми красными губами.
Дэвид ошарашено смотрел на них.
Эмми же обняла коротышку и потерлась головой, как кошка, о его небритое
лицо.
— Вот так встреча! Дод! Я уже не видела тебя вечность!
Потом, сообразив, что Шредер впервые видит этого человека, взяла его за руку
и подвела к Дэвиду.
— Это Дод Розинг, клерк Уайта, — больше ничего не объяснив, Эмми
вдруг присела возле своего розового чемоданчика. Открыв его, она вынула
серебряную щетку.
— Пигги! Есть товар для тебя. Сколько?
— Ты что, стащила ее? — Уайт распрямился и взялся за пояс,
охватывающий, как экватор, внушительную сферу его живота.
— Должна же была я уйти от Гроули хоть с чем-то? — оправдываясь,
ответила Эмми.
Пигги повертел щетку в руках:
— Монограммы нет. Достаточно безопасно. Десять шиллингов, — оценил
он вещь.
— Идет, — кивнула Эмми.
Пигги достал банкноту. Эмили взяла ее и протянула Розингу.
— Для малышки, — сказала она.
Дод грустно кивнул.
— С нею все в порядке? — встревожилась Эмми.
— Да! — успокоил ее Дод. — Она — прелесть!
— Поцелуй ее за меня и скажи, что мама скоро обнимет свою Кэтрин!
Эмми приложила к своим губам указательный палец, поцеловала его, а потом
провела им по пухлым устам Дода. Розинг сразу стал краснеть, но Уайт потянул
его за полу пиджака.
— Все, растаял уже. Хватит, поехали. У нас сегодня полно работы! —
Пигги чуть втиснулся в машину и, нажав на стартер, начал медленно выруливать
на дорогу. — Увидимся к вечеру! — долетело до Эмми.
Шредер стоял в стороне под лиственницей и пристально рассматривал идущую к
нему Эмми.
Девушка подошла к Дэвиду и, как будто ничего не случилось, поправив на голове сомбреро, проговорила:
— Пожалуйста, ничего сейчас не спрашивай. Пойдем, скоро первый заезд.
Шредер поправил лямку вещмешка, что врезалась в его плечо, и, достав из
бокового кармана небольшой блокнот, молча пошел в толпу.
Они долго бродили среди людей. Здесь были
жучки
, знавшие секреты успеха,
но все еще носящие рванье, негритянские певицы, бренчащие на банджо,
евангелисты и иудеи.
В маленьких буфетах продавалась закуска и танцевали цыганские девушки.
Попрошайки клянчили милостыню, а там, где стояли ряды автомобилей, знать ела
икру и пила шампанское.
Из автобусов выгружались все новые партии прибывающих из города людей,
нагруженных свертками с едой и бутылками пива.
В маленьком загоне водили по кругу лошадей. Робкие и красивые существа, они,
казалось, презирали толпу, собравшуюся вокруг.
Дэвид ходил среди этой веселой суеты, и его рука быстро и легко летала над
блокнотом. Лошади, люди, собаки, богачи и бедняки, адвокаты и продавцы — все
ложилось на бумагу.
Шредер сбросил с плеч рюкзак, и Эмми, молча ходившая за ним, понесла его в
одной руке, а свой чемоданчик в другой.
Дэвид зарисовал и ее в блокноте, в сомбреро со сломанным пером и макинтоше,
подпоясанным вокруг тонкой талии.
— Бог мой! — воскликнул Шредер. — Ни одна женщина здесь не
может сравниться с тобой! Я только что разглядел тебя. Рядом с тобой все эти
дамы из
роллс-ройсов
выглядят как торты. Ты и лошади — единственное, на
что здесь стоит посмотреть.
Он прикрепил булавками свои наброски к лежащему рюкзаку и начал выспрашивать
свою цену, предлагая каждый за шесть пенсов.
— Если мы продадим четыре, — сказал Дэвид, — нам уже хватит
на день. Шиллинг на еду и шиллинг, чтобы поставить на лошадь.
— Ты не подписал их, — заметила Эмми, рассматривая рисунки.
— Я знаю, — ответил, улыбнувшись, Шредер, — это, конечно,
небольшое надувательство, но дураки не знают об этом.
— Ты, кажется, обольщаешься, — заметила Эмми. — С каких пор
твой автограф является ценностью?
— Может, с послезавтрашнего дня, — подумав, сказал Дэвид. —
Или около того.
— Ты не приколол мой портрет! — Эмми осмотрела эту маленькую
выставку.
— А я и не собирался этого делать, потому... — Шредер внезапно
умолк.
Стройный юноша, от которого пахло хорошими духами, остановился перед
рисунками. Он был чисто выбрит, хорошо одет. Золотые кудри вились на его
голове, а голубые глаза внимательно рассматривали экспозицию работ Шредера.
— Я хочу взять несколько, — наконец заговорил он, а потом добавил:
— Что за фокус?
— Никаких фокусов, — буркнул Дэвид.
— Я понимаю, что вы не хотите их подписывать.
— Почему я должен это делать? — с вызовом ответил художник.
Покупатель спокойно пояснил:
— Они будут тогда более ценными.
Дэвид недовольно пробурчал:
— С чего это вы взяли?
— Проклятье, у меня есть глаза! — внезапно закричал юноша. —
Сколько вы хотите за подписанный?
Дэвид задумался.
— Фунт за каждый! — дерзко предложил он.
— Немного крутовато, — покупатель несколько раз подходил к
рисункам и приглядывался. — Шесть фунтов вместо трех шиллингов, —
предложил он мастеру.
Дэвид отвернулся от юноши.
— Это даром!
— Я возьму одну — вот эту — подписанную, — и покупатель протянул
Шредеру банкноту и шиллинг. Потом, помахав картинкой, он сказал
Дэвиду. — Эта лошадь на вашем рисунке — Ройстерер. Она принадлежит
моему отцу — сэру Джорджу Гроули. Она всегда приносит нам удачу!
С этими словами Тоби Гроули чинно удалился.
Дэвид оглянулся в поисках Эмми, чтобы рассказать ей о покупателе. Девушка
выскользнула из-за стоящей неподалеку повозки.
— Он ушел? — испуганно проговорила Эмми. — Фу, чуть не
попалась!
Толпа собралась вокруг будущей знаменитости, многие хотели купить рисунки по
шесть пенсов, но Дэвид больше ничего не продавал. Он сложил рисунки, поднял
рюкзак, и они пошли к буфету.
Эмми дожевывала свой бутерброд, когда Дэвид, осушив уже третий бокал пива,
спросил у нее:
— Ты слышала когда-нибудь о такой лошади — Ройстерер?
— Ах, Святые Ангелы Господни, если бы моего отца не пнули в живот,
какую лошадь он бы сделал из этого Ройстерера! Эта лошадь может бежать весь
день и перепрыгивать через дома. Это птица, Пегас! — глаза Эмми
подернулись слезой.
— Тоби Гроули купил у меня рисунок с Ройстерером, — задумчиво
проговорил Шредер. — Еще он сказал, что эта лошадь приносит Гроули
удачу.
— Конечно, у кого есть деньги, тому и конь их копытами высекает, —
недовольно пробурчала Эмми.
— Может, все-таки объяснишь мне, что ты имела с этим красавчиком
Гроули?
Дэвид не скрывал своего раздражения. Эмми откинулась на спинку стула и,
прикрыв глаза, тихонько заговорила:
— Дело было так. Я была доверчивым ребенком и родила, когда мне
исполнилось шестнадцать лет. Здесь нечем гордиться, не правда ли? —
девушка глянула на молчащего Дэвида. — Возможно, на востоке такое дело
не редкость, и мне захотелось написать об этом в
Дейли мейл
, в рубрику
Рекорды
, но мой отец был против огласки, и он стал искать возможность куда-
нибудь пристроить Кэтрин. Это было еще до того, как мы очутились у Джорджа
Гроули.
— А что, твоя мать не смогла стать девочке хорошей бабушкой? —
осторожно спросил Дэвид.
— Моя матушка, упокой Господи ее душу, — Эмми быстро
перекрестилась, — матушка умерла за год до рождения своей
внучки, — ответила девушка и, раскрутив тугой узел волос, спустила их
по плечам.
Ее бледное, без единой кровиночки, лицо, необыкновенной красоты
продолговатые глаза и черные, как смоль, длинные волосы, притягивали к себе
не только внимание художника. Почти каждый мужчина, который входил в буфет,
останавливал взгляд на Эмми. Но она ничего не замечала вокруг, продолжая
рассказывать Шредеру свою грустную историю.
— В то время мой отец работал конюхом в Шропшире. Как-то на скачках в
Ландлоу он излил свою душу толстяку Пигги Уайту. А тот только что нанял на
работу Дода Розинга. У Розингов не было детей. А они их очень хотели иметь.
Да плюс лишний шиллинг в неделю за то, что они присматривали бы за моей
Кэтрин. Вот что стоило мое любопытство дорогому папе, спаси Господь его
душу! — она опять набожно перекрестилась.
— Я думаю, отец ребенка мог бы сделать что-нибудь, — осторожно
заметил Дэвид.
— Это было на празднике в Блэкауле, — сказала Эмми, — я
сомневаюсь, чтобы магистрат стал рассматривать это дело. Я видела этого
мужчину через день и после не хотела больше знать о нем. Я не позволила бы
грязному псу, даже если бы он был набит деньгами, прикоснуться к моей
малышке кончиком пальца!
— Все это эмоции, — вставил Дэвид, — они не могли помочь
твоему отцу.
— Так или иначе, это было желанием отца, — ответила Эмми. —
Он исполосовал мне всю спину и сказал, что сделает то же самое, если я
приведу того мужчину к порогу его дома.
— Сейчас по виду Дода Розинга не скажешь, что твоя дочурка ему в
тяжесть, — вспомнив про необычную встречу с клерком, съязвил Дэвид.
— Да, ты прав, — не заметив иронии, согласилась Эмми. — Дод
безумно любит мою Кэтрин, и слышать не хочет о том, что рано или поздно мне
придется их разлучить.
Потом, тяжко вздохнув, Эмми сказала:
— Вот только как и куда я привезу сейчас мою девочку!
— Ладно, не печалься! Еще не вечер! — и Дэвид похлопал Эмми по
ладошке.
— Знаешь что, — вдруг оживился Шредер. — Идем со мной в
мастерскую к моему другу — американцу Фрэнку Льюису. Он отличный малый, а
художник так себе...
Автобус остановился недалеко от Мосли-стрит.
Студия Фрэнка — это большая комната на верхнем этаже дома без лифта. Эмми и
Дэвид поднялись по деревянным ступенькам.
Когда Шредер постучал в знакомую дверь, она моментально открылась. На пороге
мастерской возник ее хозяин — высокий стройный здоровяк с ярко-голубыми
глазами и шелковистыми светлыми волосами. Он был одет в американский
твидовый костюм, у него на шее болтался яркий галстук.
— Дэвид! — вскричал он. — Я и не знал, что ты вернулся!
Потом Фрэнк вопросительно посмотрел на Эмми.
— Эмили Томпсон — Фрэнк Льюис, — представил их Дэвид.
— Натурщица? — спросил американец.
— Нет, — сказала Эмми и густо покраснела.
Шредер постарался уйти от опасного разговора об Эмми.
— Фрэнк — образец для всех нас, — с улыбкой глядя на друга, сказал
Дэвид. — Он трудится в поте лица, добывая хлеб насущный.
— Не обращайте внимания на шутки Шредера, я к ним давно привык, — успокоил Фрэнк девушку.
— И я уже привыкаю, — весело парировала Эмми и пошла рассматривать
студию.
Фрэнк отвел Дэвида в сторону и зашептал ему на ухо:
— Здорово, что вы пришли сейчас. А то бы через полчаса меня уже не
застали. Сегодня вечером в Лондон приезжает мой дядя. Он же и мой опекун.
Дядя Джек не знает, что я занимаюсь живописью. Он послал меня в Англию,
чтобы я изучил сталелитейное дело. А меня оно ну совсем не
интересует! — Фрэнк перевел дыхание и опять зашептал: — Эту студию я
оплатил до конца года. Не знаю, когда мне опять удастся сюда вернуться. А
пока — мои холсты, краски, кисти — все для тебя. И буду горд, что такой
художник, как Дэвид Шредер гостил в моей студии.
— Ну, ну, ты еще закажи табличку на дверь и позвони в музей, —
засмущался Дэвид. — А за приют — спасибо. Я из Лондона сбежал. И думаю
— навсегда, — Шредер умолк, не продолжая эту тему.
Эмми подошла к друзьям:
— Дэвид, я хочу есть! — безапелляционно заявила она.
— Ну, знаешь ли, — возмутился Шредер. — Мы же недавно
обедали!
— И два несчастных бутерброда ты называешь обедом! — капризно
поджала губы Эмми.
— Ну не ссорьтесь по пустякам, — примирительно сказал
Фрэнк. — Вон там в углу газовая горелка, в буфете все для приготовления
кофе и не только.
Потом Льюис подхватил небольшой кожаный саквояж и, помахав рукой с ключами,
бросил их на столик.
Оглядев комнату, Фрэнк подошел к Эмми, поцеловал ей руку, а Дэвида похлопал
по плечу.
— Ну, все, привет! — он захлопнул за собой дверь и его ботинки
прогрохотали вниз по лестнице.
Затем внизу гулко хлопнула входная дверь.
Дэвид осмотрелся. Эмми уже поставила чайник на газ. Потом она нашла в буфете
печенье и сгущенное молоко. Скоро скудный ужин был готов.
А пока Дэвид бесцельно бродил по студии, проверяя карандаши, кисти, краски.
Посмотрев на портрет, стоявший на мольберте, Шредер криво усмехнулся. Затем
он снял портрет с мольберта и поставил его лицом к стене. Дэвид нашел новый
холст, натянутый на подрамник, и начал забавляться кистями и красками.
Когда Эмми позвала его к ужину, холст был покрыт пятнами, смысл которых не
был ей понятен. Дэвид молча прикурил сигару. Эмми стояла рядом.
— Сними одежду, всю, — вдруг скомандовал Шредер.
— О, Господи! — сказала Эмми. — Это что, восточный рынок
рабов?
Дэвид зло огрызнулся:
— Быстрее, черт возьми!
Девушка ничего не ответила, но скользнула за ширму.
Не привыкшая к своей наготе перед мужчиной, Эмми жалась к ширме. Но Шредер
схватил ее, как будто она была манекеном, и подвел к возвышению.
— Подними руки вверх. Вот так.
Он установил их в нужном положении и вернулся к мольберту.
— Ты помнишь, как ты плавала вчера утром? — спросил Дэвид.
— Да.
— Отлично. Припомни это как следует, — Дэвид быстро наносил мазок
за мазком на холст. — Представь: солнце только что взошло. Ты на берегу
озера. Ты поднимаешь руки вот так, в удивлении. Ты восхищена этим чудесным
днем.
Шредер бросил взгляд на застывшую в неудобной позе Эмми и закричал:
— Не смотри на меня! Не думай обо мне! Измени выражение лица. Думай о
Кэтрин! Думай о ее возвращении. Ты собираешься вернуть ее сегодня. Разве это
не чудесно?
Пока Дэвид внушал ей все это, он работал. Зажигая сигарету за сигаретой, не
докуривая порой, Шредер был безжалостен к Эмми.
— Сегодня! Сегодня! — кричал он. — Радуйся тому, что сегодня
Кэтрин будет с тобой!
Эмми чувствовала себя уставшей, ужасно уставшей, но еще долгое время он держал ее в таком положении.
Но вдруг девушка слабо вскрикнула:
— Дэвид!
Он яростно взмахнул кистью, призывая ее не двигаться.
— Дэвид! Кровь, кровь идет у тебя изо рта!
Шредер машинально провел тыльной стороной ладони по губам, проверяя. Затем
вытер руку о штаны, выругался и начал снова рисовать.
Минут через сорок Дэвид крикнул ей:
— Теперь одевайся!
Чувствуя себя измотанной, Эмми заползла за ширму. Ей было любопытно узнать,
что вышло из созерцания ее стройного молодого тела.
Когда Эмми появилась одетая, Дэвид бросил свои кисти и сел, вконец
изнуренный, на стул.
Эмми посмотрела на холст с любопытством непосвященной:
— Боже! — воскликнула она. — Ты хочешь сказать, что это я?
— О, я не хотел нарисовать именно тебя, — с иронией заметил
Шредер. — Любая рослая девица подошла бы.
— И это все, для чего тебе нужны рослые девицы? — зло спросила
Эмми.
Дэвид не ответил. Молча он поднялся и стал накладывать мазки в разных местах
холста. Затем он отошел и посмотрел на свою работу: женщина, лебедь, мягкий
свет, падающий на воду...
— Неплохо! — констатировал Шредер. — Возможно, если мой
туберкулез не опередит меня, я закончу этот шедевр!
Глаза Эмми расширились от ужаса, и она опустилась на стул.
Дэвид подошел к ней и ободряюще похлопал по плечу.
— Не кисни, детка, когда-нибудь эту картину будут оценивать в тысячи
фунтов. И если кто-нибудь признает тебя за оригинал модели, то есть, узнает
в тебе эту наяду — быть тебе в выигрыше. Это говорю я — Дэвид Шредер!
Запомни!
И он осторожно поцеловал Эмми в лоб...
Гроули-холл был огромным древним строением. И сейчас, под потоками
проливного дождя, он казался сделанным изо льда и черного дерева. Поколение
за поколением достраивали его на свой вкус, пока он не стал таким, как
сейчас. Окна разных форм и размеров располагались во всех возможных местах.
Перед домом, там, где когда-то было множество клумб с цветами, сейчас,
совершенно нелепая на фоне этого, пусть сумрачного из-за дождя, но все же
такого милого сердцу добропорядочного англичанина пейзажа, громоздилась палатка-
тент.
На площадке мокло десятка два автомобилей самых престижных марок.
Из приоткрытого палаточного полога доносился громкий визгливый голос, то и
дело называвший номера лотов и их первоначальную цену. А редкий удар гонга
извещал досточтимую публику о том, что вещь продана.
Аукцион по продаже богатой коллекции лорда Джеймса Гроули подошел к своей
кульминации. Настала очередь картин.
Среди участников аукциона было немало истинных ценителей искусства. А
толстосумы, среди которых преобладали так называемые
новые англичане
,
разбогатевшие в основном на спекуляциях с военными поставками Второму
фронту, держали при себе искусствоведов-советников.
Аукционист был расторопный малый, похожий на опереточного актера-любовника:
прямые набриолиненные волосы и черные, слегка подкрученные кверху усы.
Он картинно закатывал к небу свои маленькие нахальные глазки, когда лот
набирал значительную сумму. И важно ударял в гонг, с видом победителя
оглядывая публику.
— Продано! — эта сакраментальная фраза аукциониста встречала
неизменное одобрение собравшихся.
— Дамы и господа! Прошу внимания! — аукционист сделал актерскую
паузу. — Четыре рисунка и портрет
Наяда
работы знаменитого нашего
соотечественника Дэвида Шредера!
Зал восторженно загудел в ответ.
— Дамы и господа! Коллекция продается целиком. Таково условие
аукциона, — ведущий откашлялся. — Торги мы начнем с двух тысяч
фунтов.
Замелькали поднятые руки. Аукционист начал счет:
— Три тысячи фунтов? Кто больше? — он торжественно оглядел зал.
— Три с половиной! — громко произнесла дородная дама в норковой
пелерине.
— Четыре с половиной! — дама с неприязнью посмотрела на крупного
осанистого мужчину в клетчатом пиджаке, который сидел как бы в стороне от
основных участников торгов.
И по тому, как небрежно был повязан его шейный платок, и как с растяжкой и
едва уловимым акцентом произносил он слова, было понятно, что в игру вступил
иностранец.
— Пять с половиной тысяч! — не уступала дама.
Ее щеки покрылись пятнами, а глаза метали молнии в сторону соперника.
— Семь тысяч с половиной! — иностранец даже не посмотрел в сторону
конкурентки.
Он не спеша достал из накладного кармана блокнот и стал делать в нем какие-
то пометки маленьким карандашиком.
Аукционист почувствовал
крупную рыбу
и придал торгам темп.
— Восемь тысяч! — дама взмахнула перчаткой.
— Десять тысяч! — иностранец выкрикнул цифру, от которой по залу
пронесся ропот.
— Десять тысяч с половиной! — не очень уверенно произнесла дама, с
нескрываемой ненавистью глядя на соперника.
Но иностранец и не думал сдаваться:
— Двенадцать тысяч! — прозвучало в ответ после непродолжительной
паузы.
— Двенадцать тысяч — раз! — закричал аукционист.
Зал напряженно затих.
— Двенадцать тысяч фунтов за несколько шедевров Дэвида Шредера! —
солировал аукционист.
Зал ответил молчанием.
— Двенадцать тысяч фунтов — три! Продано! — удар гонга был такой
силы, что у публики едва выдержали барабанные перепонки.
И сразу к иностранцу бросились со всех сторон. Трясли его руку, хлопали по
спине. Журналисты щелкали фотоаппаратами. Один из них подскочил к покупателю
с микрофоном и, не давая опомниться, затрещал: —
Местная радиокомпания
.
Пожалуйста, сэр! Ваше имя! Я хочу, чтобы вся Англия знала, кто приобрел
изумительную коллекцию картин Гроули-холла.
— Не
...Закладка в соц.сетях
