Жанр: Любовные романы
Три аспекта женской истерики
... и ничего не делать. Господи, ну кому это могло всерьез
понравиться? Разве что армии педофилов, которая ходила за мной по пятам
долгие годы.
В одной из первых моих статей было следующее:
После двух пустых вечеров
подряд я становлюсь похожа на грустную птицу. И думаю о старости. Это вопрос
самооценки — как жить без ежедневной конфетки в виде смазливого отражения в
зеркале? Я хотела бы прочитать какую-нибудь книгу об этом. Не из этих, в
лиловых обложках, Самооценка после климакса: как выжить и не впасть в
депрессию
, а мемуары какие, что ли. Ведь есть же, наверняка есть женщины,
встретившие старость с достоинством, без карминных губ, розового боа и
дюжины пластических операций. И способные об этом написать. Только я о них
ничего не знаю
.
Собственно, и предыдущие десять лет, и весь прошлый год я искала ответы на
эти вопросы. И вот в последние недели этой весны (потому что весна ведь
только до первой жары, правда? вот только отцветут белые деревья, потеплеет
снова, и все — лето), кажется, нашла.
Мой прежний способ был очень прост — нужно делать вид, что ничего не
меняется. Следы возраста на лице неуловимы, когда смотришь в зеркало каждый
день. Шок настигает, только когда приезжаешь к родителям, в свою старую
детскую, и видишь, что в большом зеркале, вделанном в дверцу шкафа, вместо
пятнадцатилетней девочки показывают что-то ужасное. Ну так я и не езжу туда
почти.
Носишь подростковую одежду, благо фигура позволяет и пластика прежняя —
девичья, угловатая, нервная. Общаешься с теми, кто моложе, но хуже выглядит.
Следишь за новыми игрушками — не важно, компьютеры, мобильники,
айподы, — потому что старость начинается, когда ты
не в курсе
.
Музыка, танцы вечеринки — не потому, что душа требует, а потому, что я еще
ого-го, я им всем покажу, я им всем покажу...
Это очень легкий и приятный путь, чуть горький, может быть, но при некоторой
доле близорукости — удобный. Только годам к сорока пяти можно обнаружить
себя в белых носочках и с бантиками, с чупа-чупс в руке, а отовсюду —
жалостливые взгляды.
Бесполезно говорить себе про сто очков форы любой молоденькой — это все
равно что надмеваться над трехлетним ребенком. Ну да, я определенно лучше
хожу, и лучше разговариваю, и в штаны не писаю. Мне гораздо комфортнее, чем
десять лет назад, безусловно. Но эта нынешняя юность еще научится всему, а
мне предстоит только терять — терять свою красоту.
И вот уже несколько месяцев я чувствовала, что дальше так невозможно. Больше
прикидываться не то чтобы нельзя, но неинтересно. И однажды я приняла — не
как наказание, а как принимают корону — свой истинный возраст. Ты делаешь
шаг вперед и закрываешь глаза, чувствуя, как на лоб опускается прохладный
обруч, на плечи ложится тяжелый плащ. Держи спину, королева, и открой глаза:
ничего не изменилось. Твои мужчины не разлюбили тебя, и красота не ушла, ты
просто перестала лгать — себе.
Впрочем, красота когда-нибудь уйдет. Ну та, внешняя, которую мы все так
любим и которой дорожим. И никакая
внутренняя красота
не поможет жить по-
прежнему — юные любовники разбегутся, незнакомые мужчины прекратят
оборачиваться, тело перестанет восхищать. Не сейчас, еще не сейчас, но когда-
нибудь — обязательно. И после этого ты не умрешь, а еще двадцать или
тридцать лет будешь как-то жить, наблюдая, как лучи софитов, прежде
направленные на тебя, скрещиваются на ком-то другом. Прими и это.
Потому что отныне путь будет освещать только твое личное сияние, твои
собственные светлячки, которых ты насобирала за предыдущую жизнь, —
твой интеллект, твоя нежность, каждая слеза, пролитая над дурацким письмом,
и каждая улыбка. Вся боль, которая рисовала на твоем лице, и вся радость,
которая тоже оставила следы. Твой талант, который и не думает угасать. И
все, что ты сделаешь при этом неверном свете, будет только твоей, личной
победой, а не результатом манипуляций с чужим либидо. И личным поражением,
если что, разумеется.
Собственно, именно этого я и боялась больше всего — остаться один на один с
собой.
Ну что ж, теперь я, кажется, почти готова.
24 декабря 2006Три аспекта женской истерики
Иногда я думаю — что-нибудь изменилось бы, узнай я сразу, что ты женат, до
того как успела влюбиться? С учетом последующих событий мне кажется, что да
— я бы развернулась и побежала от тебя, подобрав юбки и неловко подпрыгивая
на каблуках. Но без учета, если просто вспомнить, как все начиналось, —
не-а. Даже если бы ты подошел и сказал:
Здравствуйте, меня зовут Андрей, я
женат и хочу вас трахнуть
, — случилось бы то же самое.
Потому что никакой жены около тебя не было, не было и ее следов — ни кольца
на пальце, ни сдержанности несвободного человека. Потому что ты был
абсолютно, прекрасно, невероятно свободен. Не было ее следов и в твоих
рассказах о прошлом, не было ее и позже, третьей в нашей постели, как это
обычно водится у женатых, — всегда видно, как они сравнивают. С тобой —
не было. Ты закрывал глаза и любил ту, которая рядом, и всех женщин в ее
лице, а может, и весь мир. Мне казалось, что в этот момент ты разговариваешь
с Богом — через меня.
О существовании жены ты просто упомянул как о факте, в числе прочих, —
ну да, твоя мама, твоя жена, твои дочери, твоя кошка, твои любовницы — все
твои девочки, которых любил и уважал и мне велел любить и уважать.
Поначалу ты говорил о них так, что даже не задевало и не царапало, ведь и я,
в общем, не одинока. И только потом, со временем, я обнаружила, что они
вошли в мою жизнь, как в большую комнату, и расселись вдоль стены, эти
разновозрастные молчаливые женщины с упорными глазами. Даже трехцветная
кошка — вошла и села.
Я в себя прийти не могла от изумления, как это так ловко получилось — раз, и
я уже задыхаюсь от почтения к неизвестной пожилой женщине, твоей матери; к
стервозной, по сути, тетке — твоей жене. Она, которая на десять лет меня
старше, между прочим, казалась мне идеалом красоты, и я искала в ее лице
следы сходства с собой и всерьез подумывала, не остричь ли волосы, как у
нее, — может быть, ты тогда станешь любить меня. Как ее.
Дочери — это вообще святое. Я держала их фотографии у себя на столе и
хвасталась знакомым: правда же красивые девочки, удивительные? Наденька уже
в школу пошла и учится хорошо, а эта, Светик, умница такая, вы не
поверите... Я уже любила все, что любишь ты, тем более их, плоть от плоти.
Мне казалось, у них такие грустные глаза. Чувство вины не оставляло.
Я ведь собиралась отнять у них отца.
Чуть позже оказалось, что я ни у кого ничего не могу отнять, а только отдаю
все больше своего. Невинные бесплотные ангелы за твоей спиной держали крепче
железа. Ты мог остаться на ночь, а мог уехать домой.
Ну ты же все
понимаешь...
—
Да, я понимаю
. Выходные дни — сто раз уже было сказано,
что любовницы ненавидят праздники! —
Я должен быть с семьей
. Во время
секса мог ответить на телефонный звонок, ты — потный, задыхающийся,
мой, — абсолютно ровным голосом произносил:
Да, солнышко, через
полчаса поеду... а что купить?
И наше безвременье, о котором я даже не
смела спрашивать, сжималось до тридцати минут. Мне-то казалось, что мы
рухнули, пропали, утонули в любви, а на самом деле она имела вполне
определенную протяженность, которую ты исчислил, прикинул, запланировал —
еще полчаса потрахаемся, и домой.
И это
солнышко
... Я-то думала, только для меня, потому что я единственная,
горячая, родная, твоя. А оказалось, для всех, чтобы не путать имен.
Меня особенно восхищало, что, живя в постоянном обмане, он оставался
совершенно честным. Чуть осмелев, я иногда приставала с расспросами.
— Ну как же, как же? Ты ведь меня любишь?
— Люблю.
— Так уходи от нее, раз у вас все кончилось.
— Я ее тоже люблю. И дочек. Всех люблю, такая уж я сволочь.
И я была достаточно наивна, чтобы умиляться, какое большое у него сердце,
как у настоящего ангела. Вот у меня было маленькое, злое, глупое сердце —
его хватало только на одного мужчину, и никто там больше не помещался, ни
моя семья, ни друзья, ни любовники. И нежность к его дочерям потихоньку
сменялась ненавистью. Это очень страшно — ненавидеть детей. Но когда твое
счастье каждый раз прерывается по одной и той же причине, нельзя эту причину
любить, невозможно.
Поначалу смерти я им не желала и вряд ли сделала бы что-то плохое, просто
хотела, чтобы их не было. Чтобы вот так, однажды, раз и навсегда, все эти
добрые, милые, любящие люди исчезли куда-нибудь, и самая память о них
развеялась, и фотографии разом выцвели и поблекли.
Жена его водила машину, и, когда он приезжал на свидание, я все ждала, что
кто-нибудь позвонит и скажет:
Мокрый асфальт, крутой поворот, неисправные
тормоза, и девочки...
Почему-то не было сомнений, что это произойдет и в
тот момент мы будем вместе. Я уже представляла, как он онемеет от горя, а я
сделаю все, чтобы его утешить... Не очень настойчиво представляла. Но когда
застала себя у полки с книгами по психологии, за изучением главы
Психотравмы: реабилитация пациента после смерти близких
— да, стало
страшно. Особенно боялась, что он однажды догадается, о чем я думаю. Убьет
не убьет, но бросит точно. И все чаще во время любви я прислушивалась, не
звонит ли его мобильник, и крепче зажмуривалась, чтобы, не дай бог, не
увидел в моих глазах ее зеленую машину, разбитую, смятую, изничтоженную...
Долго ли, коротко ли... Я так люблю эти устаревшие приговорки, придуманные
специально, чтобы рассказчик мог перевести дыхание, унять дрожь в пальцах,
расправить скомканный платок — вместо краткого
ну вот, значит...
, —
как раз на глубокий вдох-выдох. Долго ли...
Я даже не могу сказать точно, сколько это продолжалось и как могло бы
закончиться. По законам жанра, придуманная мной автокатастрофа все-таки
должна была произойти, а мужчина, мой сильный, прекрасный, свободный
мужчина, должен был за одну ночь превратиться в одряхлевшего на глазах
безумца, лишенного всякой привлекательности.
Или мне самой пришлось бы надеть темный плащ и под покровом ночи пойти
пилить тормоза или что там принято подпиливать в таких случаях. А потом
узнать, что утром его драгоценный
фолькс
не завелся и он взял ее машину.
Узнать — и поседеть на глазах... нет, я повторяюсь...
Потому что не могу придумать ничего особенно страшного, ничего страшнее
происходящего сейчас. Дело в том, что эта история не закончилась, она
длится, длится... длится до сих пор.
Если не спишь, позвони
, — эсэмэс.
Привет. Я так и думала, что ты тоже не можешь заснуть, чувствовала, потому и
написала. Я вот чего спросить хотела: скажи мне, милый, ты счастлив? Нет, я
понимаю, что вопрос для четырех утра довольно странный. Но с другой стороны,
час тигра, самый темный перед рассветом, — когда, если не сейчас?
Давай, капелька правды еще никого не убила. Я знаю, что все хорошо, у меня
тоже все хорошо, но несчастье и не счастье — это разные вещи, правда? Ничего
плохого, но счастья нет. Вот я и спрашиваю — ты счастлив?
Вот и я, вот и я... не счастлива. А помнишь, когда мы были вместе, у нас же
было... как-то мы умели это делать — быть счастливыми. Черт, как же мы друг
друга понимали, как никто. И мир был, как мокрая акварель, и какое было
солнце...
Да, и фиолетовые молнии! Ты запомнил, как я тогда говорила, душа моя,
запомнил?!
Послушай, нам надо поговорить. Не так, как сейчас. У меня потрясающая идея —
давай поедем за город. Мне тут знакомые дали ключи от дачи, поехали на
денек, а? Полчаса по Ярославке, потом минут десять пешком. Я так устала,
ужас, отдохнуть надо, а одна боюсь. Хочу посмотреть на осень. Поедем?
Господи, я так люблю, как ты говоришь
да
— так спокойно и решительно,
будто черту какую переступаешь и на край света готов. И главное, это твое
да
ничего не значит — я знаю, сама такая...
А еще, ты знаешь, мне тут случайно подарили пару таблеток экстази, будешь? Я
возьму с собой, релакс так релакс.
Смотри, сейчас уже пятый час, если не ложиться, то можно выйти в шесть и в
семь встретиться где-нибудь на ВДНХ, оттуда автобусы ходят. Давай у билетных
касс. Оденься потеплее, завтра обещали сухо, но прохладно... сегодня уже,
точнее.
Только не засыпай, ладно?
(
Случайно подарили
— да, как же... Сколько я за ними охотилась, с ума
можно сойти. Все кругом говорят, что наркотики на каждом углу, а как до дела
доходит, ни у кого ничего нет. Кому ни позвонишь, отвечают:
Ты чё,
спятила?
— и бросают трубку. Пришлось ехать к Сашечке, у него есть концы.
Он посмотрел как на сумасшедшую, но дилерше позвонил. Разговор был примерно
такой:
Привет, Наташа, как дела? Мне имеет смысл подъезжать сегодня? Все
как обычно? Ладно, в восемь на
Соколе. Вот уж никогда бы не подумала, что
эта полноватая невзрачная женщина — наркодилер. Я ждала какого-нибудь
живописного
хай, нигга
или хотя бы бледного торчка с бегающими глазками,
но покупать наркотики у тетки со стертым лицом? Шерстяными носками она
должна торговать по всем законам жанра. Но мне было НАДО. Полгода не
трахались, месяц не виделись, — вряд ли вот так, на ровном месте, мы
сможем раскрыться. А тут всего двадцать баксов за штучку, и что на уме, то и
на языке...
А чего мне стоило чертовы ключи от дома выпросить у Анечки — отдельная тема, но это тоже необходимо.
Потому что нам действительно надо поговорить.
Только бы он не заснул.)
Солнышко, ты все-таки пришел! Автобус через десять минут, я уже купила билеты, пошли. Да, докуривай.
Ну вот, ну вот. Я посплю у тебя на плече, ладно? Ты меня разбуди минут за
пять. Как хорошо, что ты такой высокий. У меня в последнее время мужики какие-
то среднего размера, чтобы угнездиться, шею выворачиваю, как рождественская
гусыня, а к тебе можно вот так приклонить голову, и все.
(Лучше я сделаю вид, что сплю. Я не могу сейчас говорить, не могу смотреть
на его лицо. Бледный какой, не спамши, а красивый, собака... Лучше закрою
глаза и буду дышать его запахом. Совсем все то же, чуть влажная шерсть,
табак и его собственный безумный этот запах... Господи, как же я жила-то без
него?! И как я еще буду без него жить?!
Так, а вот этого не надо. Не реви, не позорься.
Счастье мое. Счастье мое. Счастье мое. Счастье мое. Счастье мое. Счастье
мое. Счастье.)
Подъезжаем? Я уже забыла, как это — просыпаться от твоего поцелуя. Забавно.
Ну пошли.
Вот, здесь пешком недолго. Расскажи мне пока, как ты живешь.
Отлично, я рада. Ты действительно хороший художник, тебя не могли не взять.
А как Манюня?
Ой, молодец какая!
У меня тоже все отлично. Да, я сейчас страшно занята, учусь, пишу, все дела.
Ну конечно, есть. У меня всегда кто-то есть, ты же знаешь. На мой век
дураков хватит, прошу прощения, хороших людей. Меня же любят хорошие
мальчики, это я, дура, люблю плохих. Ладно, потом. Мы пришли уже. Смотри,
дорожка камнями вымощена, как положено. Вот ключ, откроешь?
(Какое все легкое, серое, поскрипывающее. Диван в светлом чехле, пара курток
валяется, сыро, прохладно — то, что надо. Трахаться неуютно, а поговорить в
самый раз. Интересно, здесь мыши есть?)
Интересно, здесь мыши есть? Надо было котейку прихватить, он бы порезвился.
Да, он в полном порядке. Хочешь водички? Здесь чудесно, правда? Небо,
смотри, какое серое, туман еще не весь ушел, а листья в саду пару недель
никто не убирал, когда солнце появится, они подсохнут, и можно будет
валяться. Дым — это с соседнего участка тянет. Пошли посмотрим, тут ручей за
домом.
Здорово, да? А ты совершенно точно должен вечером вернуться? Да? Ну и ладно,
у меня тоже столько дел...
Здесь хорошо бы пожить, спокойно и безлюдно, как на том свете. Я уверена,
что там все примерно так же, только тумана больше.
Кстати, о смерти. Съедим по таблеточке?
Вот тут, на крыльце. Давай эту куртку под попу подложим. Ну, за тебя! На,
запей.
(Мы молчим. Мы молчим. Пустое, неловкое поначалу молчание наполняется
несказанными словами, наполняется, переполняется, вытекает через край,
выступает сквозь кожу, сначала ознобом, а после — потом, и снова ознобом, и
внутри меня голос, прекрасный голос моей любви, низко, без слов запевает...)
Зайдем в дом. Закрой дверь.
(Сквозь сухие губы я выталкиваю пустые слова, а настоящие зреют пока в моем
теле, в груди, в горле, раскрывают лепестки, поют.)
Скажи мне. Скажи.
(Скажи мне, любовь моя, как тебе без меня. Скажи мне, жизнь моя, как тебе
без меня. Скажи мне, моя смерть. Счастье мое. Счастье мое. Счастье мое.
Счастье мое. Счастье мое. Счастье мое. Счастье.)
Обними меня.
(Вот оно, тело, без которого нет мне покоя. Каждую ночь я засыпаю на твоей
руке — представляю ее, твою руку, и засыпаю, прижавшись щекой. Эту трещину
на пальце, поверишь ли, я целовала позавчера перед сном. А вчера — нет,
вчера я так и не смогла заснуть, потому что ты звал меня, я же слышала, как
ты звал.)
Мне одиноко без тебя.
(Давай ляжем на пол, на эти голые доски, у нас никогда не будет с тобой
ничего больше, кроме пыльного дерева под нами, кроме чужой куртки,
укрывающей нас, одной на двоих. Давай прижмемся крепко, грудью к груди,
животом к животу, чтобы между нами не было промежутка, станем на время одной
душой.)
Никого нет.
(Никого, кроме нас, нет, кого ты там себе придумал, какую другую любовь,
если я уже вся в тебе, в твоих костях, в твоей плоти, и если я сейчас порежу
руку, из меня потечет твоя кровь, остальное тебе показалось, душа моя, моя
любовь.)
Мне было плохо.
(Я хочу войти в темное озеро, окунуться, опустить лицо в ледяную воду, чтобы
она смыла с меня отвращение и страх, чтобы я стала юной.)
Мы не умрем.
(Мы не умрем, мертвые не умирают, мы умерли полгода назад, когда я ушла, нам
теперь ничего не страшно, мы теперь две тени, слившиеся в одну. Что нам
делать среди живых плотных людей, которые хотят нас разделить, выпарить твое
дыхание из меня, выгнать мою душу из тебя.)
Не уходи.
(Не уходи. Не уходи. Не уходи. Никогда не уходи от меня.)
Хочешь воды?
(Выпей, любовь моя, прохладной воды из моих рук, губы мои потрескались, язык
пересох, поэтому выпей, любовь моя, чтобы я могла утолить жажду.)
Мы теперь никогда не расстанемся.
(Мы теперь никогда не расстанемся.)
Мышка пришла.
(Мышка пришла.)
Смотрит.
Поедем теперь домой, похолодало. Вставай.
Давай я закрою.
Она запирает дверь и спускается по ступенькам.
Если бы рядом оказался наблюдатель, он бы увидел, что на сером крыльце
остались две розовые таблетки.
Он бы увидел, что она идет по краю садовой дорожки, иногда соступая на
влажную землю.
Он бы увидел, что иногда она поворачивает голову влево, поднимает глаза и
что-то говорит пустому пространству рядом с собой. И улыбается.
Ясон, мужчина лет тридцати — тридцати пяти, выглядит моложе, особенно когда
взволнован, кажется почти юношей. Светловолосый.
Медея, его жена, тридцати — тридцати пяти лет, выглядит старше, высокая,
полноватая. Темные, гладко зачесанные волосы, черное прямое поношенное
платье. Домашнее имя — Меда.
Их дети, двое сыновей-погодков, похожи на отца.
Меда, воспитанница Медеи, сирота четырнадцати лет, худая темная девочка в
черном платье.
Слуги: воспитатель детей, старик, пара юношей и пожилая женщина.
Ночью Ясон сидит за столом, пьет вино и разговаривает со своим
отражением в зеркале. На нем только полотняные штаны.
Ясон. Понимаешь, брат... жизнь проходит... Что стало со мной?
Ясон, герой,
любимец богов!
Я превратился в крестьянина, у которого нет дела важнее, чем
вовремя вспахать свой надел. Я царской крови, мне трон предначертан, а живу
в изгнании. Я рожден стать грозным и справедливым царем, а вместо этого
рабами командую. Со мной рядом должна быть царица — юная, властная и гордая.
Такая, как дочь Креонта. Я смотрел вчера, как она идет в толпе прислужниц:
богиня. Ее отец намекнул, что готов отдать девчонку мне, а корона перейдет к
нашим детям. Но он стар, недолго ему осталось, дети не успеют вырасти, и я
стану править вместо них. Ясон, царь Фессалии и Коринфа. На этих золотых
кудрях будет лежать венец, а не только блики закатного солнца! Хотя Меда...
а что Меда?! Как ей сказать?.. Какой она была тогда, в Колхиде! Тонка,
черна, резка, как хлыст... А теперь раздобрела, смягчилась. Ее интересуют
только дом, дети и животные. Когда-то одним движением руки она посылала на
смерть армии, а теперь плачет, когда нужно резать козленка. Всего лишь
хорошая хозяйка, экономная и аккуратная. Готовит замечательно! Только иногда
задумывается и молчит по нескольку дней, да и то — по весне и по осени,
когда ветер с моря особенно донимает... Как ей сказать? Да попросту! Она и
не заметит перемен в своем положении, ее кухня и дети останутся при ней, а
что ей еще нужно?
Колдунья
... Да не осталось в ней колдовства. Разве что пошептать над
плачущим ребенком и напоить травами больного старика.
Иногда так взглянет... тяжело, и все. А ведь волшебство в ней было в юности,
один запах чего стоил... В нашу первую ночь она пахла звездным небом,
клянусь. А теперь — домом, кухней, а то и хлевом, когда ходит принимать роды
у коров.
Царица
...
С утра Ясон и дети по очереди подходят к Медее, и она причесывает
их гребнем и целует в лоб. Ясон для этого опускается на одно колено перед
сидящей Медеей, улыбается.
Младший сын. Доброе утро, мама.
Медея (
причесывает его, целует в лоб). Иди играй.
Старший сын. Доброе утро, мама.
Медея (
причесывает его, целует в лоб). Иди играй.
Ясон (
в шутку, опускаясь на одно колено). Доброе утро,
мама.
Медея (
причесывает его, целует в лоб). Иди... и будь
благополучен, Ясон.
Медея сидит и шьет. Входит Ясон. Ясон. Воспитатель наших детей внушает им неправильные мысли. Он учит их
крестьянскому труду, а ведь они великого рода.
Медея. Но мы живем совсем просто. Может, им полезнее знать, как сеять зерно,
а не как управлять городом?
Ясон. Кто знает, Меда... Пути богов неведомы, а отказываться от крови —
грех. Я прикажу выпороть его.
Ясон рассеянно берет какой-то предмет и перекладывает. Меда. Ясон, умоляю, дети не должны видеть унижение наставника. Можешь его
казнить, но не позорь.
Ясон. Какую чепуху ты говоришь, Меда. Я поступлю как должно.
Ясон уходит. Медея встает и переставляет вещь на место. За длинным столом сидят Ясон, дети и слуги, а Медея раздает всем
еду, потом отходит.
Старший мальчик. Где воспитатель, папа? Мы хотели пойти в поле сегодня, но
он не вышел из своей комнаты утром.
Ясон. Он провинился и наказан, но завтра он придет к вам.
Младший мальчик. Почему ты наказал его?
Ясон. Из государственных соображений.
Ловит внимательный взгляд Меды и сжимает кулаки. Во всех этих сценах Медея сидит и встает, только когда нет Ясона
(или когда он сидит во главе стола, а она подает обед). Ранний вечер. Нарядный Ясон входит на кухню, где Медея режет
овощи. Он принял решение рассказать ей о будущем браке. Медея молчит, и Ясон
начинает злиться. Распаляясь, вместо того чтобы оправдываться, он начинает
упрекать Медею.
Ясон. Меда, послушай... Тот наш разговор о воспитателе... Ты понимаешь, что
в жилах наших детей течет царская кровь, а мы обрекли их на крестьянскую
жизнь? Они с утра до вечера носятся в полях, а должны бы жить во дворце.
Путь в Колхиду и Фессалию для них закрыт. Именно ты закрыла им этот путь.
Дело не в том, что они дети убийцы — почти все мы дети убийц. Но они дети
предательницы. Ты убила брата и украла у отца руно. Люди должны забыть, что
они твои дети. Я могу им дать другую мать и другое будущее. Пойми, я даже не
буду их у тебя забирать. Просто их матерью формально будет считаться моя
новая жена... Я ведь говорил, что собираюсь жениться на Главке, дочери
Креонта? Она прекрасная девушка, юная и хорошо воспитанная.
Пока он говорит, Медея только иногда случайно стучит ножом чуть
громче обычного. Когда он говорит о предательстве, она опять неловко ударяет
ножом и режет палец, засовывает его в рот и слизывает кровь. Ясон. Да, манеры... А Главка, между прочим, настоящая царица, умеет себя
держать. Она обеспечит нашим детям будущее, понимаешь? То, которое ты у них
отняла.
Медея продолжает резать овощи, но вкус собственной крови как-то
пробудил ее, она подобралась, как будто проснувшись. Ясон (
наконец замечая, что Медея молчит, нетерпеливо
спрашивает). Ну что, Меда? Что скажешь?
Медея (
тихо и четко). Медея. Меня зовут Медея.
Закладка в соц.сетях
