Жанр: Любовные романы
Три аспекта женской истерики
...н, как обычно, гнал
лошадей. Потом начался страшный сушняк, я выпила всю окрестную воду,
единственная доступная влага перепадала мне во время поцелуев. Язык сделался
как маленький крокодил. Сначала мы пошли в постель, затем он увел меня в
комнату, чтобы потанцевать под суфийские зикры, но я уже не могла стоять.
Тогда он уложил меня на одеяло, взял его за концы, как аист, и потащил
обратно. Мне было безумно страшно, я висела высоко над полом и все время
вращалась. Потом он закинул меня на кровать и стал трогать своими шестью
руками, как только он один умел. Я все время напряженно подбирала слова,
которыми называлось то, что происходило. Слов было слишком много, и я не
успевала следить за моим телом, но он куда-то дотянулся своими
нечеловеческими пальцами, и у меня во влагалище раскрылась маленькая вышитая
бордовая роза, из тех, что приходилось отпарывать от советского нижнего
белья, а потом еще одна, побольше. Я сказала, что я его диснеевская
принцесса с белыми зикрами, а он — мультяшное чудовище. Вернее, мы оба их
изображаем — я принцессу, а он чудовище. Слова по-прежнему толпились у меня
в голове, и я отчаялась их озвучить. Он сказал, что я все время молчу, а мне-
то казалось: говорю не умолкая. Мне страшно хотелось в туалет, но даже
думать было нечего спуститься с этой невероятно высокой кровати (она правда
высокая, — даже когда я не курю, она мне выше пояса) и отправиться в
расплывающийся холодный коридор, где со мной могло случиться все, что
угодно. Некоторое время смотрела, как он ходит по комнате, баснословно
красивый, как не бывает, и при этом весь мой. Он повторил, что я его
единственная женщина. Остальные никуда не годятся.
Мне казалось, что в тот день между нами произошло что-то важное, что
разрешило наши прежние проблемы. Когда он вернется, мы создадим новые, но со
старыми покончено. С этой мыслью я уснула. А потом он меня разбудил и отвел
к метро.
— Так бы и гулял с тобой всю жизнь, как сейчас, — грустно сказал
он.
— Ну вот, вернешься, и погуляем.
И мы расстались у стеклянной двери.
Конечно же я волновалась. Он собирался взять с собой травы, а при нынешних
тотальных обысках на таможне могут запросто найти. И я волновалась до самого
понедельника, пока он не прислал эсэмэску с новым номером. Я писала ему о
любви, честно, как могла. Уж мне-то быть честной невероятно сложно, почти
невозможно, я же пугливая лисица. Но я очень старалась. После нашей
последней встречи непристойно опять изворачиваться и хитрить. Да и не в
правилах хорошего тона говорить о любви после совместного приема наркотиков
и в первые дни разлуки. Но банальность — последнее прибежище потерянных
сердец. Когда самые лучшие слова уже сказаны, все возможные трюки проделаны,
красивые уходы и повороты головы продемонстрированы, остается только это —
люблю
. И я старалась, чтобы он почувствовал мою любовь, хотя бы проверяя
почту. Но он не выходил в Интернет, а вместо этого позвонил — сказать, что
любит-любит, скучает-скучает и что ему вообще-то надо, чтобы я кое-что кое-
кому передала. И что деньги на телефоне кончились, но он, как спустится с
горы, сразу заплатит.
Почему я не беспокоилась следующие дней десять — загадка. То ли обиделась на
это
люблю... кстати
. То ли правда утешил. Когда от его друзей стали
приходить странные эсэмэски, я даже на минуточку не заволновалась.
Не
слышно ли чего?
—
Нет, не слышно. А что ему сделается?!
И я прожила почти две недели совершенно безмятежно, пока не услышала
брошенное между делом:
А он, говорят, где-то потерялся
. Мне повезло,
потому что я с точностью до часа знаю, когда закончилась моя прежняя жизнь —
в два часа ночи двадцать девятого октября.
Не скажу, что немедленно впала в отчаяние. Уж мой-то солнечный мальчик,
умеющий совершать чудеса для меня — растягивать время, обманывать все шесть
чувств, изменять сознание одним словом, одним щелчком пальцев, —
сотворит одно небольшое чудо для самого себя. Может быть, сейчас он лежит в
шалаше какого-нибудь абхазского козопаса и хорошенькая дочь пастуха поит его
отваром чабреца и зверобоя, растирает ему грудь барсучьим жиром, а он,
пытаясь пробиться через теплое забытье, осторожно гладит ее по круглому
колену...
Потом дошли слухи, что он бегал по горе — полуголый, босой и с диким видом.
Может быть, грибы? Я помню, как от них сначала кидает в жар, как кожа
пылает, но постепенно грибы выходят с потом и слезами и начинает знобить. Ну
на сколько их могло хватить — часов на шесть, как обычно. А потом завод
кончается, и человек падает там, где стоял.
Это самое простое объяснение. Легче всего свалить на наркотики, и слишком
обидно предполагать, что он просто устал от всех нас — влюбленных,
требовательных, ревнивых — и решил побыть один, но не рассчитал силы и
заблудился.
Раз до сих пор не нашли, значит, кто-то его подобрал и отогрел. Выбраться
теперь сложно, там же Абхазия рядом. В общем, не может моя любовь сгинуть
вот так, запросто, наверняка у него Приключение.
Сон: принесли тело для опознания, положили на стол, я смотрю — это
он. Он шевелится, принимает позу эмбриона, что-то бормочет, не открывая
глаз, а потом разговаривает. — Как ты? — спрашиваю. А он ворчливо отвечает: — Сама-то как думаешь? Я почти без усилия переношу его в кресло. На нем драная зеленая
майка. Мы сидим, как обычно, сплетя руки и ноги так, что непонятно, кто у
кого на коленях. Мы посреди провинциального южного рынка, он говорит, что я
должна пойти к людям, чтобы решить ситуацию (помочь его перенести, найти
денег и т. д.), и подзывает женщин-торговок (обращается к ним
ильсан
), чтобы одна из них вывела меня с территории рынка в город. Мол, я
у нее много всего куплю, но сейчас у меня нет денег, я за ними как раз иду.
Она, думая, что мы женимся, рассказывает по дороге: у них в Карачаево-
Черкесии перед свадьбой девушку долго кружат, чтобы потеряла голову. Я ухожу
не оборачиваясь, потому что все уже хорошо. А пока друзья отправили меня в Питер, передавая из рук в руки, как
прелестный пушистый сверток. Они уже догадывались, и только я одна, идиотка,
все улыбалась, думая о нем, о том, что он мне расскажет, когда вернется.
Правда, я переставала улыбаться, когда неизвестно откуда выплывали видения —
медленное умирание в какой-то щели, откуда невозможно выбраться; его ужас и
одиночество; его тело с запрокинутой головой; лисы, объедающие его лицо.
Лисы и лисенята.
Но конечно же я отказывалась на это смотреть. На всякий случай я не пила
транков и алкоголя, потому что боялась не справиться со своими страхами. Так
раскрепостишь сознание, а потом обратно не соберешь. А курить гаш казалось
мне предательством — что-то тупое было бы в том, что один из нас сгинул, а
отряд не заметил потери бойца, продолжая тянуть свой дым. И кроме того, с
моим вечно больным горлом я его в одиночку курить все равно не смогу, надо,
чтобы он выпускал дым для меня в стакан. Или выдыхал мне в рот, а я тут же,
не отрывая губ, выдыхала в него, и так мы гоняли дым несколько раз, питаясь
общим огнем, разделяя озноб, головокружение и удушье. И чтобы он потом нес
меня в постель, потому что у тела начинается волчий голод по прикосновениям,
по другому телу, которое сгорает на том же костре. И... и я поехала в Питер,
короче говоря. Да. Подумала: съезжу, посмотрю на залив. А потом меня, может
быть, отправят туда, где он пропал. Правда, я не намеревалась носиться по
горам с криком
Э-ге-гей, бля!
, но увидеть те же камни, что и он, мне было
бы приятно. А там, глядишь, и найдется.
Еще одна вещь не давала покоя. Меня попросили просмотреть его почту, вдруг
там какое-нибудь последнее
прости
, вдруг он просто сбежал. Я думала, что
найду десятки писем к другим женщинам. Но там ничего не было. Только мне и
от меня. И почти в каждом его письме —
люблю
. Интересно, куда я смотрела
эти пять лет, почему казалось, что весь трепет и содрогания — это только для
меня, а он лишь соглашается отражаться в моих глазах? Он говорил, что очень
счастлив со мной, но я здраво отношусь к мужской лести. Даже мысли не
допускала, что это правда. А тут меня охватил ужас: возможно, мы любили друг
друга, но не смели поверить, что это взаимно. Жестоко, если так. Невстреча.
А в поезде я ехала с каким-то случайным юношей, который вдруг вызвал во мне
совершенно неоправданное волнение, и руки стали горячими, потому что
отчаянно захотелось прикоснуться к нему. Истерия, подумала я.
Но именно память об этом внезапном вожделении, как о знаке, что я все еще
жива, именно она облегчила мгновение, когда я услышала по телефону
прерывающийся голос. Нашли. Тело? Да.
Почему-то до похорон меня не оставляли два вопроса: в какой футболке его
нашли — в малиновой или зеленой? И будет ли окошко в его гробу?
Относительно второго, наиболее важного. Как лучше — если будет или если нет?
Чтобы я смогла увидеть его лицо в последний раз. Остатки его лица. И
убедиться, что он точно там. Или, если окошка нет, питать истерическую
надежду, что это не он.
Окошка не было. Был красный, пахнущий формалином ящик, на который я положила
две красные розы поверх чьих-то желтоватых хризантем. Я выбрала раскрытые
(впервые мне не нужны были бутоны,
чтобы долго стояли
), самые сексуальные
розы, какие смогла найти, — последний дар его телу. Дальше придется
общаться только на уровне духа.
Меня поразило, что его мама стояла у гроба одна, а остальные держались
поодаль. Не знаю, какие правила я нарушила, подойдя, но она так судорожно
схватилась за меня, что я не чувствую вины. На ее черном пальто остались
белые шерстинки от моей возмутительно светлой шубки. Когда заканчивалась
заутреня, я услышала, как у входа в церковь горько плачет кошка. Мне
захотелось немедленно выйти и посмотреть, что с ней такое. Потом поняла, что
в церкви сейчас есть только два человека, которые могли бы понять меня и
улыбнуться моему желанию. Тело одного из них лежит в цинковом ящике. Но второй-
то жив.
Отпевания почти не слышала, пытаясь удержать в трясущихся руках свечу и не
затушить ее неровным дыханием. Но среди нарочито
ангельских
песнопений
вдруг отчетливо прозвучали слова
придите все любящие меня и целуйте
последним целованием
. Я поняла — вот и все. Радости тайной любви,
многословная дружба, молчаливое братство — все, что было у него со мной и со
множеством других людей, — все воплотилось в одно последнее целование,
публичное и бесконечно интимное. Сколько я ни пыталась отдать ему себя и
свою жизнь, все равно смогла подарить только это. (Боюсь, что это
единственное, что люди вообще могут дать друг другу. Остальное — лишь
перенос своих желаний на действительность.) Я не смогла коснуться его губ в
последний раз, пришлось целовать какие-то ритуальные предметы на крышке, но
это уже не имело особого значения. Все произошло.
Я вышла из церкви и через некоторое время смогла пронаблюдать, как мой
постоянный
мужчина несет гроб с телом моего возлюбленного, что доставило
мне удовлетворение особого рода — это было куртуазно. Хотя, конечно, не как
у Маргариты Наваррской, которая держала в руках отрезанную голову своего
любовника.
У вас платье в крови
. —
Не важно, лишь бы была улыбка на
устах
. Улыбка была.
Я посмотрела на
вдовий клуб
— его разнообразных заплаканных женщин в
возрасте от двадцати двух до пятидесяти пяти. Друзей и родственников было
гораздо меньше.
Неожиданный холод на Ваганьковском кладбище, неизбежное ожидание, ловкость,
с которой могильщики перемещали тяжелый цинковый гроб. Говорят, особое
впечатление производят звуки земли, падающие на крышку. Действительно, все
опять заплакали, но мне не сделалось больнее. Я внезапно и определенно
осознала — его там нет. В церкви был, а теперь не стало, закапывали ящик. Я
бросила свою порцию рыжей земли, которая землей почти не пахла, слишком уж
глинистая. Его быстро закопали, резко взмахивая лопатами. Несколько человек
поправляли цветы и фотографию, как будто важно было разложить их в особом
порядке. Некоторое время все стояли, не решаясь разойтись.
По дороге к метро мне попались надписи
Колбасное царство
и
Вы платите
только за последнюю минуту
— рядом с кладбищем наружную рекламу следовало
выбирать тщательнее.
Следующий по важности вопрос — в какой футболке его нашли? — тоже
разрешился. В белой.
Сон. Как будто он только что умер, и мы все на поминках исполняем
ритуал — зажгли свечи, рассыпали особым образом зерно на блюде и разлили
вино. От этого он должен вернуться к нам на три дня, прежде чем окончательно
умрет. И он действительно вернулся. И это было очень плохо. Потому что душа
явно ушла, а вместе с ней все, что я любила,—
вся
тонкость, открытость и восприимчивость. Осталось только тело, которое может
есть, пить, разговаривать и которое мне не нужно. После того как мы его
отпустили, всем стало легче. Все действия мои сделались теперь равнозначными, а потому бессмысленными. Я
могу с одинаковым успехом пялиться в пустоту или щебетать с друзьями, все
равно в голове непрерывным потоком проносятся какие-то безотносительные
мысли, через которые иногда проглядывает осознание происшедшего. По-
настоящему меня волнует только это — надо встретиться с его смертью лицом к
лицу, потому что врать самой себе неестественно и невыносимо, но мне очень
страшно. Осознание его смерти видится мне как стена глубокого синего цвета.
Никак не могла понять, откуда взялся этот сумеречный оттенок, мелькающий
иногда сквозь поток мыслей, пока не вспомнила: цвет бумаги, в которую были
завернуты мои последние розы для него.
Его женщины приходили ко мне, принося в ладонях драгоценные воспоминания:
однажды он сказал...
,
когда ему было восемнадцать...
,
я помню, у него
была привычка...
. Я слушала и училась любить их — моих прежних соперниц —
на этот раз по-честному, хотя бы за его тень в сердце, за прошлое, в котором
он был юным и живым.
Его жена, та, которая родила ему ребенка, которая ездила в горы — искать,
сказала, что, когда нашли, у него не было глаз и носа. Такова безусловная
реальность. У этого конкретного мужчины, которого я любила, которого сотни
раз целовала и гладила по лицу, которого видела, засыпая и
просыпаясь, — у него не было глаз и носа, когда его нашли. Это теперь
останется со мной. Потому что я вижу именно это, когда закрываю глаза.
Недавно я в ужасе выключила какой-то третьеразрядный американский триллер,
не смогла видеть оживших мертвецов — потому что отчетливо поняла, чье лицо
будет у призрака, который приснится мне в кошмаре. Теперь у меня всегда с
собой мой личный ад, еще недостаточно прирученный, чтобы не показываться без
вызова.
Ночью я плакала оттого, что вдруг поняла — я его больше никогда не увижу.
Только сейчас дошло. Как-то я ухитрялась думать, что сейчас мы поиграем в
смерть, я пристойно отстрадаю, похудею, может быть, но потом-то все
наладится... А тут поняла. Мои глаза опустели без его красоты. Подозреваю,
что осознавать придется долго. Что не услышу. Не прикоснусь. Не почувствую.
У меня крепнет ощущение, что это все сон. Что я тогда накурилась с ним и с
тех пор не просыпалась. Что однажды очнусь, и все станет по-прежнему, и
никакой головной боли, только легкий тремор и рассеянность. До завтрака.
Я проснусь от того, что он гладит меня по плечу и шепчет:
Пора, киска,
пора, но когда я вернусь, то первым делом выебу тебя как следует
.
Сон. Мы в постели, в полутемной комнате. Он умер, но вернулся,
чтобы я присутствовала при его смерти. Мы обнимались, разговаривали, и вдруг
ему стало больно в ступнях и спине (как будто это на самом деле происходило
в его последние часы, а сейчас уже не раны, только боль). Я попыталась
массировать ему ноги, но сделала только хуже. Тогда я сказала, что люблю
его, а потом испугалась, что он умрет прямо сейчас и не скажет то, что я
хотела узнать. Я трясла его и спрашивала: Ты меня любишь?
Боюсь, что
причинила ему дополнительную боль. Потом нашла кетанов, и ему полегчало. Мы
легли валетом, и я обняла его ноги, а он мои. Потом сказал: Ты меня
несерьезно трахала, а я-то все по-настоящему делал
. Засыпая, пробормотал,
что завтра поедет к родителям. Вот и хорошо, а то я не знаю, куда девать его
тело. Потом я вышла из этого сна, подумала, что нужно все записать, и
заглянула в соседнюю комнату, более светлую. Там на разобранной кровати
сидела, завернувшись в одеяло, девушка с темной прядью у лица. Она была в
черном: узкие трикотажные брюки, майка с белой надписью и шляпа с цветами и
лентой, завязанной под подбородком. Я подумала, что должна описать себя в
такой одежде, рассказывая эту историю, но тогда будет плагиат. Вернулась в
свою комнату, мы побыли немного вместе, и меня разбудил звонок. Но еще до
пробуждения я успела понять, что сейчас мы не сделаем ничего нового. Ничего,
кроме того, что уже произошло, пока он был жив. Время от времени я возвращаюсь к мысли, что все-таки сошла с ума тогда,
поверив в его смерть. В два часа ночи двадцать девятого октября. Я написала
письмо его лучшему другу и легла спать. А утром поехала покупать новый
монитор, не проверив почту. Понимаете, я нарочно не стала ее проверять,
потому что хотела спокойно купить монитор. Только вечером, когда привезла и
подключила, — прочитала, что он пропал десять дней назад. И пошла мыть
посуду. Да, точно. Время от времени отходила от раковины, опускалась на пол
и выла (или кричала, я не помню, но это был негромкий звук, потому что горло
утром болело, как придушенное). А потом вставала и продолжала мыть посуду.
Эти приступы становились реже, но именно с тех пор реальность сделалась
немного подозрительной, туманно-рваной. И хуже всего, что я не могу
определить, что реально — весь этот туман или то, что я вижу в просветах.
Например, та странная скоропостижная любовь, случившаяся со мной потом,
весной. Была ли она между мной и тем юношей? Или это всего лишь проекция,
тень на белой стене, отброшенная нашими телами и нашей любовью, только для
того, чтобы прийти на кладбище и сказать в землю:
Ну вот, видишь, я уже в
полном порядке! Я могу без тебя. Я могу без тебя. Я могу без тебя!!!
Не
нужно кричать на мертвых. С ними, кажется мне, вообще не стоит
разговаривать, спорить, соревноваться.
Ну и другие признаки — я совсем разучилась поддерживать отношения. Я не
разлюбила друзей, просто ослабело напряжение сердца, нет, глупо звучит —
напряжение тех связей, которые соединяли меня с дорогими людьми и, может
быть, с миром вообще. Нужно все время дергать за нить, дергать все сильнее,
чтобы я почувствовала, что люблю их. Мне иногда кажется: если мой мужчина
перестанет приходить ко мне — не пропадет, а просто скажет, что больше не
будет приезжать, — я не стану его искать. Потому что однажды, когда
одну из драгоценных нитей твоего сердца обрубят, все остальные тоже
провиснут. Я могу без него — я могу без всего.
Весьма вероятно, что я списываю на него свои фобии. В конце концов,
отношения со своей семьей я прекратила за полгода до его смерти.
А может, я сошла с ума позже, в Питере, когда, вся в сиянии новой любви,
получила уведомление от оператора сотовой связи:
Ваше сообщение
доставлено
. Сообщение, которое отправляла ему двадцать первого октября,
предположительно в день смерти, его телефон уже три дня как молчал. Так вот,
через пять месяцев оно оказалось доставлено. Я стояла посреди комнаты и
бормотала:
Кому, кому доставлено, куда?
Тина обнимала меня, а новый
возлюбленный смотрел как на обосравшегося котенка — с недоумением,
брезгливостью, нежностью, сожалением и с надеждой, что это уберет кто-то
другой. Потом я извинилась перед ним, а на следующий день утопила телефон в
Фонтанке. Но это был очередной разрыв реальности, и все труднее становилось,
заделывая дыры, не заглядывать в них.
Те два месяца, когда мы поссорились и не встречались... До этого между нами
было всякое — его девушки носились туда-сюда с частотой пригородных поездов,
а я злилась; он предъявлял мне какие-то подозрительные претензии, предлагал
жить втроем, вчетвером и впятером. С его точки зрения, идеальные отношения
выглядели так:
Мы накуримся, а ты будешь нашей мамой. Дочкой, — тут же
поправлялся он, увидев выражение моего лица, — нашей девочкой.
Сестренкой
. Связь наша постоянно подвергалась проверкам психологического,
социального, сексуального, эзотерического и наркотического рода. Последним
испытанием была та небольшая истеричная блондинка, которую он пустил в дом
однажды осенью и, кажется, полюбил. (Помните Розочку?) От меня он потребовал
сделать то же самое. Так прямо и сказал:
Поскольку мы с тобой не можем жить
друг без друга, ты должна полюбить Розочку
. Мы сидели в кафе на
Баррикадной
, я смотрела ему в глаза, гордые слезы падали в чашку с
эспрессо.
Что делать, любовь моя, если пока нельзя расстаться
, —
говорила я, и мы оба были страшно счастливы.
Видит бог, я пыталась. С помощью трех пальцев и таблетки экстази я честно
пыталась полюбить Розочку, но ответного порыва не встретила. Поэтому у нас
были прекрасная бесприютная осень и зима. У него дома жила Розочка, а я, по
причине финансового бедствия, делила квартиру с подругой. Мы с ним часами
ходили по грязной и холодной Москве, сидели на ледяных скамейках, от
отчаяния даже забредали в гости к моему тогдашнему мужчине. И постоянно
держались за руки, у всех на глазах, потому что мера нашей взаимной нужды
была уже далеко за пределами добра и зла — так, по крайней мере, приятно
было думать.
К весне они окончательно разругались. Я вздохнула спокойно, мы уже могли
удовлетворять нашу страсть сколько угодно, но ничего не произошло — в
середине апреля мы жестоко поссорились. Он позвонил мне утром и предложил
пойти на репетицию, я согласилась, приняла ванну, оделась, перезвонила ему и
услышала: поскольку я согласилась как-то неохотно, он решил не брать меня в
студию, а встретиться позже и выпить кофе. И вот тут на меня накатила
настоящая пенно-розовая ярость, какой бывает поверхность молочного коктейля,
в котором вместо клубники — кровь. Ярость была и смешной, и жуткой, потому
что, с одной стороны, замешана на молочке, а с другой — все-таки с настоящей
кровью. Я кричала на него как на родного — так орут на мужа, на детей, на
маму, — не подбирая слов, трясясь от злости, запинаясь, не заботясь о
логике и справедливости. Потом потребовала
больше никогда
и бросила
трубку. И следующие два месяца не отвечала на звонки. И чувствовала себя
прекрасно. Пре-кра-сно (вот так, с нажимом). Я прекрасно себя чувствовала.
А потом он прислал письмо:
Хочу тебя увидеть
.
Я два часа думала, что ответить, и в конце концов написала:
Хочу тебя
увидеть
.
Он сказал, что боялся мне звонить, а потом впервые попробовал пейот, записал
альбом, и ему уже стало ничего не страшно. А я посмотрела на него и
подумала, что он скоро умрет.
В августе у меня пропал голос, в том смысле, что я перестала писать и
промолчала три месяца, до самого октября, когда он потерялся (как теряются
дети в злых сказках).
Последним, что я написала перед тем, как заткнуться, было это:
Правда, три строчки в конце я потом выкинула, они какие-то нечестные.
А следующий текст был уже о его исчезновении. Любимые мной мужчины могут со
всей уверенностью рассчитывать только на одну любезность от меня — хороший
некролог. Вполне вероятно, я до сих пор не перестала его писать. Потому что
невозможно остановиться. Пока я пишу, между нами еще что-то существует. И
может быть, только они удерживают мою реальность от полного рассеяния, и,
когда я закрываю глаза и двигаюсь ощупью, руки мои осязают единственное
настоящее, на что можно опереться, — слова о нем.
Прошлой ночью мне приснился голос моей любви. Как будто он наконец вырвался
и зазвучал, низкий женский голос, поющий без слов, прекрасный и грозный, как
полки со знаменем. Он звучал над лугом, разносился над синими горами, и
только во сне я поняла, по ком он поет.
Часть 2
...все, что не убивает нас, делает нас инвалидами
.
Любовь, как звезда Давида, нарисованная на спине, притягивает все
пули, в том числе не предназначенные для тебя. Даже те, кто прежде был добр,
начинают ее видеть и испытывают искушение, не говоря уже о случайных
прохожих. И однажды Господь, который, вообще говоря, м...
Закладка в соц.сетях
