Жанр: Любовные романы
Принцесса Миа
...обы сообразить, что это, наверное, подписи
тех свидетелей, которых Амелия нашла, чтобы ее указ был законным.
Тут-то я и поняла, что за документ у меня перед глазами. Тот самый, который
Амелия подписала, тот самый, который так разозлил ее дядю, что он приказал
сжечь все копии, и их сожгли — все, кроме одной, которую Амелия спрятала где-
то возле сердца.
Сначала я подумала, что она в БУКВАЛЬНОМ смысле спрятала его у своего сердца
и что этот документ — что бы это ни было — после ее смерти сгорел вместе с
ее телом на королевском погребальном костре.
Но потом я поняла, что она говорила не в буквальном смысле. Она имела в
виду, что спрятала документ рядом с сердцем ее ПОРТРЕТА, где он на самом
деле и хранился — между самим портретом и задником, и откуда он выпал. Где
она спрятала его от дяди, и где его, по идее, должны были найти члены
парламента Дженовии после того, как дневник Амелии и ее портрет были
возвращены во дворец из аббатства, куда Амелия отослала их на сохранение.
Вот только никто этого не сделал. Я имею в виду, никто не прочитал дневник
Амелии. И не нашел пергамент.
Никто — до меня.
Естественно, мне стало интересно, о чем говорится в этом документе. Ну, вы
понимаете, если этот документ привел дядю Амелии в такую ярость, что он
приказал сжечь все копии. И если Амелия с таким трудом постаралась сохранить
хотя бы один экземпляре
И хотя поначалу было довольно трудно разобраться, о чем говорится в этом
документе, к тому времени, когда я закончила переводить все непонятные слова
при помощи он-лайнового словаря средневекового французского (спасибо ребятам
из компьютерного кружка!), я прекрасно поняла, почему дядя Франческо так
рассвирепел.
И еще я поняла, почему Амелия спрятала документ. И оставила в своем дневнике
подсказки, где его можно найти.
Потому что это, наверное, самый взрывоопасный документ, какой мне только
доводилось читать. Он опаснее, чем эксперимент Кенни по синтезу
нитрокрахмала.
Несколько секунд я только и могла, что глядеть на него в полном оцепенении.
А потом... потом я поняла нечто поразительное:
Принцесса Амелия Вирджиния Ренальдо, жившая аж в 1669 году, только что
спасла мою шкуру!!!!!
И не только шкуру, но и мой рассудок...
... и жизнь
... и мое будущее
...и мое все.
Честное слово. Может показаться, что я преувеличиваю, и я знаю, что такое со
мной частенько случается, но в этом случае — нет. Я говорю на полном
серьезе, на сто процентов серьезно, так что у меня сердце колотится, руки
вспотели, а во рту пересохло.
Я настолько серьезна, что сначала даже испугалась, что у меня прямо сейчас будет сердечный приступ.
Вот почему, как только я поняла, что со мной все в порядке, я позвонила папе
и сказала, что мне нужно срочно увидеть его и бабушку, и что я уже еду.
Потому что мне нужно сказать им обоим кое-что важное.
24 сентября, пятница, час ночи, мансарда Поверить не могу! Мне просто не верится, что они...
Не может быть, чтобы это происходило на самом деле. ЭТОГО ПРОСТО НЕ МОЖЕТ
БЫТЬ! Потому что как мои кровные родственники могут быть такими... такими...
такими ужасными???
Реакцию бабушки я еще, пожалуй, могла бы понять, но папа? Мой родной отец?
Не могу сказать, что он не думал, что делает. Он взял у меня пергамент и
прочитал его. Проверил подпись, печать и все такое. Он довольно долго его
изучал, а бабушка все это время сидела и шипела, брызжа слюной:
— Нелепость! Принцесса Дженовии дарует народу право ИЗБИРАТЬ главу
государства и объявляет, что роль суверена Дженовии будет чисто
церемониальной? Наши предки не могли быть такими дураками.
— Бабушка, принцесса Амелия — не дура, — стала объяснять я. — На самом
деле она поступила очень разумно. Она пыталась помочь народу Дженовии и
избавить его от власти человека про которого она по собственному опыту
знала, что он тиран и что когда в государстве чума и все такое, он только
еще сильнее ухудшит и без того тяжелое положение. Очень жаль, что никто не
обнаружил этот документ раньше.
— Да, определенно так, — сказал папа, все еще изучая документ. — Он мог
бы избавить народ Дженовии от многих трудностей. Фактически принцесса Амелия
приняла самое мудрое решение, какое только можно было принять в тех
обстоятельствах.
— Точно, — сказала я. — Так что нам нужно как можно скорее представить
этот документ парламенту. Они выдвинут кандидатов на пост премьер-министра и
будут решать, как организовать выборы как можно скорее. И знаешь,, папа, я
собиралась сказать, что для тебя это, наверное, большой удар, но если я знаю
народ Дженовии, а мне кажется, что я его уже знаю, то единственный человек,
которого они захотят видеть своим премьер-министром — это ты.
— Спасибо на добром слове, Миа, — сказал папа.
— Это правда, — сказала я. — А в
Билле о правах
, который составила
принцесса Амелия, не говорится ни слова о том, что какой-нибудь член
королевской фамилии не может при желании стать премьер-министром. Так что,
мне кажется, тебе стоит этим заняться. Я понимаю, это немного разные вещи,
но у меня есть некоторый опыт участия в выборах, потому что в прошлом году я
баллотировалась в президенты студенческого совета. Так что если тебе
понадобится моя помощь, я готова помочь всем, чем смогу.
— Это еще что такое? — вскричала бабушка. — Вы что тут, совсем с ума
посходили? Премьер-министр? Мой сын никогда не будет премьер-министром! Если
ты забыла, Амелия, он принц!
— Бабушка, — сказала я. Я знаю, что пожилым людям бывает трудно
приспосабливаться к новому, к интернету, например. Но я знала, что бабушка в
конце концов все усвоит. И сейчас она щелкает мышкой как профи. — Я знаю,
что папа — принц. И он всегда им останется. Как ты останешься вдовствующей
принцессой, а я всегда буду принцессой. Просто в соответствии с декларацией,
изданной Амелией, Дженовией больше не управляют принцы и принцессы. Ею
управляет выборный парламент, а главой является выборный премьер-министр.
— Это нелепость! — закричала бабушка. — Я не для того потратила столько
времени, обучая тебя быть принцессой, чтобы, в конце концов оказалось, что
ты НЕ принцесса!
— Бабушка! — Честное слово, можно подумать, она никогда не изучала
систему управления. — Я по-прежнему принцесса! Но только церемониальная. Как
принцесса Эйко в Японии. Или принцесса Беатрис в Англии. И Англия, и Япония
— страны с конституционной монархией... как Монако.
— Монако! — Казалось, бабушка пришла в ужас. — Боже праведный, Филипп!
Мы не можем быть как Монако! Что она такое говорит?
— Ничего, мама, — сказал папа. Я только сейчас заметила, что его
челюсть стала квадратной. А это (как у мамы — когда у нее рот становится
маленьким) признак того, что события пойдут не так, как хочу я. — Тебе не о
чем беспокоиться.
— На самом деле, — сказала я, — вообще-то есть о чем. Немножко.
Перемены предстоят очень большие. Но только к лучшему, я думаю. Помните,
наше членство в Европейском союзе было шатким как раз из-за того, что у нас
абсолютная монархия. Вспомните историю с улитками. Но теперь, как
демократическое государство.
— Опять эта демократия! — закричала бабушка, — Филипп! Что все это
значит? О чем она говорит? Объясни, наконец, ты принц Дженовии или не принц?
— Мама, конечно, я принц, — сказал папа успокаивающим голосом. — Не
волнуйся. Ничего не изменится. Позволь мне заказать тебе
сайдкар
...
Я прекрасно понимала, что папа пытается успокоить бабушку и все такое. Но
мне казалось, что так откровенно врать ей все-таки нехорошо.
— Вообще-то, — сказала я, — изменится многое...
— Нет, — быстро перебил папа. — Нет, Миа, ничего не изменится. Я ценю,
что ты нашла и принесла нам этот документ, но в действительности он не
означает того, что, как мне кажется, ты имеешь в виду. Он не имеет силы. Тут-
то у меня челюсть и отвисла.
— ЧТО? Конечно, он действителен! Амелия сделала все по правилам,
изложенным в Дженовийской королевской хартии: скрепила документ печатью,
получила подписи двух посторонних свидетелей и все такое. Я это учила. Так
что документ действителен.
— Но она не получила одобрение парламента, — возразил папа.
— ДА ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ЧЛЕНЫ ПАРЛАМЕНТА УМЕРЛИ ОТ ЧУМЫ! — Я просто не
могла в это поверить. — Или сидели дома, ухаживая за больными
родственниками. И ты, папа, не хуже меня знаешь, что в периоды национальных
кризисов — например, когда в стране ЧУМА, правительницу ждет неминуемая
смерть, и она знает, что после нее трон займет человек, известный как деспот
— коронованный принц или принцесса Дженовии может единолично подписать любой
закон, какой сочтет нужным, пользуясь своим правом помазанника Божьего.
Честное слово, неужели он думает, затри года уроков принцессы я научилась
только пользоваться вилкой для рыбы?!
— Все верно, Миа, — сказал папа, — Но этот конкретный национальный
кризис имел место четыреста лет назад.
— Это не означает, что документ становится менее действительным.
— Не означает, — согласился папа, — но тем не менее у нас нет оснований
именно сейчас сообщать о нем парламенту. Да и когда бы то ни было.
— ЧТО-О-О???
Я чувствовала себя как принцесса Лейя Органа в фильме
Звездные войны: новая
надежда
, когда она наконец открыла Великому Моффу Таркину местонахождение
тайной базы бунтовщиков (хотя она врала), а он все равно приказал уничтожить
ее родную планету Альдераан.
— Мы обязательно должны представить его парламенту! — заорала я. —
Папа, Дженовия почти четыреста лет жила во лжи!
— Разговор на эту тему закончен. — Папа взял
Билль о правах
,
написанный принцессой Амелией, и собрался убрать его в дипломат. — Миа, я
ценю твои старания, ты проявила большую сообразительность, раскопав все это.
Но я не думаю что этот пергамент — легитимный документ, который мы должны
представить вниманию народа Дженовии или ее парламента. Это всего лишь
попытка испуганной девочки-подростка защитить интересы людей, которые давным-
давно умерли, и нам не о чем беспокоиться.
— Да, ты прав. — Я быстро подошла и забрала пергамент, пока он не исчез
навсегда —в темных недрах папиного портфеля от
Гуччи
. У меня выступили
слезы на глазах. Я не хотела плакать, но ничего не могла с собой поделать:
это было ужасно несправедливо, — Конечно, ведь документ написан девушкой.
Хуже того, девочкой-подростком. Следовательно, он не имеет законной силы, и
его можно просто проигнорировать...
Папа посмотрел на меня мрачным взглядом.
— Миа, ты сама знаешь, что я не это имел в виду.
— Именно это! Если бы его написал кто-то из твоих предков МУЖЧИН, да
хоть сам принц Франческо, ты бы обязательно представил его парламенту в
следующем месяце, когда он соберется на очередную сессию. Но его написала
всего лишь девчонка, которая пробыла принцессой всего двенадцать дней, а
потом умерла в одиночестве ужасной смертью. И поэтому ты собираешься им
просто пренебречь. Неужели свобода собственного народа действительно так
мало для тебя значит?
— Миа... — голос у папы был усталый. — Дженовия неизменно занимает одно
из первых мест в рейтинге наилучших мест для жизни на нашей планете, а
население Дженовии признается самым довольным жизнью. Средняя температура —
семьдесят два градуса по Фаренгейту, почти триста солнечных дней в году, и
никто не платит налоги, или ты забыла? За все время, пока я на троне,
население Дженовии ни разу не выражало ни малейшего недовольства по поводу
своей свободы или ее отсутствия.
— Папа, как они могут сожалеть о том, чего у них никогда не было и чего
они не знают? — спросила я. — Но дело даже не в этом. Дело в том, что одна
из твоих прародительниц оставила наследство — нечто, что она собиралась
использовать для защиты своего народа. Ее дядя выбросил это наследство точно
так же, как пытался выбросить ее саму. Если мы не уважаем ее последнюю волю,
то мы ничем не лучше дяди.
Папа закатил глаза.
— Миа, уже поздно, я возвращаюсь в свой номер. Вернемся к этому вопросу
завтра. — Я отчетливо услышала, как он пробурчал: — Если ты к тому времени
не успокоишься.
В этом-то вся суть. Папа думает что у меня просто нечто вроде женской
истерики в подростковом варианте — вроде той, из-за которой он послал меня к
психологу. И что принцесса Амелия подписала этот закон по точно такой же
причине.
Документ игнорируют только потому, что его написала девушка.
Да уж, прекрасно, лучше некуда.
И от бабушки пока что нет никакой помощи. А ведь можно было рассчитывать,
что она как женщина проявит некоторое сочувствие к моему состоянию — и
состоянию Амелии.
Но бабушка такая же, как все остальные женщины, которые хотят иметь равные
права с мужчинами, но не хотят называть себя феминистками. Потому что это,
видите ли,
неженственно
.
После того как папа ушел, она только посмотрела на меня и сказала:
— Так, Амелия, я до сих пор не пойму толком, о чем был весь этот спор,
но я тебе вот что скажу: не возись больше с этим старым пыльным дневником.
Ты готова к завтрашнему выступлению? Твой костюм доставили сюда, так что5
думаю, тебе лучше всего прийти сразу после школы и здесь переодеться.
— Я не могу прийти сразу после школы, — сказала я, — завтра у меня
сеанс терапии.
Она несколько раз моргнула. Я до сих пор не знала, что папа сказал ей про
доктора Натса, но теперь поняла, что он не сказал ничего. Потом она сказала:
— Ладно, тогда придешь после сеанса.
!!!!!
Честное слово! Моя бабушка узнает, что я прохожу курс психотерапии, и все,
что она может на это сказать, так это чтобы я ПОСЛЕ СЕАНСА приходила
переодеваться, чтобы произнести речь, которую я буду произносить ТОЛЬКО
потому, что ей очень захотелось стать членом Domina Rei.
В эту минуту я была готова убить обоих: и бабушку, и папу.
Домой я вернулась такая злая, что даже не могла говорить. Я сразу прошла в
свою комнату и закрыла за собой дверь.
Но мама и мистер Дж. все равно ничего не заметили. Они смотрели сериал и
прямо приклеились к телевизору.
К телевизору, который стоит в ИХ СПАЛЬНЕ.
Потому что у них-то никто не забирал телевизор.
Мне хотелось зайти к ним и рассказать, по крайней мере, маме, о том, что
происходит. Вот только я заранее знала, что у нее от этого голова взорвется,
А как же иначе, ведь ее бывший бой-френд и его мать отбирают у женщины одно
из основных ее человеческих прав — потому что разве не это по сути делают
папа и бабушка по отношению к Амелии?
Мама бы сразу вышла на тропу войны, она бы позвонила своим подругам-
феминисткам и они бы быстренько устроили пикет перед посольством Дженовии.
Если бы это не помогло, она бы свалила папу ударом в шею (чтобы сбросить
вес, набранный во время беременности, мама занялась карате, и теперь у нее
коричневый пояс).
Но.
Но только это не то, чего я хочу.
Прежде всего, домашнее насилие — не выход.
А, кроме того, я не хочу, чтобы мама решала эту проблему. Мне нужен совет,
как я могу решить ее сама. Я.
Мне просто не верится, что все это происходит на самом деле. Неужели это на
самом деле и есть моя жизнь?
А если да, то как так вышло!
24 сентября, пятница, английский
Миа, ты в порядке? У тебя такой вид, как будто ты не выспалась.
Да, потому что так оно и есть.
Почему??? О боже, неужели что-нибудь случилось с Джеем Пи? Или с МАЙКЛОМ:::
Нет, Тина. Представь себе, это не имеет никакого отношения к мальчику. Если
только не считать мальчиком моего папу.
Он что, снова читал тебе лекцию о том, что если ты будешь недостаточно
усердно заниматься? то тебя не примут в колледж Лига Плюща, и дело кончится
тем, что ты выйдешь замуж за какого-нибудь циркача, как твоя кузина,
принцесса Стефания? Если так, то я хотела тебе сказать, что мне кажется, что
БОЛЬШИНСТВО людей не поступает в колледжи Лиги Плюща, но очень мало кто из
них кончает тем, что выходит замуж за циркачей, так что вряд ли стоит особо
беспокоиться на этот счет.
Нет, все было гораздо хуже.
О боже, неужели он узнал, что ты собиралась подарить Майклу свое Бесценное
Сокровище? Если не считать того, что Майкл этого не захотел???
Нет, нечто намного более важное.
Важнее, чем Бесценное Сокровище? Что же это такое?????
Ну...
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Я не буду передавать записки на уроке
Даже не знаю, что сказать. Наверняка все слова на этой странице уже
расплылись от моих слез.
Только я не могу сказать, так ли это, потому что я так сильно плачу, что
вообще еле вижу страницу.
Я просто не понимаю, не понимаю, как она могла СКАЗАТЬ такое,
Не говоря уже о том, чтобы СДЕЛАТЬ.
Это гораздо хуже, чем расставание с парнем, с которым я так долго
встречалась. Это хуже, чем когда бывший парень моей бывшей подруги заявляет,
что он меня любит. Это хуже, чем то, что девочка? которая когда-то была моим
самым страшным врагом, теперь сидит со мной за одним столом во время ланча.
Это хуже, чем то, что я почти проваливаю математику.
Я имею в виду то, что мой папа пытается обманным путем отнять у народа
Дженовии единственный шанс стать демократическим обществом.
И среди всех, кого я знаю, есть только один человек, который мог бы мне
посоветовать, что мне со всем этим делать (вместо того, чтобы предоставить
решить все проблемы маме).
И этот человек со мной не разговаривает.
Но я думала? мы можем быть выше мелочных обид, правда, я так думала.
Честное слово. Я просто чувствовала, что должна поговорить с Лилли. Потому
что Лилли наверняка знает, как мне поступить,
И я подумала: ну что в самом худшем случае может случиться, если я ей
расскажу? Что если я просто подойду к ней и расскажу, что происходит? Ей
просто ПРИДЕТСЯ как-то отреагировать, правда? Потому что совершается такая
несправедливость, что Лилли просто не сможет промолчать, так ведь? Ведь это
же ЛИЛЛИ, она не может сложа руки стоять рядом, когда совершается
несправедливость. Она на это физически не способна, она обязательно должна
будет что-то сказать.
И вероятнее всего, скажет она вот что: — Миа, ты наверное шутишь! Миа, ты
должна...
И дальше она расскажет мне, что делать. Правильно?
И тогда я, наконец, смогу избавиться от чувства, что все глубже и глубже
сползаю в яму.
Я хочу сказать, может, мы и не станем снова подругами. Но Лилли никогда не
допустит, чтобы народ какой-то страны обманом лишили возможности управлять
своей жизнью. Правильно? Ведь она так резко настроена против монархии.
Во всяком случае, так я рассуждала. Вот почему сейчас во время обеда я взяла
и подошла к ней.
Клянусь, больше я ничего не сделала — просто подошла к ней и все! Я только
подошла к тому месту, где она сидела — между прочим, одна, потому что Кенни
временно исключили из школы, а Перин пошла к ортодонту, а Линг Су решила
остаться в классе искусства, чтобы закончить коллаж, который она сама
называет
Портрет художника в лапше и оливках
, — и говорю:
— Лилли, можно с тобой поговорить секундочку?
Ну да, возможно, это была неудачная мысль, подойти к ней при людях.
Наверное, стоило подождать в туалете, потому что после еды она всегда ходит
в туалет мыть руки. Тогда я могла бы поговорить с ней наедине, и если бы она
отреагировала плохо, то никто бы этого не увидел и не услышал, кроме меня и,
может быть, парочки первокурсниц.
Но я, как ДУРА, подошла к ней перед всеми, села на стул рядом с ней и
говорю:
— Лилли, я знаю, ты со мной не разговариваешь, но мне очень нужна твоя
помощь. Случилось нечто ужасное: я узнала, что четыреста лет назад одна из
моих прародительниц подписала закон, ко которому Дженовия становится
конституционной монархией, но этот документ до вчерашнего дня никто не
обнаружил, а когда я показала его папе, он по сути от него отмахнулся,
потому что его написала девочка-подросток, которая правила всего двенадцать
дней, а потом ее унесла Черная смерть, и кроме того, он не хочет, чтобы
монархам Дженовии отводилась чисто формальная роль, хотя я ему и сказала,
что ему стоит баллотироваться в премьер-министры. За него все проголосуют,
это точно. Я чувствую, что совершается ужасная несправедливость, но не знаю,
что мне с этим делать, а ты такая умная, я рассудила, что ты могла бы мне
помочь...
Лилли подняла взгляд от тарелки с салатом и говорит:
— Почему ты вообще со мной разговариваешь?
Что, должна признать, меня сразу обескуражило. Наверное, мне надо было в ту
же секунду повернуться и уйти. Но я, как дура, осталась на месте и
продолжала говорить. Потому что... сама не знаю, почему. Я решила, что может
быть, Лилли меня неправильно поняла, не расслышала или что-нибудь в этом
роде.
— Я же говорю, — сказала я, — мне нужна твоя помощь. Лилли, это так
глупо, что ты на меня дуешься...
Лилли только снова посмотрела на меня. Тогда я продолжала:
— Ладно, если тебе нравится и дальше меня ненавидеть, прекрасно. Но как
насчет народа Дженовии? Он же не сделал тебе ничего плохого, как, вообще-то
и я, но дело не в этом. Тебе не кажется, что народ Дженовии заслужил право
выбирать своего собственного лидера? Лилли, ты мне нужна, мне нужна твоя
помощь, чтобы разобраться, как мне...
— О боже.
На слове
О
Лилли встала. На слове
боже
она подняла кулак и грохнула им
по столу,
Она ударила так сильно, что абсолютно все в кафетерии повернули головы в
нашу сторону, чтобы посмотреть, что происходит.
— Поверить не могу! — заорала Лилли. Она в самом прямом смысле заорала
на меня, хотя я сидела рядом с ней, футах в двух, не дальше. — Ты просто
невероятна! Сначала ты разбиваешь сердце моего брата. Потом ты крадешь моего
парня. И после этого думаешь, что можешь прийти ко мне за советом по поводу
твоей ненормальной семейки?
К тому времени, когда Лилли дошла до слова
семейки
, она уже не кричала, а
визжала. Я была в таком шоке, что только сидела и моргала. К тому же я не
очень хорошо видела, потому что мои глаза заволокли слезы. Оно, наверное, и
к лучшему, потому что я не видела всех ошарашенных лиц, обращенных в нашу
сторону. Хотя я слышала, что в кафе наступило оглушительное молчание. Не
слышалось даже скрипа вилки по тарелке. Это потому, что никто не хотел
упустить ни единого звука из словесной перепалки между мной и моей бывшей
лучшей подругой.
— Лилли, — прошептала я. — Ты же знаешь, я не разбивала Майклу сердце,
это он разбил мое. И я не крала твоего парня, он...
— Ой, ладно, прибереги это для
Нью-Йорк пост
! — закричала Лилли. — Ты
никогда ни в чем не виновата, правда, Миа? Хотя, зачем тебе признавать, что
ты не права, когда роль жертвы так хорошо на тебя работает? Да ты посмотри
на себя! Теперь твоей лучшей подругой стала ЛАНА УАЙНБЕРГЕР! Тебя это не
удивляет? Ты что, не понимаешь, что она тебя просто ИСПОЛЬЗУЕТ? Они все тебя
только используют. Я была твоей единственной настоящей подругой, и как ты со
мной обошлась?
Я видела на месте Лилли только большое размытое пятно, потому что слезы из
моих глаз так и полились. Но я хорошо слышала презрение в ее голосе. И
полное молчание, которое повисло вокруг нас.
— И знаешь, что, — продолжала Лилли ядовито и по-прежнему так громко,
что ее голос мог бы разбудить и мертвого. — Ты права, ты не разбила Майклу
сердце. Его так достало твое постоянное нытье и полная неспособность решить
свои собственные проблемы, что он с радостью от тебя сбежал. Жаль только,
что мне повезло меньше, чем ему! Я бы все отдала за то, чтобы тоже оказаться
за тысячи километров от тебя. Но, по крайней мере, теперь у меня есть сайт,
который я создала для собственного успокоения. Может, видела? Его
...Закладка в соц.сетях
