Жанр: Любовные романы
Валет червей
...войне за независимость с искренним энтузиазмом.
— Люди должны иметь возможность выбирать своих правителей, —
заявил один молодой человек. Он был юным идеалистом, и энтузиазм делал его
благородные черты еще красивее.
Как раз в это время у нас гостил мой отец, и я надолго запомнила, как он
ответил этому человеку:
— Я полагаю, — сказал мой отец, — что вы, молодой человек,
вернувшись из Америки, будете бороться за свободу для угнетенных.
— Это так, граф, — ответил молодой человек. — За границей
совсем другой, свежий дух, и эта война заставила нас по-другому взглянуть на
происходящее в нашей стране. Монархи и правители не имеют права подавлять
тех, кем они правят. Угнетаемые должны восстать и бороться за свою свободу.
— Именно эти доктрины вы и намерены здесь проповедовать? Не так ли?
— Совершенно верно, сударь. Это доктрины справедливости и чести.
— И это доктрины, которые подстрекают толпу к беспорядкам?
Кровь бросилась отцу в лицо. Я понимала, что сейчас он представляет, как моя
мать выходит от модистки и оказывается перед разъяренной толпой, убивающей
ее. Похоже, что за какую бы тему мы ни брались, она подводила нас именно к
этому опасному предмету.
— Мы только объясняем народу, что у него тоже есть права.
— Права, позволяющие убивать лучших людей! — воскликнул отец.
— Нет, сударь, конечно, нет. Права, которые они обязаны иметь, а если
им в этом отказывают... тогда они вправе бороться за них, как это делают
колонисты.
Я тут же постаралась сменить тему разговора. Именно этим мне и приходилось
заниматься постоянно. Больше всего я любила часы, проведенные наедине с
отцом. И если он заговаривал о войне в колониях, я старалась, чтобы разговор
не затронул внутренних проблем Франции.
Он считал, что Шарль поступил глупо, отправившись воевать.
Во-первых, — говорил он, — этот конфликт не имеет ничего общего
с Францией; во-вторых, оттуда французы возвращаются с революционными идеями;
в-третьих, Франция вынуждена расплачиваться за поддержку колонистов... и не
только деньгами, которых, впрочем, тоже не хватает и самой Франции .
— Он покинул свою семью... на такой долгий срок. Сколько времени уже
прошло? Должно быть, больше года. Я начинаю думать, что нам следовало бы
подыскать тебе, Лотти, партию получше.
— Я люблю Шарля, и, как мне кажется, он любит меня.
— Но взять и вот так покинуть тебя! Уехать и драться ради целей, не
имеющих ничего общего с судьбой его собственной страны!
— Он воспринял это, скорее, как вызов... мне кажется, он рассматривал
это именно так.
— Да, — пробормотал отец, — мне следовало найти для тебя кого-
нибудь более достойного.
— Но он собирался жениться на Софи. И ты относился к этому
одобрительно.
— Софи не из тех, кто может привлечь завидного жениха... в отличие от
тебя. Я был рад тому, что удается пристроить ее замуж, и Турвилей это тоже
устраивало. Если бы только... но тогда... видишь ли, ты была рождена вне
брака, и какими бы глупыми ни были условности, но они все равно существуют.
В то время казалось, что брак с одним из Турвилей достаточно хорош для тебя.
— Это так было, и вот теперь у меня есть Шарло и Клодина.
— Да, милые дети. Лотти, как бы я хотел видеть их в Обинье...
всегда, — он быстро взглянул на меня. — Я понимаю, тебе кажется,
что это малопривлекательное место для детей. Но с их приездом все изменилось
бы, Лотти. Мы бы позабыли о Софи в ее башне, которую охраняет Дракон-Жанна и
об Армане, которому плевать на все, кроме собственных развлечений, и о его
жене, распевающей псалмы и проводящей все дни в молитвах вместо того, чтобы
рожать детей. Есть еще, конечно, занудный старый мизантроп — я... но я бы
переменился, если бы возле меня постоянно находились мои любимые.
— Рано или поздно Шарль вернется домой, — возразила я. — И я
должна ждать его.
Итак, мы вновь расстались
Отец вернулся к своей угрюмой жизни затворника, а
я продолжала ждать известий от Шарля. Время от времени до нас доходили
отрывочные сведения об этой войне. Она еще не завершилась. За победами
следовали поражения, ситуация менялась, но дела у англичан, кажется, шли все
хуже.
Наконец к нам приехал гость. Я уже встречалась с графом де Сараман в то
время, когда Шарль готовился к отъезду в Америку. Граф был одним из тех, кто
откликнулся на призыв, и несколько раз в связи с этим гостил у нас в замке.
Как только я увидела его, стоящего в холле, то поняла, что он привез вести
от Шарля, и меня охватило чувство глубокой тревоги.
Почему Шарль не приехал вместе с ним? Ведь они уезжали вместе, и вернуться
должны были вместе. И зачем граф де Сараман решил навестить меня?
Меня встревожила уже сама манера его поведения. Он казался чем-то
опечаленным.
— Приветствую вас, граф, — сказала я. — Вы привезли какие-нибудь новости о моем муже?
Граф пристально взглянул на меня и произнес:
— Боюсь, у меня для вас дурные новости.
— Шарль... — пробормотала я.
— Он пал в битве при Юта-Спрингс. Я был рядом с ним до самого конца.
Его последние мысли были о вас. Он сожалел, что оставил вас, и говорил, что
ему не следовало этого делать. Он хотел, чтобы я передал вам его уверения в
любви к вам... уверения в том, что вы были его единственной.
— Он мертв? — шептала я. — Шарль мертв.
— Он передал мне это кольцо, и я возвращаю его вам.
Я взяла у него кольцо. Это было золотое кольцо с лазурью, которое он всегда
носил. Сомнений не было. Шарль погиб.
И хотя я все время допускала такую возможность, осознание случившегося
явилось для меня ударом.
Шарль... мертв. Похоронен где-то в чужой земле. Потерян навсегда.
Я скорбела по Шарлю. Я уединялась, чтобы подумать над последствиями, к которым приведет его смерть.
Мы с ним так давно не виделись, и я не могла делать вид, что его смерть была
для меня страшным ударом, каким могла бы стать, если бы мы не расстались на
такой срок. Жизнь в Турвиле продолжалась. Шарль давно перестал быть ее
частью, однако смерть потрясает вне зависимости от того, каким путем она
приходит. Смерть необратима. Сколько раз за время его отсутствия я мечтала о
том, что он вернется и мы будем обсуждать с ним дела... планировать... А
теперь этого уже никогда не будет.
Шарло едва помнил его. Клодина, можно сказать, его не знала. Его родители
потеряли единственного сына, но у них была замена в лице их зятя, а это
значило, что Амелия с мужем теперь постоянно будут жить в Турвиле. Я решила
сообщить новость Шарло:
— Шарло, твой отец уже никогда не вернется к нам.
— О, — произнес Шарло, на миг отрываясь от рисунка, — значит,
теперь он будет жить в Америке?
— Он был убит в сражении, — пояснила я Его глаза округлились.
— А его застрелили из ружья?
— Да., видимо, так, — пробормотала я.
— Я тоже хочу ружье, — сказал Шарло и начал рисовать ружье на
лежавшем перед ним листе бумаги.
Вот так воспринял Шарло весть о смерти своего отца.
Я воскликнула про себя с негодованием:
Ты сам виноват, Шарль, если твоему
сыну на твою смерть наплевать! Ты не имел права покидать нас
.
По ночам мне было грустно и одиноко. Теперь уже никогда мы не будем лежать с
ним вместе. Никогда он не обнимет меня. Впрочем, я уже давно ощущала это
одиночество и привыкла спать в постели одна.
Ты не имел права покидать нас, Шарль
, — повторяла я вновь и вновь.
Так что я не чувствовала особых изменений в Турвиле.
Мой отец, узнав о случившемся, немедленно приехал к нам. Его первые слова
были:
— Теперь тебя здесь ничего не удерживает. Я была вынуждена с ним
согласиться.
— Теперь твоим домом будет Обинье. Ты согласна, Лотти?
Я сказала, что мне нужно подумать.
— Прошу тебя, Лотти, возвращайся домой.
Он, такой гордый человек, никогда не просивший разрешения и считавший, что
всегда имеет право на все, теперь обращался ко мне с мольбой.
Я знала, как много будет значить для него мой приезд в замок. Но будет ли
это благом для детей? И будет ли это благом для меня?
Он взял меня за руку.
— Лотти, — просил он, — пожалуйста... И я знала, что
соглашусь.
ПОЯВЛЕНИЕ НАСТАВНИКА
Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мы переехали в Обинье. Он был
для меня родным домом, которым так и не стал Турвиль. Дети его тоже
полюбили. Меня даже смутило то веселое жизнерадостное настроение, с которым
Шарло и Клодина прощались в Турвиле со своими бабушкой и дедушкой, которые
были всегда так добры к ним. Но волнующее ожидание встречи с новыми местами
и новыми ощущениями были столь соблазнительны для детей, а сами они были так
бесхитростны, что открыто выражали свои чувства. Я была уверена, что Турвили
правильно поняли это и совершенно искренне пожелали нам счастья на новом
месте. Луи-Шарль был взволнован сменой обстановки и, будучи старшим из
детей, оказывал на них огромное влияние, хотя у Шарло, безусловно,
вырабатывался собственный характер.
Я с трудом сдерживала волнение, завидев вдали наш замок. Конечно, я уже
много раз видела его, но каждый раз в зависимости от обстоятельств он
производил на меня разное впечатление. Теперь я увидела его таким же, как в
самый первый раз, когда приехала сюда вместе с отцом и еще не знала, что
замок станет для меня родным домом. Он производил впечатление могучей
крепости: выступающие сторожевые башенки, каменные брустверы и мощные
контрфорсы, подчеркивающие его неприступность. Я посмотрела наверх, на
строение, которое про себя называла башней Софи, и задумалась над тем, как
теперь сложится моя жизнь в Обинье.
Очень радовалась возвращению в замок Лизетта. Она находила жизнь в Турвиле
необыкновенно скучной, а к Обинье всегда питала особое чувство.
Мой отец, встречая нас, был вне себя от радости. Он не мог оторвать глаз от
детей. Я подумала: он счастлив... по крайней мере настолько, насколько может
быть счастлив после смерти моей матери. Арман приветствовал нас с
беззаботностью, которую легко можно было принять за безразличие, но по
крайней мере не возражал против нашего возвращения. Еще более безразлично
отнеслась к нашему приезду Мария-Луиза. Отец иронично заметил:
— Она столь упорно высматривает себе местечко на Небесах, что
совершенно перестала осознавать, что пока еще находится на грешной земле.
Софи скрывалась в своей башне, и долгое время дети вообще не знали о ее
существовании.
Итак мы устроились, и недели начали складываться в месяцы. Как ни странно,
став вдовой и продолжая с тоской вспоминать о Шарле и старых добрых, давно
прошедших днях, я чувствовала себя здесь, в Обинье, гораздо лучше, чем в
Турвиле. В Обинье сильнее ощущался пульс жизни. Отец теперь редко ездил в
Париж, но заявил, что, когда будет посещать его, я должна его сопровождать.
Мне показалось, что после нашего приезда он стал проявлять более живой
интерес к событиям в стране.
Я прожила в Обинье около двух месяцев, когда приехал Дикон.
Он привез сообщение о смерти бабушки. Дикон сказал, что смерть Сепфоры
окончательно подорвала ее здоровье. Она потеряла в жизни последнюю зацепку.
На этот раз наши разговоры были много серьезней, чем обычно, а поскольку он
постоянно старался остаться со мной наедине, то говорили мы часто. Однажды
во время прогулки верхом он предложил стреножить лошадей и посидеть возле
ручья, поскольку вести разговоры в седле не слишком удобно.
Усевшись на берегу ручья, он время от времени поднимал камешки и рассеянно
бросал их в воду.
— Бедная Сепфора, — сказал он, — надо же было погибнуть
именно таким образом! Именно ей, такому тихому, мягкому человеку! Знаешь, я
очень любил ее, только не смотри на меня так скептически. Я знаю, что она не
любила меня, но я не обязан любить лишь тех людей, которые любят меня, ведь
верно?
— Я на самом деле верю, что ты считаешь себя способным полюбить чуть ли
не весь мир, если тебе этого захочется.
Он рассмеялся.
— Ну, не совсем. Сепфора была настроена против меня с самого начала.
Это вполне понятно. Я был невозможным ребенком. Надеюсь, твои дети не станут
такими. Боюсь, что это может случиться с одним из моих — с
Джонатаном, — за ним нужно присматривать. Сепфора спокойно оценила меня
со стороны и выставила мне плохую отметку. А потом сама совершила
невероятный поступок. Я думаю, она сама себе дивилась, но посмотри, какой
это дало результат! Ты... несравнимая Лотти... и эта чудесная романтическая
любовь. Это прекрасно. Идеальный роман. Страсть юности... длительная
разлука... и наконец воссоединение, когда оба стали старше, мудрей, стали
понимать, что значит настоящая любовь. Это может служить для всех примером.
Я понимала, к чему он клонит, и не желала выслушивать эти слова... пока. Я
ощущала неуверенность и сомневалась в его намерениях. Я полагала, что с этим
не следует спешить. Я говорила себе, что никогда не смогу полностью доверять
ему.
— Они были так счастливы вместе, — сказала я, — настолько
идеально подходили друг другу. Он, такой опытный, и она, сама невинность. Но
мама была идеалисткой и, мне кажется, заставила отца стать тем человеком,
каким его себе воображала.
— Возможно. Но погибнуть таким образом! Пасть жертвой дураков... В этой
стране слишком много дураков.
— Но разве в других странах дело обстоит иначе?
— Ты права. Но в данное время Франция не может себе позволить иметь
столько дураков. Ты ощущаешь здешнюю атмосферу? Это похоже на затишье перед
бурей.
— Я ничего не ощущаю.
— Это потому, что ты не знаешь о происходящем вокруг тебя.
— Но я живу здесь, а ты всего лишь гость.
— Мне приходится путешествовать по Франции, и я наблюдаю.
— Дикон, твоя мать говорила что-то относительно того, что ты
умудряешься сидеть сразу на нескольких стульях. Ты здесь с какой-то целью?
— Если бы это было так, то поручение было бы, безусловно, секретным, и
таким образом, ты не должна была бы ожидать, что благородный человек
посвятит тебя в ее суть.
— Я всегда подозревала, что у тебя есть какая-то цель...
— Главная цель моей жизни — быть с тобой.
— Я не верю в это. Он вздохнул.
— Как мне заставить тебя поверить?
— Ты никогда не сможешь этого сделать. Слишком многое нас разделяет.
Когда-то ты говорил, что хочешь жениться на мне, но предпочел получить
Эверсли. Вскоре после этого ты женился... весьма выгодно.
— Я сделал одну большую ошибку. Мне следовало дождаться тебя.
— Но ты вспомни, как много значил для тебя Эверсли.
— Я могу думать только о том, что значишь для меня ты. Лотти, перед
нашими глазами пример твоих родителей. Насколько мудро они поступили!
Подумай, насколько идиллической была их совместная жизнь.
— У нас такой не получится.
— Почему?
— Потому что мы другие. Ты скажешь мне, что у тебя и у моего отца много
общих черт. Но для идеального союза нужны две стороны, а я могу уверить тебя
в том, что ничуть не похожа на свою мать.
— Лотти, возвращайся ко мне. Выходи за меня замуж. Давай начнем с того,
с чего следовало начать много лет назад.
— Не думаю, что это будет разумно.
— Почему же?
— Я бы вышла вновь замуж, если бы нашла идеал. Я помню, как выглядел
союз моих родителей. Я слышала, как мой отец объяснялся с моей матерью...
ничто меньшее меня не удовлетворит. Если такое невозможно, я предпочитаю
свое нынешнее положение свободной и независимой женщины.
— У тебя будет все, что ты хочешь.
— Слишком поздно, Дикон.
— Никогда не бывает слишком поздно. Ты испытываешь ко мне определенные
чувства.
— Да, надо признать.
— Тебе становится легче, когда мы рядом. Я заколебалась.
— Я... я слишком хорошо тебя знаю.
— Ты очень хорошо меня знаешь. Когда ты меня видишь, твои глаза
загораются.
Он повернулся ко мне, обнял меня и начал целовать. Мне было не обмануть себя
— я была взволнованна, мне хотелось ответить на его ласки, хотелось, чтобы
он целовал меня... но я представила себе мать, ее голос, ее слова,
предупреждающие меня. Теперь, когда ее не было в живых, она, казалось, стала
мне еще ближе.
Я резко оттолкнула его.
— Нет, Дикон, — сказала я, — нет.
— Теперь мы оба свободны, — напомнил он. — Почему же нет?
Давай начнем с того, что нам следовало сделать еще много лет назад.
Я не заблуждалась относительно себя. Мне хотелось сдаться. Я знала, что
жизнь с Диконом будет похожа на азартную игру, и хотела попытать счастья и
сделать ставку. Но я все еще видела мою мать: она, как бы восстав из гроба,
предупреждала меня, и столь живым был ее образ, что я не могла отмахнуться
от него.
— Ты сможешь найти себе подходящую пару в тех кругах, в которые ты
вхож, — произнесла я. — Высший свет Лондона, не так ли? Какую-
нибудь богатую женщину, а?
— Знаешь ли, некоторых материальных благ я уже сумел добиться.
— Но тебе хотелось бы большего.
— А кто может искренне сказать, что не хочет этого?
— Уж, конечно, не Дикон.
— Ну, если уж на то пошло, то и тебя тоже не назовешь
бесприданницей, — весело заметил он. — Уверен, твой отец,
исключительно богатый человек, не допустил бы этого. Кроме того, тебе
причитается часть доходов от Турвиля.
— Я вижу, что в водовороте страстей ты все-таки не упустил возможности
просчитать мою стоимость.
— Ты стоишь дороже бриллиантов, которые я всегда считал более ценными,
чем рубины. Дело в том, Лотти, что я действительно люблю тебя. Я всегда
любил тебя и всегда знал, что ты создана для меня, — с тех самых пор,
как заметил очаровательное своевольное дитя, пылающее той же страстью, что и
я. Неужели ты думаешь, что романтичные обстоятельства твоего рождения могли
хоть как-то повлиять на мою любовь к тебе?
— Нет, этого я не думаю. Преградой стал Эверсли.
— Грубо! Грубо и банально. Человек совершает одну-единственную ошибку.
Неужели он никогда не может заслужить за нее прощения?
— Простить? Да. Но ошибка — если это была ошибка — забывается не столь
легко.
Теперь мое настроение резко изменилось. Как только он заговорил о богатстве
моего отца, я тут же вспомнила, как он интересовался поместьем, как задавал
вопросы, как любовался им во время наших прогулок верхом.
Если я вновь выйду замуж, то не за того, кто польстится на мое богатство. И
хотя я была уверена в том, что чувства Дикона ко мне действительно глубоки,
одновременно я чувствовала, что он не способен отказаться от одновременной
оценки выгод.
Он желал меня. В этом я была уверена. Опыт жизни с Шарлем уже показал мне,
что такие желания длятся недолго, а когда она становятся менее пылкими,
необходимо иметь твердое основание, на котором можно строить любовь — такую,
какая существовала между моим отцом и матерью.
Дикон продолжал убеждать меня:
— Есть две веские причины, по которым тебе следовало бы вернуться в
Англию. Первая заключается в том, что ты нужна мне, а я тебе. А вторая — в
том, что сейчас ты живешь в очень ненадежной стране. Ты замкнулась здесь в
глуши и забыла об этом. Надеюсь, ты не забыла, что случилось с твоей
матерью?
Я покачала головой.
— Не забыла, — страстно ответила я.
— Почему это случилось? Спроси себя.. Во Франции брожение, я это знаю.
Я обязан это знать.
— Тайная миссия? — спросила я.
— Совершенно очевидно, что если у Франции неприятности, то нам, по
другую сторону пролива, не стоит слишком сожалеть об этом. Французы
заслуживают того, что с ними произойдет. А произойдет это скоро, помни об
этом, Лотти. Это носится в воздухе. Умные люди в этом не сомневаются.
Оглянись назад. Людовик XIV оставил сильную Францию, но за время правления
Людовика XV богатства Франции были растранжирены. Разорительные капризы
этого короля разъярили народ. Они ненавидели Помпадур и Дюбарри. Всю эту
роскошь... кареты на улицах... дорогостоящие увеселения... целые состояния,
растраченные аристократами на роскошные платья и драгоценности, — все
это бралось на заметку. А рядом с этим бедность... настоящая нищета. Такие
контрасты есть и в других странах, но ни у кого не хватило дурости
привлекать к ним такое внимание. Страна практически обанкротилась. Теперь у
власти молодой идеалистически настроенный король с экстравагантной женой-
австриячкой — а французы ненавидят иностранцев, Страна наводнена
агитаторами, единственная задача которых — вызвать недовольство. Они начали
с
мучной войны
, но она не принесла успеха, превратилась из революции в ее
репетицию. Возможно, вы должны благодарить за это короля, проявившего
смелость, когда толпа хотела штурмовать Версаль... ну, и везение, конечно.
Везение у него есть.
— Ты ненавидишь их, Дикон.
— Я презираю их, — ответил он.
— Ты никак не можешь простить им их отношение к колонистам. Они верили
в то, что помогают угнетаемым. В это верил и Шарль.
— И этот дурак оставил тебя. Он потерял тебя... а заодно и свою жизнь.
Он расплатился за собственную глупость. Я прекрасно понимаю, зачем он
отправился драться на стороне колонистов. Я бы не признался в этом французу
или француженке, но сам-то я считаю, что колонисты были правы, выступив
против непосильных налогов. Но для самих французов... собирать вооруженные
полки, отправляться к ним на помощь, когда деньги крайне нужны в собственной
стране... а затем возвращаться оттуда, проповедуя республиканские идеи, в то
время как монархия, да и вся структура страны, уже рушатся — это крайняя
глупость. Более того, это безумие.
— И ты полагаешь, что это может оказать какое-то влияние?
— Оказать какое-то влияние! Ты же знаешь, что произошло с твоей
матерью. Она не имела с этим ничего общего, но толпе наплевать, на кого
именно изливать свою ненависть. Она была аристократкой, разъезжавшей в
дорогой карете. Этого для них оказалось достаточно. Ты никогда не видела
этих агитаторов. Ты не представляешь, насколько убедительно они могут
говорить.
— Одного из них я как-то видела. Но мне не удалось его толком
послушать. Я была там вместе с отцом, и нам пришлось побыстрее проехать.
— Вы поступили очень разумно. Опасайся совершить какую-нибудь ошибку.
Опасность висит в воздухе. В любой момент это может коснуться тебя. Уезжай,
пока еще безопасно.
— А что будет с отцом?
— Забирай его, с собой.
— Неужели ты думаешь, что он покинет Обинье?
— Нет.
— Я не оставлю его до тех пор, пока он во мне нуждается. Было бы
слишком жестоко бросить его здесь. Он перенес бы это гораздо тяжелее, чем
мое пребывание в Турвиле. Турвиль, по крайней мере, находится во Франции.
, — А что же со мной?
— С тобой, Дикой? Ты способен сам о себе позаботиться.
— Ты убедишься в том, что я прав.
— Надеюсь, нет.
— Но я не собираюсь сдаваться. Я буду продолжать убеждать тебя. И в
один прекрасный день ты убедишься, что все твои попытки удержаться здесь —
бесполезны.
— Ты имеешь в виду, что будешь приезжать во Францию с секретной
миссией?
— С романтической миссией. Это единственная миссия, которая имеет для
меня значение.
Я спорила с ним, но в душе сомневалась в своей правоте. Иногда я была готова
сдаться, бросить все и отправиться с Диконом. Так он действовал на меня. Но
снова в моих ушах звучал голос матери, и снова я вспоминала, что не имею
права оставить отца. Поэтому я старалась успокоить себя и попыталась
устроить свою жизнь в Обинье.
Время летело быстро. Дел было полно. В дополнение к обязанностям камеристки
Лизетте пришлось взять на себя и функции гувернантки. Она уже давно
занималась с Луи-Шарлем, а теперь пришла очередь и Клодины. Я помогала ей, и
заниматься с талантливой Клодиной было чистым удовольствием.
Мой отец заявил, что мальчикам необходим настоящий наставник и что он
подберет знающего и надежного человека.
Война в Америке близилась к концу, и даже король Георг должен был смириться
с независимостью колоний. Все
...Закладка в соц.сетях
