Жанр: Любовные романы
Жертва
...ая головой. — Я готов прийти в
восхищение даже оттого, что ты осмелилась так говорить!
— Чего тут осмеливаться, — сказала Соня. — Просто тебе нужно
поверить, что нечего бояться... — Она начала отвечать на движения его
тела мерными движениями своего. — Ты понимаешь, что у нас сегодня самая
лучшая встреча, а, Рэй?
Глаза его были закрыты, бедра двигались все быстрее.
— О-о-о, да, — простонал он. — Да, я понимаю...
Он так глубоко вошел в нее, что она чувствовала, что она вся им наполнена.
Ее ягодицы приподнимались над матрасом, чтобы прижаться к нему.
— К черту религию! — говорила она. — К черту Бога! Я вся
твоя, Рэй! — Она чувствовала, что скрытая в нем сила расправляется, как
пружина, наполняя ее, что он погружается в нее все глубже.
— Ах, милый, вот сейчас я всего ближе к Богу, — вздохнула она.
Контраст между ее нежными, тоненькими руками и ногами и его мускулистым,
здоровым телом сейчас, когда он наконец-то сжимал ее в объятиях, был
особенно очевидным. Ее хрупкость возбуждала его, и он с упоением прикасался
к ее запястьям, локтям и шее, двигаясь все быстрее внутри ее, начиная
задыхаться. Кровать начала страшно скрипеть, а скорость все увеличивалась, и
когда она раскрыла глаза, она увидела, как исказилось его лицо, как
сливались в нем боль и желание, два чувства, которых она так страстно всегда
домогалась! Он сжимал ее тело в своих мощных ручищах, все крепче, крепче,
крепче. Она слышала, как скрежещут его зубы, каким неуправляемым становится
дыхание, видела, какими выпуклыми стали мышцы щек и шеи. И вдруг она стала
задыхаться.
Не дышу, не дышу!
— пыталась вдохнуть она воздух. Глаза у нее
чуть не вылезли из орбит, но никакого страха она не почувствовала, счастливо
это отметив.
— Теперь я могу остановиться, — прохрипел он. — Ты уверена,
что Рэй не навредит тебе, Соня?
Она отвечала ему всем своим телом, и он стремительно погружался в нее.
— Ах, Соня, — сипел он, касаясь ее лбом, и пот струями стекал с
его лица на нее. — Может быть, ты лучше снова наденешь на меня
наручники, а? Боюсь, что теперь тебе может стать больно...
Она энергично помотала головой, и ей показалось, что это тоже немного свело
его с ума, постель трещала и скрипела, его пот и слюна орошали ее. От мощи
его напора она на мгновение отключилась. И внезапно ей показалось, что она
не в постели лондонского отеля лежит под тяжелым телом Рэя, — она
скачет на Ред! Это была четырнадцатилетняя Соня, скачущая со смешанным
восхитительным чувством радости и страха — к свободе, к свободе! Она помнила
то чистое выражение на ее детском личике, подлинную радость — прежде чем с
ней случились все ее несчастья. Рэй сейчас так сдавливал ее, что дышать она
уже почти перестала. Прежде чем она стала так рано, так несчастливо быстро
женщиной, она скакала на прекрасном животном, чье сильное тело, его мускулы
и конечности двигались в потрясающем согласии с ее телом. Мужчина может быть
так же прекрасен, как конь, говорила Лаура, а ее папа называл ее своей
принцессой. Его принцессой! Она бывала так счастлива, когда скакала верхом
на лошади. Она еще слышала рык Рэя, который двигался все быстрее и быстрее
внутри ее, заключая ее в объятия даже сильнее, чем он мог сам представить.
Она почувствовала странное удовлетворение; сейчас у нее было все, чего она
желала.
Жизнь вытекала из нее. Лицо Рэя было страшно искажено, глаза выпучены, губы
вытянуты в жуткой гримасе — она видела, что он уже не понимает, что делает,
и простила его. Она взяла на себя всю вину. Перед тем как умереть, слова
Боже, прости меня
беззвучно сорвались с ее губ. Потом она услышала треск и
поняла, что это сломался ее позвоночник. Но боли она не почувствовала. Она
была уже мертва, а Рэй все продолжал находиться в самой ее глубине, в полном
самозабвении, останавливаясь, пока он не достиг дикого наслаждения, взрыва
завершения страсти и резкий жуткий крик не вырвался из его груди. Его руки
сжимали ее все крепче, крепче, он не осознавал, что натворил. Он мгновенно
заснул, словно потеряв сознание, и мертвая хватка его постепенно
разжималась, пока наконец безжизненное тело не выпало из его рук.
Резкий трезвон телефона ворвался в беспокойный сон Марчеллы. Она сонно
дотянулась до трубки, чтобы прекратить назойливый звук. Едва она проснулась,
как в ее мозгу появилось тревожное предчувствие, что этот звонок касается
Сони.
Она слушала чужой голос, оповещающий ее о происшедшем.
— Нет! — вскрикнула она. — Нет! — И внезапно ее чувства
застыли. Это было слишком ужасно, слишком невыносимо, чтобы немедленно
осознать свалившееся на нее. Годы понадобятся на то, чтобы переварить все
это. Она заставила себя выслушать то, что ей говорили, как будто они
касались кого-то, незнакомого ей. Соня умерла. Да, понятно, ответила она.
Она убита. Да, понимаю, спокойно сказала она. Рэем Левэром, черномазым поп-
певцом. Да, я знакома с ним. Встретились на похоронах Гарри. Он сдался
сегодня утром лондонской полиции, признавшись и в предыдущем убийстве.
Пришлось очень долго разыскивать ее телефон, потому что в полиции сочли
необходимым сообщить прежде всего матери. Спасибо, я оценила, автоматически
поблагодарила она. Она просто решила потрясти всех, сказала она Эми. В
сегодняшних газетах появится весь этот кошмар.
СУПЕРМОДЕЛЬ УБИТА ЧЕРНОЙ ПОП-
ЗВЕЗДОЙ. ЧЕРНОКОЖИЙ ПОП-КУМИР УБИЛ МОДЕЛЬ КАРЕСС
. УБИЙСТВО СУПЕРМОДЕЛИ!
Вот уж газетчики будут упоены, получив этот материал и засунув его в свои
заголовки! Такое непременно остановит всякого, кто идет мимо газетного
киоска. Голова у нее кружилась. Эти заголовки появятся в
Ньюз
, в
Пост
:
НАЙДЕНО БЕЗЖИЗНЕННОЕ ТЕЛО. СУМАСШЕДШИЙ УБИЛ ЖЕНУ, СЫНА И СЕБЯ
. Иногда ей
самой случалось улыбаться над этой кричащей безвкусицей. Разве когда-нибудь,
да никогда не придет в голову, что это может коснуться кого-то знакомого.
Твоей семьи. Твоей дочери. Дочери, которую она никогда не знала по-
настоящему, но внутри которой накопилось столько горечи и гнева. Против себя
самой!
Повесив трубку, Марчелла забралась под одеяло. Постепенно, сквозь
оцепенелость, в которой ее рассудок утопил горе, зазвенела новая мысль,
словно новая тема в мелодии, словно стрела прокладывала свой стремительный
путь к цели. Этот провидец оказался прав насчет Гарри и Сони, а Марк? Он не
умрет, дважды заверил он ее. Вы спасете его, уверял он. Так чего же она
ждет?
Она выскочила из постели, оделась и собрала вещи, действуя быстро и
безотчетно, как лунатичка. Было половина шестого утра, шел второй день
Рождества. Ей нужно поскорее спуститься и попросить швейцара поймать такси.
Немедленно ехать в аэропорт. Лететь первым же рейсом в Италию. Скажем, в
Пизу. Потом добраться до Болоньи. Скорее, скорее в Италию, торопила она
себя, засовывая чемодан в лифт. Прямиком в Италию. Она открыла парадную
дверь. Не задерживайся. Не экономь несколько сотен долларов. Одного ребенка
она уже потеряла, проклятье, если ей придется потерять обоих.
КНИГА ПЯТАЯ
Марчелла рвалась в запертые стеклянные двери пансиона, где жил Марк, готовая
разбить их голыми руками. Было около двух часов ночи, и кошмарное
путешествие вконец разбило ее. Перелет до Пизы казался нескончаемым, и все
это время ее преследовали жуткие картины — Соню убивают, Соня умирает, Соня
лежит мертвая в какой-то лондонской гостинице. Почему-то то, что ее убийцей
оказался тот добрый гигант, которого она встретила на кладбище, казалось ей
таинственным, непостижимым. Марчелла никак не могла представить, что же
произошло, хотя почему-то осознавала, что тут крылась какая-то допущенная
Соней ошибка. Она не хотела думать об этом — просто старалась отгородиться
от трагедии, но ее подсознание рождало зловещие образы, когда она ненадолго
забывалась сном. Так потерять ребенка — это все равно что отрезать какую-то
часть себя. Горе сделало ее больной, она не могла читать или есть, только
мысленно подгоняла самолет, чтобы он летел быстрее, быстрее к месту
назначения. Потом долгая дорога из Пизы в Болонью, полтора часа
сюрреалистической езды по пустынным автострадам, освещенным модернистскими
подслеповатыми фонарями. К тому времени, когда такси подкатило к пансиону,
где жил Марк, она уже была готова представить любую картину, которая
откроется ее глазам за взломанной дверью в комнату Марка — Марк в луже крови
на кровати с перерезанным горлом или Марк, болтающийся в петле. Только слова
коротышки ясновидящего:
Вы спасете его, он не умрет
, — вселяли в нее
надежду.
Задыхаясь, она колотила в двери пансиона, вглядываясь сквозь стекло,
разъяренная оттого, что ночной портье, прикорнув в кресле с газетой в руках,
безмятежно спит. Беспомощно оглянувшись назад, где таксист пересчитывал кипу
лир, которые она ему сунула, уже выгрузив ее багаж на тротуар, она жестами
показала ему на запертые двери. Убрав деньги, шофер помог ей парой увесистых
ударов, так что ему удалось наконец разбудить портье.
Немалых трудов стоило втолковать ему, что она мать Марка и хочет, чтобы ее
проводили к нему в номер. Он потребовал паспорт, чтобы сличить их имена,
заставив ее подписать полицейский формуляр, прежде чем наконец с недовольным
фырканьем не взялся за ее чемодан. Кряхтя и стеная, дыша ей в лицо
перегаром, он повел ее в маленький лифт.
— Послушайте! — торопливо заговорила она по-итальянски. —
Подождите! Ради Бога! Вы знаете моего сына? Я боюсь, что он заболел...
Он пожал плечами, перебирая увесистую связку ключей, пока лифт со скрежетом
поднимался на последний этаж. Когда он наконец остановился, несколько дюймов
не дотянув до пола, она была готова упасть в обморок.
Прислонившись к стене возле двери в комнату Марка, она дожидалась, пока не
были перепробованы несколько ключей. И вот дверь распахнулась. Спертый
воздух хлынул им навстречу. Окна были плотно закрыты, запах тела наполнял
комнату. У кровати горел ночничок, отбрасывая бледный зеленоватый свет.
Марк лежал голым поперек своей кровати, как только что извлеченная из земли
античная статуя, тело его было таким же бронзовым и почти таким же
безжизненным. Марчелла, вглядываясь, застыла у дверей. Не опоздала ли она?
Она прошла в комнату, сумочка вывалилась у нее из рук, но она продолжала
пристально вглядываться в него. Старик портье втащил вслед за ней чемодан,
что-то бормоча. Марчелла увидела, что Марк дышит. Она быстро огляделась в
поисках таблеток или шприца, но ничего этого не обнаружила.
— Грипп, — прошептал портье, отдуваясь и тоже глядя на
Марка. — Сейчас по всей Италии эпидемия вируса. Знаете, от него
умирают, синьора. — Он запнулся, закрыв себе рот ладонью, и тихо вышел
из комнаты. Марчелла заперла за ним дверь.
Сначала она укрыла Марка одеялом и распахнула окна. Снаружи было холодно, но
она решила проветрить. Пот ручьями стекал по всему ее телу. Она сняла костюм
и повесила его на спинку стула, присев в комбинации на край постели и
вглядываясь в лицо своего сына.
Вы спасете его
, — уверял ее коротышка
ясновидящий. Она закрыла окна и намочила в ванной полотенце, налила на него
чуть не полпузырька одеколона и обмотала его вокруг головы Марка. Он
пробормотал что-то нечленораздельное, на мгновение широко раскрыв глаза и
взглянув на нее в беспамятстве.
— Я с тобой, дорогой, — нежно произнесла она. — Все в
порядке. Я здесь. — Она сняла туфли и колготки, залезла в узкую постель
рядом с ним, сжимая его в объятиях. У него было кислое дыхание, и она
отвернулась.
Из раскаленно-горячего Марк превратился в холодного, как лед, в ее руках.
Иногда в его горле что-то клокотало, и он постанывал. Она прижимала его к
себе под одеялом, когда его колотил озноб, и позволяла ему полежать одному,
когда его бросало в жар. Каждый час она протирала его тело свежим влажным
полотенцем и капала немного воды между его воспаленных губ. Подвигая его к
краю постели, она поменяла ему простыни на запачканной постели, нашла в
шкафу и поменяла на свежую мокрую от пота подушку. Когда она мыла его, она
осмотрела, нет ли у него на теле необычных отметин. Ничего не было. Она
растворила две таблетки аспирина в стакане воды и влила ему в рот. Она
шептала ему на ухо ободряющие слова, надеясь, что он почувствует ее
присутствие.
Ей даже не приходило в голову, что следует вздремнуть, хотя она просто
валилась с ног. Вся ее энергия была направлена только на то, чтобы поставить
его на ноги. Она пыталась вобрать лихорадку из его тела в собственное,
осушая его лоб, меняя пересохшее полотенце, втирая одеколон в его грудь,
спину и плечи. Марк стонал и сопел, бормотал бессвязные слова, но дыхание
его постепенно становилось все более ровным.
Сейчас, держа в руках свое постепенно выздоравливающее дитя, она позволила
себе почувствовать боль от потери дочери. Лежа рядом с измученным телом
Марка, она вспоминала дни рождения обоих своих детей, вспоминала всю ту
надежду и любовь, которые дарила им в детстве. Она укачивала и поддерживала
Марка в своих руках. Миллионы чувств и мыслей кружились у нее в голове, ее
представления о сексе, любви и материнстве соединялись в одном предмете,
единственно сейчас для нее важном — ее сыне, постепенно выздоравливающем
рядом с нею. И когда он выздоровеет, она покинет его, потому что она не
сможет больше контролировать и руководить им, да он и сам этого не позволит.
Сейчас все стало для нее таким ясным. Ее ошибки не были подлинными ошибками,
это была часть ее жизни, которая неслась бурным потоком, не требуя признать
ее правильной или ложной. Человеческая жизнь только кажется более
цивилизованной по сравнению с тем, что происходит между животными в
джунглях, только человек лучше научился выживать. Она крепче прижималась к
сыну, думая об этом, потому что эти мгновения должны были навсегда
переменить ее и его жизнь. Наконец, она устала сопротивляться сну, так что
мать и дитя заснули вместе в тесных объятиях.
Она проспала до десяти утра, пока ее не разбудило залившее комнату светом
зимнее солнце. Марк спал более умиротворенно, его лицо разгладилось, дыхание
стало ровнее. Она почувствовала, что кризис миновал. Она помылась в его
маленькой душевой, оделась, прибрала постель и отправилась в ближайшее кафе
позавтракать.
Дневной консьержкой в пансионе была женщина, и Марчелла остановилась
рассказать ей о Марке на своем хромающем итальянском и попросила вызвать
доктора как можно скорее. Она зарегистрировалась в пансионе как гость,
сообщив, что она остановится у Марка в номере.
Доктор появился через час, серьезный человек с белой бородой. Он осторожно
разбудил Марка, чтобы осмотреть его.
Марк спокойно поздоровался с ними, как ни в чем не бывало, будто для него
было совершенно привычным делом, что его мать материализуется в его
маленькой комнатке, но по его тусклым глазам Марчелла догадалась, что он еще
не вполне пришел в себя. Доктор немного говорил по-английски, он выписал
антибиотики и предписал сон, наказав Марчелле, чтобы она как можно чаще
поила Марка.
Марк уснул сразу после ухода доктора, а она спустилась вниз, чтобы купить
бутылки с минеральной водой, фрукты, лекарства для Марка и свежие газеты.
Вернувшись в комнату Марка, она чуть приоткрыла окно и шкурила, садясь с
газетами в кресло с высокой спинкой. В английских газетах не упоминалось о
Соне, но зато
Интернейшнл геральд трибьюн
в подробностях описывала арест
Рэя Левэра. Она нехотя прочла материал, не желая вновь отдаваться той боли,
которую испытывала, пока не кинулась на спасение Марка. В статье
упоминалось, что полиция забрала тело Сони для расследования. Она выронила
газету из рук, глядя на рыжеватые крыши и серебристое небо над Болоньей. Как
она найдет в себе силы заняться приготовлениями к похоронам? Следует ли ей
отвезти Сонино тело в Америку или предстоит тихо похоронить ее в Лондоне, по
возможности подальше от глаз вездесущей прессы, потому что Соня относительно
неизвестна в Великобритании? На эти вопросы она не в состоянии была найти
ответ сейчас. Нужно подождать, вернуться в Нью-Йорк и посоветоваться с
адвокатом и с Эми, чей совет ей был так необходим. А пока эта комнатка на
чердаке студенческого пансиона обеспечивала ей возможность отрешиться от
мира, от звонящего телефона и любопытных лиц.
Она будила Марка через каждые два часа, чтобы напоить, отводила его в ванную
и вновь укладывала в постель, проверив, принял ли он таблетки. Он еще не в
состоянии был разговаривать, и едва его голова касалась подушки, тут же
проваливался в сон.
В четыре, приняв теплую ванну и убедившись, что Марк мирно спит, она пошла
побродить по ветреным улицам и площадям. Болонья была величественным
городом, и в любое другое время она не преминула бы им полюбоваться.
Вечером она затеяла уборку в неопрятной, запущенной комнате, выметая
отовсюду носки, ботинки, рубашки и аккуратно сложила их в старый гардероб.
Ей была любопытна та жизнь, которую он вел тут в одиночестве. В комнате не
было ничего, связанного с девушкой, об отношениях с которой он рассказывал,
ни ее фотографии возле изголовья кровати, ни фотографий ее самой или Кола.
Комната казалась аскетической из-за полного отсутствия каких-либо лишних
элементов убранства, кроме тех, которые она сама принесла сюда при его
вселении. И только большая кипа нот на полу свидетельствовала о том, что
здесь живет музыкант.
Она стирала пыль с папок и нот, поглядывая на спящего Марка. Сейчас он
воспринимался ею как человек, совершенно отделенный от нее и не связанный
более с ней и ее надеждами. Боль от осознания того, что он отдаляется от
нее, что его цели и вкусы так отличаются от тех, которые они вырабатывали
вместе, уже не была такой глубокой и отчаянной. Это была его жизнь, и она
теперь ясно осознавала, что она бессильна контролировать ее, как не властна
она над ходом другой жизни, над совместным существованием людей. Когда Марк
проснется, они изобретут новые взаимоотношения. Больше он не будет центром
ее чувств, ее жизни. Она чувствовала себя свободной, но ей было от этого
пусто и печально. Чувства ее менялись подспудно, словно после землетрясения
еще шли подземные толчки. Смерть Сони становилась для нее новым ударом
каждый раз, когда она позволяла себе подумать об этом.
Она аккуратно сложила свитеры и попыталась положить их в ящик шкафа, но ящик
почему-то не закрывался. Она принялась вынимать небрежно засунутую внутрь
одежду, пока не наткнулась на несколько связок конвертов, ярко-голубых,
какими обычно пользовалась она сама. Марк, должно быть, аккуратно собирал
письма, которые она ему посылала, улыбнувшись, подумала она. Но потом она
прочла адрес на одном из конвертов и обнаружила, что они предназначались
вовсе не для Марка. Сердце ее застыло на мгновение, когда она, не веря своим
глазам, прочла имя на конверте — Сантьяго Рока — и барселонский адрес. Марок
на конверте не было — его никто не носил на почту.
Она опустилась на потертый ковер, оглушенная, разрывая свертки, все еще не в
силах поверить. Она быстро перебрала конверты — ни на одном из них не было
ни марок, ни почтовых штемпелей. Но каждое из них было вскрыто, письма
прочитаны и вложены обратно.
— О мой Боже! — громко закричала она, повернувшись к сладко
сопящему Марку. — Неужели это я породила такое чудовище? — Она
глядела на распростертое на постели тело своего сына. — Как ты мог так
поступить со мной? Каждый день, когда я запечатывала письмо и просила тебя
отослать его Санти? Каждый день, когда я с такой надеждой ждала почты,
которую тоже приносил мне ты?
Внезапно ее осенила одна идея, и в неистовстве она начала вышвыривать из
ящика вещи Марк. Она тщательно просматривала бумаги, лежащие внизу, почти
уверенная, что она там увидит. Так и есть, она вытащила толстый белый
конверт с невероятными испанскими марками, наклеенными по всему краю; он был
адресован ей от Санти. Она коротко вскрикнула, прижимая конверт к груди.
Неужели ты был таким собственником в своей привязанности и любви ко мне? Да
и называется ли то, что ты испытывал к своей матери,
любовью
?
Она поближе взглянула на конверт. На нем стоял штамп, по которому она
догадалась, что письмо написано в первых числах сентября, когда Марк был еще
в Нью-Йорке, так что ему как раз было удобно перехватить его. Она мрачно
усмехнулась. Как часто она боролась с искушением сделать неотправленное
письмо сюжетным ходом в романе, но считала этот прием сильно устаревшим. В
сегодняшнем мире люди не дожидаются писем, подумала она. Они снимают
телефонную трубку и набирают номер. Если это только не испанские гордецы
вроде Санти! Она вспомнила, как Эми называла Санти человеком прошлого века.
Разумеется! Когда уверения в любви должны быть написаны! Чтобы их могли
хранить, дорожить ими, перечитывать по многу раз. Предположим, что это
признание в любви! Дрожащими пальцами она вскрыла конверт, став к окну,
откуда падал рассеянный свет вечерней Болоньи.
Моя дорогая Марчелла!
Значит, все-таки мне приходится писать, хотя писательница ты? А от тебя ни
единого слова! Но я напишу только одно вот это письмо, которое исходит из
глубин моего сердца. Если ответа на него не будет, я все пойму и не буду
насильно вторгаться в твою жизнь. Я знаю, ты считаешь меня старомодным, но я
не принадлежу к тем, кто будет бесконечно преследовать женщину, пока она
наконец не сдастся домогательствам. По-моему, в любви мужчина и женщина
равноправны, как, мне кажется, и было у нас. Я знаю, что так оно и было — до
Нью-Йорка.
Ты внесла смысл в мою жизнь, Марчелла. Смысл, который я просил Бога дать мне
в то утро в соборе. Это только в воображении люди считаются самодостаточными
существами. Моя жизнь до встречи с тобой была насыщенной и успешной, у меня
были друзья и семья, мои художники и моя галерея, мой дом в Дее, и все же
жизнь моя была пуста, потому что я никого не любил и никто не любил меня.
Поскольку это ты внесла в мою жизнь смысл, когда мы были вместе, то вместе с
потерей тебя смысл вновь ушел из моей жизни. Но неужели я и впрямь потерял
тебя, после того как так чудесно обрел тебя на моем колдовском острове?
За этот долгий год после Нью-Йорка я почти потерял интерес к моей работе, и
моя галерея и некоторые художники пострадали от того, что я никак не мог
взять себя в руки. Но дело в том, что я и не хочу брать себя в руки — зачем?
Опять та же канитель, что и прежде? Ты нужна мне, Марчелла! Мне нужен друг,
собеседник, партнер, возлюбленная. Ты была всем этим для меня, любимая
моя, — и здесь, на Майорке, и там, в Нью-Йорке, — пока я не увидел
тебя вместе с сыном, того, как ты на него смотришь. Как будто это он —
прости меня — был мужчиной твоей жизни, а не я; это открытое обожание без
тени упрека, каким ни одна мать не смотрит на своего сына старше восьми лет!
Его попытка самоубийства очень быстро обнажила суть проблемы. Но, может
быть, лучше было решить ее раньше, чем мы так ужасно запутались?
Ты сказала, что Марк посмеется над моим предложением усыновить его, и это
тоже было причиной моего гнева. Кто такой Марк, чтобы смеяться над
предложением подобной возможности? В Америке вы привыкли прибегать к помощи
докторов и психологов, тогда как мы просто посылаем мальчишек работать. Ну,
возможно, в Италии он станет более независимым, как ты и надеешься.
Итак, если я не хочу возвращаться к моей прежней жизни, то что же мне
делать? Мне нужно как-то отделить себя от своих проблем. Мне нужно подумать
не только о себе самом. Меня всегда приводит в такое изумление поведение
людей, а ведь есть вещи и поважнее. Например, небо, или эволюция, или моря и
вулканы. Я не могу заявить, что понимаю жизнь. Я не могу ни в чем больше
быть уверенным, как я был уверен в тебе, а теперь только вспоминаю о том,
как мы были вместе. Да, вспоминая проведенные нами дни и ночи на Майорке и в
Нью-Йорке, я не могу поверить, что наша судьба вновь стать чужими. Неужели я
так плохо представляю себе, что такое родители, Марчелла? То есть я понимаю,
как важны для тебя дети, но неужели они важнее тебя самой? Так важны, что ты
приносишь им в жертву то счастье, которое мы могли бы разделить с тобой?
Прости меня за это письмо, которое такое длинное, запутанное и невнятное. Я
писал его целую неделю! Короче говоря, я хочу на время оставить Барселону и
свою галерею на очень способного ассистента, который только обрадуется
возможности повести дело самостоятельно. Он меньше натворит бед, чем я,
вернувшись из Нью-Йорка.
Я отправляюсь в свой
...Закладка в соц.сетях
