Жанр: Любовные романы
Алиса
Алиса Э. Каннингем
АЛИСА
роман
Перевел с английского А.Санин
1. Незнакомец в подземке
Большинство мужчин, на мой взгляд, с большим опозданием осознают, что
прожили жизнь почти понапрасну. Мы живем в процветающем обществе и наша цель
— процветание. Некоторые путают процветание с богатством, но даже
веками накопленное богатство, хранящееся в подземельях и сейфах, не
обеспечит вам должного веса в обществе. Или — положения. Того самого
положения, что само собой приобретается при покупке норковых манто,
бриллиантов, "роллс-ройсов" и особняков за несколько сотен тысяч. Итак,
девиз нашего общества — процветание. А вот о счастье говорить не
принято. Даже вслух произнести, и то зазорно. Да и как определить, что такое
счастье? Вот была у меня жена, которую я любил, твердо зная, что и она любит
меня, и была четырехлетняя дочурка, которую мы оба любили, обожали, души в
ней не чаяли. Обычное дело с четырехлетними дочурками. А ведь нашу природа
ещё в придачу наградила синими глазами, золотистыми кудряшками, ангельским
характером и той совершенно кукольной внешностью, от которой всегда тают
родительские сердца и умиляются друзья. Словом, в нашем многострадальном
мире горе и неурядицы обошли нашу семью стороной, но даже индульгенция от
мук и страданий не смогла излечить мой недуг.
Болезнь же моя состояла в том, что у меня постепенно открывались глаза.
Прозревал я медленно, день за днем, причем преимущественно по дороге домой с
работы. А служил я чертежником-проектировщиком в преуспевающей архитектурной
компании "Стерм и Яффи", расположенной на пересечении Сороковой улицы с Парк-
авеню. Кроме меня в этой фирме трудились ещё человек сорок. Мое еженедельное
жалованье составляло сто тридцать два доллара. Конечно, слесарем или
плотником я зарабатывал бы куда больше, но выучился я на чертежника. Зато я
носил чистые сорочки, а уходил с работы в пять часов вечера. Если меня не
просили задержаться, что повторялось по меньшей мере пару раз в неделю.
Услышав, что нужно задержаться, я звонил жене в Телтон, штат Нью-Джерси, и
говорил: — Я чуть припозднюсь сегодня, милая. Нужно закончить одну
срочную работу. — Надолго? — На часок-другой.
Бок о бок со мной трудился Фриц Мейсон, наши чертежные доски стояли совсем
рядышком. Фриц был философом. Он любил приговаривать: "Люди вроде нас с
тобой, Джонни, не живут, а прозябают". Не могу сказать, чтобы его слова
считались верхом философской мысли, но я и сам чувствовал, что влачу
достаточно жалкое существование. Пусть в этих словах не было вообще ничего
оригинального, но каждый день, выходя из подземки на Сто шестьдесят восьмой
улице, чтобы сесть на телтоновский автобус, я буквально печенкой ощущал это
прозябание. Да, в тридцать пять лет от роду я впервые прозрел и осознал, что
жизнь бренна, что никаких перспектив у меня нет, да и надеяться особенно не
на что. Эти мысли въелись в меня, как ржавчина, завладев всем моим
естеством. Фриц, прекрасно знавший, что со мной творится, как-то сказанул,
что избавиться от этой напасти я смогу, только променяв её на другую
напасть, и посоветовал связаться с какой-нибудь вечно голодной девчушкой,
которыми так и кишит Нью-Йорк. Увы, в довершение всех моих бед мои заработки
не позволяли мне связаться с кем бы то ни было.
Денек сегодня выдался ясный, свежий и не по мартовскому погожий, на синем
небе лишь местами кучерявились облака, и я уже заранее предвкушал, что
прогуляюсь пешком до подземки и постараюсь добраться до Телтона ещё затемно.
Однако Джо Стерм, сын одного из владельцев нашей фирмы, подкинул мне
работенку, с которой я управился только к шести. Фриц, вышедший на улицу
вместе со мной, завязал разговор на тему о том, как выгодно быть сынком
босса. — Да, будь у меня такой папаша, я бы им показал, —
мечтательно сказал он. — Не трави понапрасну душу, — произнес я.
— Чего нет, того нет. — Увы, — вздохнул Фриц.
Он жил в Эймитивилле, на Лонг-Айленде, поэтому по вечерам после работы ездил
на Пенсильванский вокзал. — Кстати, не поторопись ты в свое время
жениться, — сказал он, положение ещё можно было бы исправить. —
Нет, Фриц, это вряд ли. — А вот и нет.
Мы дошли до перекрестка и распрощались.
Фрицу предстояло пересечь Восьмую авеню, а я спустился в подземку. В
четверть седьмого людей там набилось, как сельдей в бочке. Яблоку негде
упасть. Я купил газету, протолкался к хвостовому вагону и потратил цент на
жевательную резинку — больше ничего на цент не купишь. И вот тогда это
и случилось. Невесть откуда взявшийся незнакомец повис на моей руке и жарко
зашептал прямо в лицо — из его рта несло кислятиной и зловонием:
— Бога ради, помогите мне, мистер, мне плохо... Боже, как мне плохо...
В таких случаях любой нормальный человек машинально отвечает: — Не
приставайте ко мне, мистер. Посмотрите, сколько вокруг людей. Кто я вам? Я
вас даже не знаю. Имейте совесть — отойдите.
Я уже открыл было рот, чтобы выпалить эту отповедь, но осекся незнакомец
вдруг напомнил мне моего отца. Да и на бродягу он ничуть не походил. Верно,
он был без шляпы, но зато прекрасно одет. Нет, никак не бродяга. Ему и
впрямь было плохо. Лет шестидесяти, может, немного старше, седовласый,
голубоглазый — при иных обстоятельствах он выглядел бы милым и
респектабельным старичком, но сейчас — его лицо было искажено гримасой
боли и страха. В то самое мгновение, как незнакомец напомнил мне отца, мне
вдруг стало стыдно и противно. Я дал себе зарок, что непременно помогу ему,
пусть даже из-за этого и опоздаю домой часа на два-три. Как я мог поступить
иначе, ведь остались во мне хоть крохи великодушия и человеколюбия.
Все эти мысли вихрем промелькнули у меня в голове. Платформа была набита
битком. С противоположного перрона поезд уже отходил, а огни моего поезда,
идущего из центра, уже показались из туннеля. Старичок повис на мне,
заглянул куда-то мне через плечо, и вдруг боль на его лице сменилась
нескрываемым ужасом. Охваченный смертельным страхом, он слепо отпрянул
назад, споткнулся и свалился с платформы прямо под колеса поезда, который с
грохотом въезжал на станцию. Машинист даже не успел сообразить, что
случилось. В один миг старичок падал вниз, а буквально в следующую секунду
его тело уже исчезло под накатывающейся махиной — вой, вырвавшийся из
дюжин глоток невольных свидетелей был не менее ужасен, чем случившаяся
трагедия.
Я слепо пробился через толпу дрожащих, причитающих, всхлипывающих и
бессвязно лопочущих людей, которым наконец выдалось, о чем поговорить после
скучного и бессмысленного, как и у меня, дня. Никому и в голову не пришло
вспомнить про человека, которого ещё только что обнимал погибший; никто меня
не окликнул; бегущие полицейские даже не взглянули в мою сторону, когда я
вышел из метро на улицу. Они были лишь частью серого людского потока,
устремившегося в подземку. Смерть перемещается быстрее звука; даже быстрее
шепота.
Мое кредо такое же, как у сотен миллионов других людей. "Я тут ни при чем,
оставьте меня в покое. Мое дело — сторона, я не хочу ни во что
вмешиваться. Не приставайте ко мне. И все. Случившееся, конечно, ужасно, но
ко мне не имеет ни малейшего отношения. Я его не толкал."
Вот это последнее и решило дело. Я его не толкал. Задержись я в подземке
хоть на минуту, наверняка нашелся бы умник, запомнивший меня, а потом его
память стала бы выдавать то, что глаза вовсе и не видели. Мне такие фортели
памяти были знакомы ещё по курсу психологии в нью-йоркском университете,
когда профессор прицелился из банана, кто-то выстрелил, а потом мы все, как
один, клялись и божились, что видели в руке у профессора пистолет. Я не
хотел, чтобы нашлись свидетели, которые поклянутся, что старика толкнул я.
Мысленно прокрутив перед глазами всю эту сцену, я ещё раз убедился, что даже
не притрагивался к нему. Он просто отпрыгнул назад. Поскользнулся и свалился
под поезд. Вот и все. Меня с ним не связывало ровным счетом ничего, если не
считать возникшего было желания помочь больному старику. Я готов был
присягнуть во всем этом на библии. Старик был болен и запуган, несчастный,
дрожащий старикан, обратившийся ко мне за помощью. Теперь для него все
позади.
Зачем же тогда я продолжаю здесь стоять? Неужели хочу посмотреть, как
вынесут его останки? Нет, это мне ни к чему.
Стоял прохладный мартовский вечер, и я дрожал — но не от холода, а от
испарины — пот тоненькими струйками стекал по моему телу. Я вздохнул,
решительно повернулся, перешел на противоположную сторону Сорок второй улицы
и зашагал к ближайшей станции метро. Над Нью-Йорком сгустились сумерки, в
которых зазывно мерцали и переливались яркие неоновые огни бесчисленных
баров.
Мимо меня пронеслась "скорая помощь", расчищая себе дорогу воем сирены.
Санитары подберут то, что осталось от старичка, и упакуют в
водонепроницаемый мешок. К горлу подкатила тошнота, но я подавил мучительный
позыв и спустился в подземку. Здесь, на "Ай-А-Ти", одной из старейших веток
нью-йоркского метро, поезда шли бесперебойно; здесь испуганные старички не
сигали на рельсы и не задерживали тысячные толпы бледных ньюйоркцев,
уставших от работы и давки. Я думал даже отдать ему дань уважения, но вместо
этого развернул газету и погрузился в чтение, воспринимая слова как символы
и даже не пытаясь понять скрытый в них смысл.
После Сто двадцать пятой улицы вагон начал пустеть; стоящих пассажиров уже
почти не осталось. Я присел на освободившееся место, краешком глаза заметив,
как на противоположное сиденье опустился какой-то мужчина. Минуту спустя,
оторвав глаза от газеты, я обратил внимание, что он смотрит на меня в упор.
Он был очень худой, с длинными, цвета воронова крыла волосами, зачесанными
назад и уложенными в гребень с помощью какого-то фиксирующего лака. Длинное
вытянутое лицо, черные бусинки вместо глаз; почему-то мне ещё бросилась в
глаза его полосатая рубашка с галстуком, заколотой булавкой с жемчужной
головкой. Незнакомец пристально разглядывал меня, нисколько не смущаясь, что
я заметил его взгляд.
Когда поезда остановился на Сто шестьдесят восьмой улице и я поднялся, чтобы
выйти из вагона, незнакомец последовал за мной. Пройдя за мной по платформе
несколько шагов, он взял меня за локоть и потребовал: — Гони ключ,
шеф.
Душа у меня сразу ушла в пятки. Все жители Нью-Йорка стараются отгородиться
от окружающей действительности каменной стеной и всерьез пугаются, когда она
рушится. Тем не менее, принимая во внимание даже этот факт, я струхнул
больше, чем следовало. Впрочем, не забудьте: в моей стене в тот вечер бреши
пробивали уже дважды. Несмотря на то, что мы живем в обществе, восхваляющем
насилие почти в той же мере, как и секс, где мутные волны насилия потоком
выплескиваются из газет, кинофильмов, телепрограмм, книг и журналов,
большинство из нас все же с ним сталкивалось. Дрался я всего раз в жизни
— в шестнадцать лет. Став взрослым, я ни разу не бил никого по лицу,
да и сам не получал зуботычин; говоря по правде, я даже не знал бы, с чего
начать. Поэтому я поступил так, как на моем месте повели бы себя многие
другие. Отвернулся и зашагал вперед, не обращая внимания на тонколицего
преследователя. Тому такое обращение пришлось не по нутру догнав меня на
лестнице, он грубо схватил меня за руку, резко развернул лицом к себе и
процедил холодным тоном, от которого по спине у меня поползли мурашки:
— Я хотел по-доброму, сука, но ты вынуждаешь меня быть грубым. Отдавай
ключ.
Немногие пассажиры, сошедшие с нашего поезда, уже поднялись по ступенькам к
выходу, оставив нас вдвоем. — Я не понимаю, о чем вы говорите, —
сказал я. — Я вас не знаю и не понимаю, чего вы от меня добиваетесь. К
тому же, я опаздываю.
Я попытался высвободиться, но его пальцы стиснули мой локоть железной
хваткой. Узколицый ухмыльнулся. — Так я тебе и поверил. —
Отпустите меня. — Отдай ключ — отпущу. — Какой ключ? Я
даже не понимаю, о чем вы говорите. — Ключ, который отдал тебе старик.
— Какой старик? — Шлакман! Шлакман! Не держи меня за дурака,
гаденыш, с о мной это номер не пройдет. Я не знаю, кто ты такой и откуда ты
взялся. Может, ты тут и ни при чем. Может, Шлакман просто случайно выбрал
тебя из толпы. Мне на это начхать. Гони ключ! — Я не понимаю, о каком
ключе идет речь. — Ты мне уже надоел! Я видел, как старик отдал тебе
ключ. Хватит с тебя?
Я покачал головой. — Я спешу на автобус. Извините.
Худолицый понизил голос до шепота. Зловещего, холодного и скрипучего, как
несмазанные дверные петли. Его левая рука вынырнула из кармана и я увидел,
что на пальцах тускло поблескивает угрожающего вида кастет. — Слушай,
падло, если не отдашь ключ, я отделаю тебя так, что ты сам себя не узнаешь.
То, что сделал поезд со Шлакманом — пустяки по сравнению с той
участью, что постигнет тебя...
Кто-то затопал вниз по ступенькам и мой обидчик на мгновение ослабил хватку.
Я резко толкнул его в грудь, а он, не ожидав такого подвоха, споткнулся и
отлетел вниз, в последний миг сумев уцепиться за поручень. Не дожидаясь,
пока обидчик опомнится, я опрометью кинулся вверх по лестнице, выскочил на
улицу, пулей промчался на противоположную сторону и сломя голову влетел в
здание автовокзала. В Телтоновский автобус уже шла посадка. Весь дрожа и
судорожно дыша, я ввинтился в автобус и плюхнулся на ближайшее сиденье. Да,
вел я себя не героически, но ведь я и не говорил, что я герой.
Когда автобус тронулся с места, мой неведомый противник, стоя на тротуаре,
проводил меня внимательным и задумчивым взглядом.
* * * — Вам плохо? — заботливо спросила сидевшая по соседству
полная пожилая женщина. — Я могу попросить водителя, чтобы он
остановился.
Спасибо, милая и душевная женщина. На коленях она держала два доверху
заполненных пакета из магазина "Джимбелз", а нос украшало тонкое пенсне ну
очень приятная толстушка. Впрочем, потянись она сейчас к кнопке стоп-сигнала
— мне кажется, я задушил бы её.
Я ответил, что со мной все в порядке. — Просто я бежал, чтобы успеть
на автобус, мэм, и запыхался. Спасибо, мэм, все нормально.
Все было нормально, если не считать того, что у меня клокотало в животе,
стучало в висках, пересохло во рту и бешено колотилось сердце. Я никак не
мог забыть, какой животный ужас охватил меня, когда тощий субъект пригрозил
мне кастетом.
Принято считать, что мы должны быть храбрыми. Мы читаем столько книг про
отважных и бесстрашных смельчаков, что потихоньку причисляем себя к ним и
начинаем верить в собственную удаль. Потом же, когда мы осознаем, что это не
так, нас охватывает чувство стыда. Память порой жестоко конфликтует с
реальностью. Почему я сразу не поставил его на место? Надо было грозным
тоном спросить, знает ли он, черт побери, с кем разговаривает?
Или я мог сказать: — Вали отсюда, мозгляк, и благодари Бога, что я
сегодня добрый.
Можно было прорычать эти слова таким грозным тоном, чтобы он понял со мной
шутки плохи. Можно было, но загвоздка в том, что ещё никогда в жизни я ни на
кого не рычал.
Вам было бы куда проще меня понять, расскажи я сразу, как я выгляжу. Я и не
рассказал-то лишь по той простой причине, что и сам этого не знаю. Я
понимаю, что вы мне не верите. Это потому, что вы — нормальные люди.
Подавляющее большинство людей прекрасно знают, как выглядят или — на
кого похожи. Я к их числу не отношусь. Порой я бреду по улице и встречаю
двадцать, тридцать, сто человек, в каждом из которых узнаю себя. Среднего
роста, нормального телосложения, с карими глазами, светло-русыми волосами и
приятными, слепленными из папье-маше лицами. Участливыми лицами милых людей,
всегда готовых прийти на помощь или выразить сочувствие, но какими-то
ненастоящими. Алису, мою жену, такие измышления, вероятно, привели бы в
ужас. Она считала, а возможно, и сейчас считает, что вышла замуж за
красавца, но меня это не касается. Главное, что сам я считал свой облик
совершенно непримечательным.
Как бы то ни было, сидя в автобусе, направлявшемся в Телтон, я ощущал себя в
безопасности. Худолицый остался стоять на автовокзале и никаких путеводных
ниточек, которые могли бы привести его ко мне с приставаниями по поводу какого-
то дурацкого ключа, у него не было. Как он назвал этого старика —
Шерман, Штейнман, Шлакман? Да, верно — Шлакман. Но какое отношение к
мирному старичку мог иметь этот зловещий тип?
Убаюканный мерным гулом, я смежил очи, и вдруг передо мной с поразительной
ясностью заново пронеслась вся картина случившегося. Вот старик хватает меня
за руку, что-то бормочет, а в следующий миг его тщедушное тело уже летит под
колеса надвигающегося поезда.
Содрогнувшись, я очнулся и машинально полез в карман за сигаретами. Потом я
сообразил, где нахожусь, выпустил из руки сигаретную пачку, но тут же мои
пальцы нащупали какой-то незнакомый предмет. Я вытащил его из кармана и... у
меня отвалилась челюсть. Я держал в руке медный ключ от какого-то сейфа,
ничем не примечательный, если не считать вытесненной в верхней части буквы
"ф".
Значит, старик и в самом деле ухитрился всучить мне ключ, а костлявый тип
это заметил. И почему я только сразу не полез в карман ещё там, в метро? Что
мешало мне достать ключ и протянуть тощему со словами: "Заберите и —
оставьте меня в покое"? Тогда уже никто и ничто не помешало бы мне остаться
тем, кем я был до сих пор: проектировщиком по имени Джон Т.Кэмбер, тридцати
пяти лет от роду, женатым, выпускником колледжа, прослужившим два года в
армии и проторчавшим тринадцать лет подряд за чертежной доской. Мне хотелось
лишь одного: забиться в самую глубокую нору и отлежаться.
Впрочем, по мере того, как я вертел ключ в руках, разглядывая его со всех
сторон, паника улеглась. Я покосился на свою соседку — она так и
пожирала ключ взглядом. Я спрятал его в карман и решил, что, сойдя на своей
остановке, заброшу его в какие-нибудь самые непролазные и темные заросли. И
умою руки. Тощий остался в Нью-Йорке, а встретиться с ним снова в гигантском
городе — один шанс из десяти тысяч.
Или — нет?
Сойдя с автобуса, я не выбросил ключ. Я передумал. Но и руку из кармана
вынул. Я не хотел к нему прикасаться.
Раз уж я ввязался в непонятное, но темное дело (я был абсолютно убежден, что
оно темное), у меня оставался только один выход, чтобы вернуть себе
спокойствие. Отдать ключ. Противник знал, на какой автобус я сел, и если ему
и впрямь так необходим этот ключ, уже завтра встретит меня на автовокзале. Я
уже даже заготовил объяснение, на случай встречи. — Вот, возьмите ваш
ключ. Я и вправду не знал, что он у меня, но потом случайно обнаружил его в
своем кармане. Должно быть, этот старик незаметно засунул его туда. Я не
знаю, что это за ключ, да и не хочу знать. Меня даже не разбирает
любопытство. Я хочу только выкинуть всю эту историю из головы.
Мне показалось, что такое объяснение вполне логично. Я ведь не обратился в
полицию, не правда ли? Худой мне угрожал, а я никуда не пошел. Подумав об
этом, я тут же спросил себя: "А что бы я там сказал?"
Рассказал про ключ? И неминуемо нарвался бы на совершенно логичный вопрос:
"Вы намеренно убили Шлакмана или случайно столкнули?"
Сейчас, когда я пишу эти слова, они кажутся мне бессмысленными и даже
бредовыми. Ведь полицейские не располагали никакими доказательствами, что я
знал Шлакмана, или хотя бы хоть раз встречался с ним. Ну, какие, скажите на
милость, у меня могли быть основания для того, чтобы столкнуть под поезд
безобидного незнакомого старика! Увы, у страха глаза велики. В тот
мартовский вечер я возвращался домой почти уверенный, что преднамеренно
сбросил Шлакмана с платформы.
Я оглянулся через плечо. И продолжал озираться, пока не добрался до дома.
За ужином я едва прикоснулся к еде. Алиса запекла изумительную утку, которую
подала на стол с рисом и апельсиновым соусом, но я даже смотреть не мог на
тарелку.
Я был злым и недовольным и попытался сорвать свое раздражение на Алисе за
то, что Полли уже спала, когда я вернулся. — Неужели ты не могла хоть
поиграть с ней чуть подольше? Мало того, что приходишь домой измученный, так
даже на собственного ребенка взглянуть нельзя. — А ты когда-нибудь
пробовал расшевелить такую малышку, когда она клюет носом? — обиженно
спросила Алиса. — При всем желании я не смогла бы этого сделать.
— Но ты ведь и не пыталась. — Ну и что? Ты говоришь так, как
будто я подсыпала ей снотворное. Джонни, поешь, прошу тебя — тебе
сразу станет лучше. — Я не голоден. — Ты только расслабься и
тогда появится аппетит. Утка очень вкусная. — При чем тут
"расслабься"? Я просто не голоден. И — хватит о еде. Если, конечно,
отказываясь от твоей жареной утки, я не разрушаю наш брачный союз.
Алиса внимательно посмотрела на меня и грустно покачала головой. —
Джонни, что случилось? — спросила она. — А что всегда случается?
— сварливо ответил я. — Ничего. Ни черта не происходит. Целыми
днями просиживаю за своей дурацкой доской, отрабатывая нищенское жалованье.
И ничего не случается. И никогда не случалось прежде. И не случится впредь.
— Ну, хорошо, — миролюбиво улыбнулась Алиса. — Значит,
день такой выдался. Может, попозже проголодаешься. А мы пока попробуем
расслабиться. — Каким образом? — Что? — Я говорю —
каким образом? Ты заладила — расслабиться, расслабиться. Что ты имеешь
в виду? — Телевизор, например, посмотрим, — вздохнула Алиса.
— Ага. Телевизор, например, посмотрим. — Что ты хочешь этим
сказать? — Ничего. Ровным счетом ничего. Я просто с тобой соглашаюсь.
Посмотрим телевизор. Например. — Ты вовсе со мной не соглашаешься,
Джонни. Ты заряжен на ссору. Через пять минут мы вцепимся друг другу в
глаза, как кошка с собакой. Ты этого добиваешься? — Знаешь, сколько
раз за последние несколько недель ты вот так же сидела за столом напротив
меня и предлагала мне расслабиться? — Я ведь люблю тебя, Джонни. А ты
порой возвращаешься совершенно измочаленный. Вот тогда я и предлагаю тебе
отдохнуть. Что тут дурного? — Мне не десять лет. Если бы я мог, я бы и
сам давно расслабился. Я не мальчик, черт возьми! — Я знаю, Джонни.
Что случилось? — Прямо на моих глазах под поезд упал человек, —
вдруг выпалил я и рассказал про старика. Про ключ и тощего, правда, умолчал.
Алиса внимательно выслушала, то и дело сочувственно кивая. Рассказывая ей
про случай в метро, я вдруг заметил, какая она хорошенькая. Молодая и
удивительно милая. И чего она во мне нашла, в тысячный раз невольно подумал
я. — Какой ужас! — вырвалось у нее, когда я закончил. — И
я позорно удрал. Сбежал. Вот — какой я молодец! Можешь гордиться своим
мужем. — Джонни, милый, этот человек погиб. Ты уже ничем не смог бы
помочь ему. Есть люди, которых чужие несчастья просто притягивают. Они
готовы хоть целыми днями напролет стоять и смотреть на жертвы аварии. Помню,
однажды грузовик сбил женщину и вокруг мигом собралась толпа. Так вот,
некоторые зеваки затеяли драку, чтобы пробиться поближе. Они даже не хотели
помочь несчастной — их обуревало желание увидеть её страдания. Мне
такое любопытство не по душе. Я рада, что ты ушел оттуда. — Я вовсе не
поэтому ушел. — Да, Джонни. Я понимаю.
Я не мог объяснить ей подлинную причину своего бегства. Даже крохотную её
часть. Я сказал: — Я просто испугался. Нашлись бы очевидцы, которые
указали бы на меня: "Вот он! Это он его толкнул." Я ведь даже не прикоснулся
к нему. Он сам отпрыгнул. Но я испугался и сбежал. — Это вполне
естественно, Джонни. Любой на твоем месте поступил бы точно так же. —
Да, естественно. Для меня такое поведение давно стало нормой. Как будто я
жду, пока меня наградят медалью за примерную и прилежную службу. Не могу
уволиться с идиотской опостылевшей работы. Боюсь честно высказать себе все,
что о себе думаю. Боюсь попытать счастья в чем-то новом. Скоро стану самого
себя бояться. И все это, оказывается — вполне естественно.
Мы уже ложились в постель. Я был в пижаме, а моя жена — в ночной
рубашке. Вдруг Алиса прижалась ко мне и сказала: — Знаешь, Джонни, мы
с тобой должны благодарить Бога — ведь у нас есть такая чудесная
дочурка, замечательный дом и мы сами... — Тоже мне дом — две
спальни! Повернуться негде. — Замечательный дом, в котором живут такие
прекрасные люди. — Что толку в наше время от прекрасных людей? И
вообще — хватить болтать всякие глупости! — Джонни! — Ну,
хорошо, извини, — вздохнул я. — Изв
...Закладка в соц.сетях
