Жанр: Любовные романы
Взрывоопасные сестрички
...успела
собраться. В четыре я спустилась вниз с чемоданом и сказала маме, что возьму
такси до аэропорта. Мне не хотелось использовать в качестве шофера ее, как
бывало обычно. К моему удивлению, возражений не последовало.
— Должно быть, наша экскурсия утомила меня больше, чем я
предполагала, — сказала мама. — Иначе с удовольствием провела бы
еще несколько часов с моей девочкой прежде, чем она снова улетит.
У меня сдавило гордо. Было в ее тоне что-то трогательное и уязвимое.
— Я вернусь, — заверила я маму. — Ты же знаешь, ма.
Когда такси прибыло, мы попрощались, обливаясь слезами. Я пообещала
позвонить, как только самолет приземлится в Ла-Гуардиа, и сообщить, что
долетела благополучно — это в нашей семье ритуал. А потом я отбыла в страну
понедельничных совещаний.
Глава 5
Если Вуди проводил понедельничные совещания в своей квартире, то
Жуткая
троица
, как прозвала Хелен наших новых главных редакторов, собирала
сотрудников в апартаментах известного своей дороговизной отеля
Времена
года
на Восточной 57-й улице. Такая демонстративная трата бюджетных денег
бесила нас.
Тот день, когда проходило это знаменательное совещание, совпал с днем
Возьми дочку на работу
. Это означает, что работающие мамочки дают нянькам
несколько часов отдыха и действительно приводят дочек к себе на работу,
чтобы повысить самоуважение.
Флаг им в руки.
Никто из нас, сценаристов, своих детишек на совещание не приволок. Одни, как
я, таковых не имели, другие, как большинство разумных взрослых, понимали,
что когда детки вертятся под ногами, ни о какой работе и речи идти не может.
Жуткая троица
же, напротив, привела своих дочурок на совещание, и
некоторые из этих дочурок оказались сущим кошмаром. Они привезли своих
херувимчиков в колясках, вынули оттуда и отпустили на свободу — на
последующие восемь часов. Поверьте мне, это был настоящий ад.
— Интересно, как Филипп управляется вот с этой? — Хелен указала на
дочку бывшей редакторши
Арлекина
, мамаши-одиночки, с которой встречался
Филипп. Чадо расписывало стенки. Красным карандашом.
— Ты же знаешь Филиппа, — пожала я плечами. — Ради своей
карьеры он вынесет все, что угодно, включая эту мелкую мисс Пикассо.
В тот день мне действовали на нервы не столько детишки и даже не сплетни
Хелен, а ощущение тотальной отстраненности от работы. Начальство наняло
Жуткую троицу
, желая, чтобы мы расстались с аудиторией, которую взращивали
годами, ради молодого и продвинутого поколения. Но именно из-за этого я
чувствовала себя немолодой и отсталой. Например, что я знаю о группе
Рехнутый панк
? А вот мои боссы знали.
— Это наша любимая рок-группа, — пояснила мне одна из них, пока ее
дочурка откручивала голову кукле Барби. — Но нам нравятся также и
Ржавый корень
и
Ноготь в девять дюймов
.
Рехнутый панк. Ржавый корень. Ноготь в девять дюймов. Ну и скажите мне: как
я могла принимать участие в подобной беседе? Признавшись в вечной
привязанности к Джеймсу Тайлеру? От моих боссов я была так же далека, как от
тех самых подростков, которых мы пытались увлечь нашим сериалом.
Переезжай во Флориду, — сказала я себе, пока Жуткая троица
болтала о
какой-то альтернативной рок-группе под названием Бешеные боксеры
. —
Там в окружении местных стариков, ты почувствуешь себя молодой. И когда они
заведут спор о Хулио Иглесиасе, ты, по крайней мере, поймешь, о ком идет
речь
.
Поскольку я так и не озаботилась тем, чтобы заменить украденный у меня
компьютер, то всю неделю моталась в контору и там писала сценарии. В субботу
у меня, наконец появилась минутка передышки, я вознамерилась пойти и купить
новые компьютер, телевизор, видак и прочие погремушки взамен украденных, но
что-то остановило меня. И вовсе не слова копа о том, что, как только я
заменю всю эту технику, меня снова обчистят. Нет, остановило меня ощущение,
что я недолго пробуду в городе, так чего зря напрягаться? И это означало,
что я точно собираю манатки и уезжаю, В ту субботу я поняла: решение
принято. Я отбываю на юг. Сроки найма квартиры подошли к концу, мой контракт
со студией тоже скоро заканчивается. Никто и ничто меня в Нью-Йорке не
держит. Я свободна. Время самое подходящее. Лишь обстоятельства оказались не
те, как выяснилось впоследствии.
Ночью я спала как убитая, буквально как сурок, когда зазвонил телефон. Я не
сразу очухалась, а очухавшись, включила свет и взглянула на будильник: три
часа ночи.
Интересно, у кого это хватило наглости звонить мне в такое несусветное
время?
— Это Шэрон, — произнесла моя сестра.
Я аж подпрыгнула:
— Что стряслось?
Наверняка что-то произошло, раз уж она сподобилась мне позвонить.
— У мамы инфаркт.
— Что?! — У меня оборвалось сердце.
— У нее инфаркт, но сейчас состояние стабильное. — Шэрон хлюпала
носом. Ей понадобилось время, чтобы успокоиться. — Я только что
разговаривала с кардиологом. Мы перевели маму в отделение интенсивной
терапии примерно полчаса назад.
— Ты сейчас в больнице?
— Мама позвонила мне, как только ее доставили в реанимацию. Я прыгнула
в машину и понеслась сюда как сумасшедшая.
Я молча кивала, тупо сидя на слабо освещенной постели и с трудом понимая,
что говорит Шэрон. Отец всегда был моим героем, но мама — моей опорой,
надежной скалой. И вот, впервые в жизни, мне пришлось осознать, что она тоже
смертна.
Шэрон рассказала, что у мамы вот уже несколько месяцев были боли в груди, но
она никому не говорила об этом. Нынче ночью мама смотрела телевизор, лежа в
постели, когда ей стало действительно очень плохо. Поскольку через двадцать
минут ей не полегчало, она позвонила в службу спасения.
— Едва ее привезли в клинику, врачи немедленно вызвали по пейджеру
кардиолога, — продолжила Шэрон, — некоего доктора Джеффри Гиршона.
Он практикует в Стюарте и живет в Сьюел-Пойнте, буквально рядом с мамой.
— А он хороший врач? — заливаясь слезами, спросила я.
— Хороший? Да ему равных нет! Он спас маме жизнь. Глянув на ее
кардиограмму, Гиршон тут же начал вливать ей препарат, рассасывающий тромбы,
и через час она уже спрашивала, когда ей можно ехать домой. Конечно, мама
еще далеко не в порядке. Доктор Гиршон говорит, что за ней нужно тщательно
наблюдать. Он продержит ее в больнице как минимум дней пять-шесть.
Тут я разревелась вовсю, вытирая слезы рукавом ночной рубашки.
— Инфаркт, — рыдала я. — Поверить не могу! Она казалась
вполне здоровой в прошлые выходные.
— Ну, ты же знаешь маму. Она далеко не нытик.
— И все же ей следовало...
— Слушай, Дебора, — оборвала меня Шэрон, — мне нужно бежать в
отделение, чтобы выяснить, как идут дела. Ложись-ка ты спать. Все равно из
своего Нью-Йорка ничем не поможешь.
Я взбеленилась от этой реплики, но усилием воли заставила себя держаться в
цивилизованных рамках.
— Доктор Гиршон сейчас с мамой?
— Да, он будет следить за ней всю ночь. Естественно, я тоже останусь.
— Конечно, но ты, должно быть, совершенно вымоталась из-за нервотрепки
и ожидания.
— Я вымоталась, но ведь кто-то из членов семьи должен быть здесь с
мамой. Ее вторая дочь слишком занята в Нью-Йорке, чтобы...
— Засунь свои слова себе в задницу! — взорвалась я. Хватит
миндальничать. — Скажи маме, что я люблю ее, завтра же прыгаю в первый
самолет и поступаю на работу в Историческое общество.
— Работу? Какую работу?
— Не твое собачье дело! Передай маме мои слова, уж с этим-то ты справишься, Шэрон? Справишься?
— Я вечно со всем справляюсь, Дебора, — вздохнула она. —
Ничего нового.
Воскресным утром я позвонила одной из трех моих начальниц (не той, что
встречается с Филиппом; не дай Бог, он подошел бы к телефону!) и
проинформировала ее, что не возобновлю контракт со студией, поскольку
переезжаю во Флориду. Потом позвонила в Армию Спасения и договорилась с
ними, что они заберут мою покалеченную мебель и все, не влезающее в два
чемодана и дорожную сумку, которые я брала с собой. Также я звякнула
коменданту и попросила пересылать мою почту на мамин адрес, пока у меня не
появится постоянный.
— Вы жутко надоедали мне, постоянно вызывая меня чинить всякую всячину,
но я буду скучать о вас, — сказал он.
— Вы, как сущий зануда, вечно твердили, будто нужно что-то чинить, но я
тоже буду скучать о вас, — ответила я.
Успев заказать последний билет на дневной рейс из Ла-Гуардиа, я выскочила из
дома.
Прибыв в половине четвертого в международный аэропорт Палм-Бич, я получила
багаж, прыгнула в такси и дала шоферу мамин адрес. У меня был ключ от дома,
специально заказанный для меня мамой в прошлые выходные (неужели она
предвидела, что он мне понадобится?), поэтому, добравшись до дома, я
взлетела по ступенькам в гостевую спальню, скинула теплую одежду и швырнула
на пол рядом с багажом. Сбегая вниз по ступенькам, я заметила, что вторая
гостевая комната тоже занята. Это было очевидно. Три сумки от Луи Вюиттона
стояли идеально ровной линией в углу комнаты. На столике лежали расческа,
щетка для волос и косметичка. На кровати висела розовая ночная рубашка с
пеньюаром, под кроватью стояла пара атласных золотых шлепанцев.
Класс! Мы с Шэрон будем соседками, — подумала я, живо представив, как
мы с ней вместе на кухне готовим завтрак. — Я отвешу ей комплимент по
поводу ее сваренных всмятку яиц, а она сообщит мне, что мои котлеты
смахивают на жертву дорожной аварии
.
Быстренько напомнив себе, что в данный момент сестрица — не основная из моих
забот, я прямиком направилась к гаражу, где стояла
Дельта 88
. Ключи мама
всегда оставляла в замке зажигания. Раскочегарив старый рыдван, я понеслась
из Сьюел-Пойнта. Переехав через мост на Ист-Оущен-бульвар, я вдруг с ужасом
осознала, что лишь несколько часов назад этой же дорогой
скорая
везла маму
в больницу.
Пусть с ней все будет хорошо, — взмолилась я. — Пожалуйста, пусть
доктор Гиршон окажется именно таким, как говорит Шэрон
.
Мемориальный госпиталь Мартина занимал в округе второе место по обеспечению
занятости населения. Он был общественным, недоходным учреждением, где царила
профессиональная, хотя и замкнутая атмосфера. Как в большинстве больниц
маленьких городков, сотрудники и пациенты обычно знали друг друга, жили по
соседству, играли в гольф или ездили вместе на рыбалку. В отличие от многих
госпиталей маленьких городков он располагался на берегу реки Святой Люсии,
предоставляя своим пациентам возможность любоваться великолепным пейзажем.
Конечно, мама, как пациентка отделения интенсивной терапии (ОИТ), к таковым
не относилась. Окно ее крошечного бокса выходило на скалы. И все же ей
повезло, что она вообще получила место. Февраль во Флориде — пик сезона не
только для отелей и ресторанов, но и для больниц.
Одна из медсестер ОИТ, Вики, проводила меня по коридору мимо полудюжины
палат
, открытых со стороны сестринского поста, но разделенных между собой
перегородками. Поскольку здесь лежали пациенты в тяжелом состоянии, я
думала, что в отделении царит суета, но, кроме тихого бухтения телевизоров,
писка медицинского оборудования и говора посетителей, ничто не нарушало
тишину и покой.
— А вот и наша миссис Пельц, — улыбнулась Вики, когда мы дошли до палаты в конце коридора.
Сначала мама не услышала нас. Судя по всему, она дремала. Справа от кровати
на стуле сидела Шэрон, листая номер
Современной невесты
. Подняв на меня
взгляд, она изобразила улыбку — одну из вымученных гримас, предназначенных
для того, чтобы человек ощутил себя, скажем, швалью. Проигнорировав
сестрицу, я посмотрела на маму. К ее телу были прикреплены с полдесятка
датчиков, а сама она была бледна до прозрачности.
Я заранее готовила себя к этому моменту. В течение двух с половиной часов
лёта до Флориды я убеждала себя:
Держись, когда увидишь ее. Не говори
ничего, что может ее расстроить. Будь веселой и жизнерадостной
. Но когда я
увидела бедную мамочку на больничной койке, все мои благие намерения
рассыпались в прах.
— Мамочка! — пролепетала я, всплеснув руками и бросаясь к ней. По
щекам моим потекли слезы. — Ой, мамочка!
Мои причитания разбудили ее.
— Дебора! — Мама погладила меня по голове, когда я поцеловала ее в
щеку. — Тебе не стоило приезжать, дорогая. Это ведь наверняка было для
тебя непросто.
— Я не могла иначе, мама. Как ты себя чувствуешь? Болей в груди больше
не было?
— Нет, — ответила мама, словно не веря в такое везение. —
Доктор Гиршон хорошо позаботился обо мне. Я слышала, у него отличная
репутация.
— Шэрон сказала мне. Я очень хотела бы познакомиться с ним.
— Он должен заглянуть сюда, — процедила Шэрон, явно начиная
закипать. — В течение часа, полагаю.
— Я дождусь его, — сказала я, желая пожать руку человеку, спасшему
маме жизнь.
Усевшись на стул по другую сторону маминой кровати, я начала расспрашивать
ее о том, как она себя чувствует, какие лекарства принимает, какую диету ей
прописали, какие анализы предстоят в течение последующих дней и не страшно
ли ей.
— Немножко, — призналась она. — Даже если я переживу этот
инфаркт, есть вероятность, что случится еще один. У дяди Берни было три
инфаркта, помнишь? В нашей семье у многих проблемы с сердцем. У меня такое
ощущение, будто я обречена.
— С тобой все будет хорошо, — заверила я маму, ошеломленная ее
пессимистическим настроением. Ленора Пельц никогда не жаловалась, никогда не
сдавалась и никогда не теряла надежды. Она никогда не позволяла жизненным
тяготам согнуть ее, даже после смерти папы. И вот теперь мама вдруг как-то
потухла, словно инфаркт высосал из нее жизненные силы. — Жаль только,
что ты ничего не сказала мне о болях в груди в прошлые выходные, когда я
была здесь. Быть может, я чем-то помогла бы тебе.
— Например? — с вызовом осведомилась Шэрон.
— Например, отвезла бы маму к врачу, — отрезала я. — Помогла
бы ей.
— Помогла бы? — фыркнула сестрица. — Как сейчас, когда с
завыванием влетела к ней в палату?
— Я не завывала, а не скрывала эмоций.
— Ты закатила истерику, — констатировала Шэрон.
— Я человечна. Ты знаешь, что означает быть человечным? Иметь чувства?
— О, у меня полно чувств! Ты просто не хочешь знать, какого рода.
— Не утруждайся. Последнее, что я...
— Заткнитесь сейчас же! Обе! — Мы с Шэрон застыли. — Мне
надоела ваша глупость! Надоела!
Мы повернулись к маме, желая успокоить ее, убедиться, что с ней все в
порядке, извиниться, но не успели и рта раскрыть, как Вики, медсестра,
влетела в палату.
— Вон отсюда! Вон! Вон! — Она вытолкала нас в коридор. — Вы
нервируете пациентку, и я не потерплю этого! Пойдите поостыньте в зале для
посетителей, а я приду за вами, когда вашей маме станет лучше.
Мы неохотно оставили маму в надежных руках Вики и молча направились в битком
набитый зал для посетителей. Остановившись в дверном проеме, мы углядели два
свободных стула, но не рядом.
— Садитесь сюда, — произнес мужчина, расположившийся рядом с одним
из свободных мест.
Полагая, что оказывает нам услугу, он начал подниматься, чтобы мы с Шэрон
могли сидеть вместе.
— Нет, не надо! — хором воскликнули мы, желая быть как можно
дальше друг от друга.
Пожав плечами, мужчина сел. Шэрон опустилась на стул рядом с ним. Я
примостилась в другом конце зала, рядом с женщиной, чей муж получил удар
ножом в живот во время ссоры с любовницей.
— Должно быть, вы очень любите мужа, раз так за него
переживаете, — сказала я ей. — Большинство женщин не склонны
прощать такие выходки.
— А что тут прощать? Он ведь не с моей сестрой спал. А эту девицу я
знать не знаю.
Я кивнула, размышляя о том, не достигли ли мы в нашем округе нового уровня
толерантности. Моя собеседница явно считала, что для женатого мужчины в
порядке вещей иметь любовницу, если она не его свояченица.
Усмехнувшись, я попыталась представить себе, что чувствовала бы, если бы мой
муж спал со свояченицей, то есть с Шэрон. И мне стало не до смеха.
Примерно через пятнадцать минут после того, как Вики удалила нас из палаты,
она появилась в зале и жестом пригласила вернуться.
— Кровяное давление вашей мамы подскочило до небес, — сообщила
Вики. — Теперь она в порядке, но это продлится недолго, если вы опять
что-нибудь не выкинете. Ваши склоки очень расстраивают ее.
— Но мама никогда нам этого не говорила, — возразила Шэрон.
— Она всегда делала вид, что мы Близнецы Бобси, — добавила я.
— Ваша мама была на грани смерти, — сказала Вики. — А такие
ситуации очень меняют человека. Возможно, теперь ее не так беспокоит
благополучие окружающих, как ее собственное. На вашем месте я подготовилась
бы к хорошей выволочке.
Мы с Шэрон поблагодарили Вики за прямоту и, пристыженные, поспешили к маме в
палату. Мы расселись по обе стороны ее кровати.
— Мы повели себя на редкость бесчувственно, мама, — сказала Шэрон.
— Прости, что начали ссориться при тебе, — добавила я.
— Ладно, — ответила мама. — Тогда сидите, заткните клювы и
послушайте меня для разнообразия. — Упс.
Новая Ленора Пельц была не склонна разводить церемонии. — Я хочу, чтобы
мои девочки все между собой утрясли раз и навсегда, — заявила
она. — Если вы не сделаете этого, то у меня будет второй инфаркт и я
умру и унесу в могилу воспоминания о том, как вы осыпаете друг друга
оскорблениями. Вы этого для меня хотите? Этого?
— Конечно, нет, — хором ответили мы с Шэрон.
— Отлично. Тогда забудьте о ваших разногласиях и ведите себя как
сестры. Ради меня. Ради моего здоровья.
Ради ее здоровья. Ну что ж. Выбора нет.
Я встала, обошла кровать и протянула Шэрон руку:
— Перемирие?
Поднявшись, Шэрон несколько мгновений пялилась на мою руку. Рука уже начала
затекать от напряжения, когда сестрица наконец соизволила взять ее.
— Перемирие, — подтвердила она и нехотя потрясла ее.
— Как же вы меня достали! — рявкнула мама. — Я говорю о том,
чтобы вы от души обнялись и поцеловались, а не о деловом рукопожатии!
Хотите, чтобы я жила, или нет?!
На сей раз мы с Шэрон исполнили ее требование. Быстренько чмокнув друг друга
в щечку, мы обнялись и потрепали друг друга по спине. Мама просияла. Картина
была достойна запечатления.
И тут как по заказу раздались аплодисменты.
Мы все посмотрели на сестринский пост, откуда раздались аплодисменты. Там
стоял, прислонившись к стойке и громко хлопая в ладоши, широко улыбающийся
высокий темноволосый бородатый мужчина в белом врачебном халате. Его
добродушное лицо очень напомнило мне папу.
— Доктор Гиршон! — воскликнула Шэрон, быстро отстранившись от
меня, чтобы поправить прическу.
Доктор Гиршон, с удивлением отметила я, оказался весьма привлекательным.
Поэтому я тоже начала поправлять прическу.
Джеффри Гиршон не был красавцем в истинном смысле слова, и уж точно не таким
красавчиком, как Филипп. Ростом выше шести футов, как и Филипп, он
обаятельно улыбался, но черты лица его были не вполне гармоничны: слишком
большой нос, тонковатые губы, печальные глаза. Однако этот доктор, которому,
по моим прикидкам, было лет пятьдесят пять, показался мне весьма
привлекательным. Быть может, из-за темной волнистой бородки с вкраплениями
седины, широченных плеч и груди, глубокого низкого смеха. Все это придавало
ему жизнерадостный добродушный вид. У меня возникло ощущение, словно я знаю
его много лет, словно он тот человек, на кого я могу положиться, кому могу
доверять. А то, что он не был загорелым, добавляло ему привлекательности.
Я-то предполагала, что здешние кардиологи проводят куда больше времени,
гоняя мячи для гольфа, чем исцеляя от инфарктов миокарда.
— Как мило, — произнес Гиршон, входя в бокс. На его шее болтался
стетоскоп, а из-под халата виднелись галстук и рубашка. — Больничная
палата, в которой все улыбаются.
— Это потому, что мои девочки со мной, — гордо сообщила мама.
— Вот это мне нравится, — заявил доктор Гиршон. — Люблю,
когда родственники приходят все вместе, чтобы ускорить выздоровление
пациента. Это очень важно, по-моему. Доктора пичкают лекарствами, проводят
хирургические операции, но лишь поддержка родных и близких ускоряет процесс
выздоровления.
О, так, значит, ты — сторонник комплексного подхода
, — подумала я,
тронутая тем, что в таком крошечном городке, как Стюарт, живет доктор со
столь передовыми взглядами, ученый муж, не чуждый духовности, чуткости и
теплоты.
— Кстати, о родных и близких. Вы уже знакомы с моей старшей дочерью,
Шэрон? — Мама указала на мою сестрицу.
— Старшей? — Шэрон хмыкнула, но это явно уязвило ее. — После
твоих слов я чувствую себя древней, мам.
— А это моя младшая дочь, Дебора, — продолжила мама.
— Очень приятно. — Доктор Гиршон пожал мне руку. Рукопожатие у
него теплое и твердое, отметила я, а его печальные, как у плюшевой собаки,
глаза — располагающего бархатистого карего цвета.
— Мне тоже, — ответила я. — Как мне сказали, прошлой ночью вы
проявили себя героически. Я вам очень-очень признательна.
— Мне пришлось рассказать Деборе все подробно по телефону, —
объяснила Шэрон доктору. Я ожидала, что она продолжит фразу словами:
потому
что она живет в Нью-Йорке, где пишет мыльные оперы
, но сестрица, взглянув
на мамин сердечный монитор, лишь сообщила: — Мы с сестрой очень близки и все-
все друг другу рассказываем.
— Так и должно быть, — кивнул доктор Гиршон. — Я знал много
братьев и сестер, чьи отношения испортились из-за мелких недоразумений. Они
цепляются за эти обиды, никак не желают через них перешагнуть и вдруг
обнаруживают, что перестали друг с другом разговаривать. Даже трудно
представить себе такую близорукость, верно?
Мы с Шэрон закивали, показывая, что это действительно трудно вообразить.
Улыбнувшись, доктор Гиршон приблизился к кровати:
— Ну, как мы себя сегодня чувствуем, миссис Пельц? Болей нет? Дыхание
не затруднено? В груди не тянет?
— Нет, ничего похожего на прошлую ночь, — ответила мама. —
Думаю, я просто нервничаю, боюсь повторного инфаркта. Понимаете, я вдруг
ощутила себя такой хрупкой.
— Это абсолютно нормально. — Доктор Гиршон погладил маму по руке,
а потом начал рассказывать о постинфарктном физиологическом шоке, который
она, скорее всего, испытывает, и подходящей для нее группе реабилитации, и о
том, что он, доктор Гиршон, всегда к ее услугам. А потом попросил нас с
Шэрон выйти, пока он будет осматривать маму.
— Доктор Гиршон, по-моему, внимательный, — заметила я, когда мы с
сестрой уселись рядом в зале для посетителей.
— Очень внимательный. Видела бы ты, как он всю ночь наблюдал за мамой.
Он компетентный и добрый. Он, совершенно очевидно, был главным, но даже не
пытался ни на кого давить своим авторитетом. И этим очень напомнил мне папу.
— У меня тоже возникло это же ощущение, как только я его
увидела, — призналась я. — Папа, только с бородкой.
У Шэрон был задумчивый вид.
— Я не заметила обручального кольца, а ты?
Я озадаченно покачала головой.
— Ты неисправима, Шэрон. Мама лежит на больничной койке, а все, о чем
ты способна думать, — это замужество. Похоже, ты рефлекторно сразу
смотришь, есть ли у мужчины обручальное кольцо или нет.
— Ой, избавь меня для разнообразия от лекций насчет замужества. Я
беспоко
...Закладка в соц.сетях
