Жанр: Любовные романы
Королек - птичка певчая
...ые разгуливают с открытыми лицами.
По дороге в министерство я была смелой и жизнерадостной. Мне казалось,
дело разрешится весьма просто, какойнибудь
служащий отведет меня к министру, и тот, как только увидит мой диплом,
скажет: "Добро пожаловать, дочь моя! Мы
как раз ждем таких, как вы", - и тотчас направит меня в самый цветущий уголок
Анатолии. Однако едва я переступила
порог министерства, как настроение мое изменилось, меня охватили волнение и
страх.
Извилистые коридоры, какие-то бесконечные лестницы от первого этажа до
самой крыши, и всюду толпы народу. Все
вопросы застряли у меня в горле, я только растерянно оглядывалась по сторонам.
Справа над высокой дверью мне бросилась в глаза дощечка с надписью:
"Секретариат министерства". Разумеется,
кабинет министра должен быть там. Перед дверью, в старом сафьяновом кресле, у
которого из дыр торчали пружины, сидел
пышно разодетый служитель с золотыми галунами на манжетах. У него был такой
важный вид, что посетители имели все
основания принять его за самого министра.
Робким, нерешительным шагом я подошла к нему и сказала:
- Я хочу видеть назыр-бея "Назыр - министр.".
Служитель поплевал на пальцы, подкрутил кончики длинных светло-каштановых
усов, смерил меня царственнонадменным
взглядом и медленно спросил:
- А для чего тебе назыр-бей?
- Хочу попросить у него назначение... Я учительница.
Служитель скривил губы, чтобы посмотреть, какую форму приняли кончики его
усов, и ответил:
- По таким делам назыр-бея не беспокоят. Ступай оформись в кадровом
отделе.
Я осведомилась, что значит оформиться в кадровом отделе, но служитель не
счел нужным мне отвечать и гордо
отвернулся.
Я показала ему под чадрой язык и подумала: "Если таков слуга, каков же его
хозяин? Что же делать?"
Вдоль лестничной решетки стояло штук десять ведер. На них лежала длинная
доска, похожая на ту, что была у нас в
саду на качелях. Таким образом, получилась странная скамейка. На ней сидели
мужчины и женщины.
Мое внимание привлекла пожилая женщина с фарфоровыми голубыми глазами,
голова ее была покрыта черным
шерстяным чаршафом, заколотым булавкой под подбородком. Я подошла к ней и
рассказала о своих затруднениях. Она
сочувственно посмотрела на меня.
- Видно, вы новичок в этом деле. Нет ли у вас знакомых в министерстве?
- Нет... Впрочем, может, и есть, но я не знаю. А зачем это нужно?
Судя по всему, голубоглазая учительница была опытной женщиной.
- Это вы поймете позже, дочь моя, - улыбнулась она. - Пойдемте, я отведу
вас в отдел начального образования. А
потом постарайтесь увидеть господина генерального директора.
Заведующий отделом начального образования оказался большеголовым
смуглолицым мужчиной с черной бородкой и
густыми бровями; лицо его было тронуто оспой. Когда я вошла в кабинет, он
беседовал с двумя молодыми женщинами,
которые стояли перед его письменным столом. Одна из них трясущимися руками
доставала из портфеля какие-то измятые
бумажки и по одной раскладывала на столе.
Заведующий брал бумаги, небрежно вертел их в руках, рассматривая подписи и
печати, потом сказал;
- Пойдите, пусть вас отметят в канцелярии.
Женщины попятились назад, подобострастно кланяясь.
- Что вам угодно, ханым?
Вопрос адресовался ко мне. Я принялась, запинаясь, кое-как излагать свое
дело. Неожиданно заведующий прервал
меня.
- Хотите учительствовать, не так ли? - спросил он сердито. - У вас есть
ходатайство? Я растерялась еще больше.
- То есть вы хотите сказать, диплом?
Заведующий нервно скривил губы в презрительную усмешку и кивнул головой
худощавому мужчине, сидевшему в
углу.
- Ну, видите обстановку? Как тут не сойти с ума? Они даже не знают разницы
между ходатайством и дипломом! А
просят учительские должности. Потом начинают нос задирать: жалованья им мало,
место отдаленное...
Потолок закачался у меня над головой. Я растерянно оглядывалась, не зная,
что сказать.
- Чего вы ждете? - спросил заведующий еще строже. - Ступайте. Если не
знаете, спросите кого-нибудь... Надо
написать прошение.
Я направилась к выходу, думая только о том, как бы в растерянности не
зацепиться за что-нибудь. Неожиданно в
разговор вмешался худощавый мужчина:
- Позвольте мне сказать, ваше превосходительство бей-эфенди. Ханым, хочу
чистосердечно дать вам наставление...
Господи, чего он только не говорил! Оказывается, таким женщинам, как я,
пристало стремиться не к учительству, а к
искусству; и он вообще сомневается, выйдет ли из меня педагог, ибо, как
"соизволили сказать бей-эфенди", мне неизвестна
даже разница между-"ходатайством" и "дипломом"; но, с другой стороны, проявив
усердие, я могу стать, например, хорошей
портнихой и буду таким образом зарабатывать себе на жизнь.
Когда я спускалась по лестнице, у меня было темно в глазах. Вдруг кто-то
взял меня за руку, от неожиданности я чуть
не вскрикнула.
- Ну, как твои дела, дочь моя?
Это была та самая учительница с фарфоровыми голубыми глазами. Я стиснула
зубы, чтобы не расплакаться. Гнев и
отчаяние душили меня. Я рассказала ей о беседе с заведующим отделом, она ласково
улыбнулась и сказала:
- Потому-то я и спрашивала, дочь моя, нет ли у тебя знакомых в
министерстве. Но ты не огорчайся. Может, еще чтонибудь
получится. Пойдем, я сведу тебя к одному знакомому, он заведующий
отделом, хороший человек, да пошлет ему
Аллах здоровья.
Мы снова поднялись по лестницам. Наконец старая учительница ввела меня в
крошечную комнатушку, отгороженную
от большой канцелярии застекленной перегородкой.
Вероятно, в этот день мне просто не везло. То, что я увидела здесь, не
могло меня обнадежить. Господин с очень
странной бородкой - наполовину черной, наполовину седой - топал ногами,
размахивал руками и кричал на дрожавшую
как осиновый лист старую служанку. Ее положение живо напомнило мне мое
собственное десять минут назад.
Схватив стоявшую перед ним чашку, он выплеснул в окно кофе, словно это
были помои, и чуть ли не пинками
вытолкал служанку за дверь.
Я тихонько потянула свою новую знакомую за рукав.
- Давайте уйдем отсюда!
Но было уже поздно: начальник увидел нас.
- Здравствуйте, Наимэ-ходжаным "Ходжаным (разг.) - учительница, часто
применяется в обращении."!
Я впервые в жизни видела, чтобы разгневанный человек так быстро
успокаивался. Какие разные характеры у этих
чиновников!
Голубоглазая учительница в двух словах рассказала ему обо мне. Заведующий
отделом приятно улыбнулся.
- Отлично, дочь моя, отлично. Проходи, присаживайся!
Трудно было поверить, что этот кроткий, как ягненок, человек только что
выплеснул на улицу кофе и вытолкнул за
дверь старую служанку, тряся ее за плечи, словно тутовое дерево.
- А ну-ка открой свое лицо, дочь моя, - сказал он. - О-о, да ведь ты
совсем еще ребенок!.. Сколько тебе лет?
- Скоро двадцать.
- Странно... Ну да что там... Однако ехать в провинцию тебе нельзя. Это
слишком опасно.
- Почему, эфендим?
- Ты еще спрашиваешь, дочь моя? Причина ясна.
Мюдюр-эфенди "Мюдюр - заведующий, директор." улыбался, указывая рукой на
мое лицо, делая знаки Наимэханым,
но я так и не поняла, почему для него причина ясна. Наконец он подмигнул
голубоглазой учительнице:
- Я не могу говорить лишнего. Ты, как женщина, гораздо лучше объяснишь ей,
Наимэ-ханым! - Затем он тряхнул
бородкой и добавил как бы про себя: - Ах, если бы ты знала, какие злые, какие
нехорошие люди живут там!
- Эфендим, я не знаю, кто эти нехорошие люди, - с наивным удивлением
сказала я, - но вы должны помочь мне
найти такое место, где их нет.
Мюдюр-эфенди хлопнул себя рукой по коленке и засмеялся еще громче.
- Вот это чудесно!
Любить или не любить людей я начинаю с первого же взгляда. Не помню
случая, чтобы мое первое впечатление потом
менялось. Этот человек мне почему-то понравился сразу. К тому же у него была
волшебная борода: повернется направо -
перед вами молодой человек, повернется налево - молодой человек исчезает, и вы
видите веселого белобородого старца.
- Вы окончили учительский институт в этом году, дочь моя? - спросил он.
- Нет, бей-эфенди, я не училась в учительском Институте. У меня диплом
школы "Dames de Sion" "Женская
религиозная конгрегация, созданная в 1843 году Альфонсом и Теодором Ратисбонами
для обращения евреев в католичество.
Конгрегация организовывала также женские пансионы и сиротские дома для всех
национальностей.".
- Что это за школа?
Я все подробно рассказала и протянула заведующему свой диплом. Очевидно,
он не знал французского языка, но виду
не подал и принялся внимательно разглядывать документ со всех сторон.
- Чудесно, превосходно!
Наимэ-ходжаным попросила:
- Милый мой бей-эфенди, вы любите делать добро. Не откажите и этой
девочке.
Сдвинув брови к переносице и теребя бороду, мюдюр-эфенди задумался.
- Отлично, превосходно! - сказал он наконец. - Но здесь чиновники,
наверное, не знают диплома этой школы...
Потом он вдруг хлопнул ладонью по столу, словно ему в голову пришла какаято
идея.
- Дочь моя, а почему тебе не попросить места преподавательницы
французского языка в одной из стамбульских
средних школ? Слушай, я тебя научу, как это сделать. Пойди прямо в стамбульский
департамент просвещения...
- Это невозможно, эфендим, - перебила я заведующего. - Мне нельзя
оставаться в Стамбуле. Я должна
непременно уехать в провинцию.
- Ну и придумала ты!.. - изумился мюдвдр-эфенди. - Впервые вижу
учительницу, готовую добровольно ехать в
Анатолию. Знала бы ты, с каким трудом нам удается уговорить наших учителей
выехать из Стамбула! А ты что скажешь,
Наимэ-ходжаным?
Мюдюр-эфенди отнесся к моей просьбе недоверчиво. Он принялся меня
допрашивать, задавать вопросы о моей семье.
Я уже отчаялась уговорить его.
Наконец, не поднимаясь со стула, заведующий крикнул:
- Шахаб-эфенди!..
В дверях канцелярии показался молодой человек с болезненным лицом, худой и
низкорослый.
- Послушай, Шахаб-эфенди... Отведи эту девушку к себе в канцелярию. Она
хочет поехать учительницей в
Анатолию. Напиши черновик прошения и принеси его мне.
Я уже считала свое дело почти улаженным. Мне хотелось кинуться заведующему
на шею и поцеловать- седую
сторону его бородки.
В канцелярии Шахаб-эфенди посадил меня перед столом, на котором творился
невообразимый беспорядок, и начал
задавать вопросы, что-то записывая. Одет он был очень бедно. Его лицо выражало
робость, почти испуг; когда он поднимал
на меня глаза, чтобы задать вопрос, у него подрагивали даже ресницы.
У окна стояли два пожилых секретаря и о чем-то тихо переговаривались,
изредка поглядывая в нашу сторону.
Вдруг один из них сказал:
- Шахаб, дитя мое, ты сегодня слишком переутомился. Давай-ка мы займемся
этим прошением.
Я не удержалась, чтобы не вмешаться. Настроение у меня немного поднялось,
я расхрабрилась и сказала:
- Подумать только, какую трогательную заботу проявляют в этом учреждении
друг о друге товарищи!
Вероятно, мне не следовало говорить так, потому что Шахаб-эфенди покраснел
как рак и еще ниже опустил голову.
Может быть, я сказала какую-нибудь глупость? Секретари у окна захихикали.
Я не расслышала их слов, но одна фраза
долетела до меня: "Госпожа учительница весьма бывалая и проницательная..."
Что хотели сказать эти господа? Что они имели в виду? Черновик прошения
неоднократно побывал у заведующего и
каждый раз возвращался назад в канцелярию, испещренный многочисленными красными
пометками и кляксами. Наконец
все было переписано начисто.
- Ну, пока ты свободна, дочь моя, - сказал мюдюр-эфенди. - Да поможет тебе
Аллах. Я же тебе помогу, насколько
это будет в моих силах.
Больше я не осмелилась спрашивать, так как в кабинете заведующего были
другие посетители.
Очутившись за дверью, я не знала, куда мне идти с этой бумагой и что
говорить. В надежде опять увидеть Наимэходжаным
я огляделась и тут заметила Шахаба-эфенди. Маленький секретарь ждал
кого-то у лестницы. Встретившись со
мной взглядом, он робко опустил голову. Мне показалось, что он хочет что-то
сказать, но не осмеливается. Я остановилась
перед ним.
- Простите меня, я и так причинила вам много хлопот, эфендим. Но не
откажите в любезности сказать, куда мне это
теперь отнести?
Продолжая глядеть в пол, Шахаб-эфенди сказал дрожащим, слабым голосом,
словно молил о какой-то великой
милости:
- Проследить за ходом дела - вещь трудная, хемшире-ханым "Хемшире -
сестра, сестрица.". Если позволите,
прошением займется ваш покорный слуга. Сами не беспокойтесь. Только изредка
наведывайтесь в канцелярию.
- Когда же мне прийти? - спросила я.
- Дня через два-три.
Я приуныла, услышав, что дело так затянется.
Эти "два-три дня" растянулись на целый месяц. Если бы не старания бедного
Шахаба-эфенди, они длились бы еще бог
знает сколько. Пусть не согласятся со мной, но я должна сказать, что и среди
мужчин встречаются очень порядочные,
отзывчивые люди. Как забыть добро, которое сделал мне этот юноша?
Шахаб-эфенди кидался ко мне, .едва я появлялась в дверях. Он ждал меня на
лестничных площадках. Видя, как он
бегает с моими бумагами по всему министерству, я готова была провалиться от
стыда сквозь землю и не знала, как мне его
благодарить.
Однажды я заметила, что шея секретаря повязана платком. Разговаривая со
мной, он глухо кашлял, голос его
срывался.
- Вы больны? - спросила я. - Разве можно в таком состоянии выходить на
работу?
- Я знал, что вы сегодня придете за ответом.
Я невольно улыбнулась: могло ля это быть причиной?
Шахаб-эфенди продолжал хриплым голосом:
- Конечно, есть и другие дела. Вы ведь знаете, открыли новую школу...
- Вы меня чем-нибудь обрадуете?
- Не знаю. Ваши документы у генерального директора. Он сказал, чтобы вы
зашли к нему, когда изволите сюда
пожаловать...
Генеральный директор носил темные очки, которые делали его хмурое лицо еще
более мрачным. Перед ним лежала
гора бумаг. Он брал по одной, подписывал и швырял на пол. Седоусый секретарь
подбирал их, наклоняясь и выпрямляясь,
точно совершал намаз.
- Эфендим, - робко выговорила я, - вы приказали мне явиться...
Не глядя на меня, директор грубо ответил:
- Потерпи, ханым. Не видишь разве?..
Седоусый секретарь грозно сдвинул брови, взглядом давая понять, чтобы я
обождала. Я поняла, что совершила
оплошность, попятилась назад и остановилась возле ширмы. Покончив с бумагами,
генеральный директор снял очки и,
протирая стекла платком, наконец произнес:
- Ваше ходатайство отклонено. Выслуга лет вашего супруга не составляет
тридцати...
Моего супруга, эфендим? - удивилась я. - Это какая-то ошибка...
- Разве ты не Хайрие-ханым?
- Нет. Я Феридэ, эфендим...
- Какая Феридэ? А, вспомнил... К сожалению, и ваше тоже. Ваша школа,
кажется, не апробирована министерством. С
таким дипломом мы не можем предоставить вам должность.
- Вот как... Что же со мной будет?
Эта бессмысленная фраза как-то невольно сорвалась с моих губ.
Генеральный директор вновь водрузил на нос очки и язвительно сказал:
- С вашего позволения, об этом вы уж сами позаботьтесь. У нас и без того
масса дел. Если мы еще будем думать о
вас, что тогда получится? - Это была одна из самых горьких минут в моей жизни.
Да что же теперь со мной будет?
Плохо ли, хорошо ли, но я старалась, училась много лет. Пусть я молода, но
ведь я согласна поехать в далекие края, на
чужбину, и вот меня прогоняют. Что же делать? Вернуться в дом тетки? Нет, лучше
умереть!
Потеряв всякую надежду, я опять кинулась к заведующему с волшебной
бородой.
- Бей-эфенди, - стиснув зубы, чтобы не разреветься, пролепетала я, -
говорят, мой диплом негоден... Что мне
теперь делать?
Кажется, я действительно была близка к отчаянию. Добрый мюдюр-эфенди
огорчился не меньше меня.
- Чем же я могу помочь, дочь моя? Я ведь говорил... Да разве станут читать
твои бумаги? Никому и дела нет. Эти
слова сострадания совсем убили меня.
- Бей-эфенди, я должна непременно найти себе работу. Я с радостью поеду
даже в самую далекую деревню; куда
никто не хочет...
- Погоди, дочь моя, попытаемся еще! - воскликнул вдруг заведующий, словно
вспомнив что-то.
У окна, в углу, спиной к нам стоял какой-то высокий господин и читал
газету. Я видела только его седеющие волосы
да часть бородки.
- Бей-эфенди! - обратился к нему заведующий. - Нельзя ли вас на минутку?
Господин с газетой обернулся и медленно подошел к нам. Заведующий рукой
показал на меня.
- Бей-эфенди, вы любите совершать добрые дела... Эта девочка окончила
французский пансион. По ее виду и
разговору видно, что она из благородной семьи. Ведь известно, с одним только
Аллахом не случается беда. Она вынуждена
искать работу. Готова ехать в самую далекую деревню. Но вы знаете нашего...
Сказал "нет" - и все. Если вы соблаговолите
замолвить господину министру доброе слово, все будет в порядке. Родной мой бейэфенди...
Мюдюр-эфенди уговаривал господина, поглаживая его плечи, преждевременно
согнувшиеся под бременем жизненных
тягот. Костюм незнакомца, весь его облик говорили, что предо мной иной человек,
чем те, которых я до сих пор знала.
Слушая заведующего, он слегка наклонился вперед и приложил к уху ладонь, чтобы
лучше слышать. Наконец он поднял на
меня свои чуть красноватые кроткие глаза и скрипучим голосом заговорил пофранцузски.
Он спросил, что я окончила, как
училась, чем хочу заняться в жизни. Видно было, он остался доволен моими
ответами.
Во время нашей беседы мюдюр-эфенди весело улыбался и приговаривал:
- Ах, как говорит по-французски! Ну точно соловей! Для турецкой девушки
это просто чудесно. Достойно
поощрения, по правде говоря...
Гюльмисаль-калфа любила говорить: "Если пятнадцать дней в месяце темные,
мрачные, то остальные пятнадцать -
светлые, солнечные". Разговаривая с незнакомцем (потом мне сказали, что это
знаменитый поэт), я вдруг почувствовала, что
солнечные дни настанут скоро и для меня. Ко мне снова вернулось радостное,
безмятежное настроение после мрачного
месяца ожидания.
Наговорив мне много приятных вещей, каких я еще никогда ни от кого не
слышала, он взял меня под руку и повел в
приемную министра.
Когда он проходил по коридорам, служащие вскакивали, завидя его, а двери
раскрывались как бы сами собой.
Через полчаса я уже была назначена на должность учительницы географии и
рисования в центральное рушдие
"Рушдие - первые четыре класса средней школы султанской Турции." губернского
города Б...
Возвращаясь в этот вечер в Эйюб, Чалыкушу летела, будто на крыльях.
Отныне она уже самостоятельный человек, который сам будет зарабатывать на
жизнь. Отныне никто не посмеет
оскорбить ее состраданием или покровительством.
Через три дня с формальностями было покончено/и я получила деньги на
путевые расходы.
Ясным утром Гюльмисаль провожала меня на пароход. Шахаб-эфенди уже давно
ждал на пристани. Я никогда не
забуду этого доброго, сердечного юношу. Он позаботился буквально обо всем, не
забыл ни одной мелочи, даже сунул мне в
руки бумажку с адресом гостиницы, где я смогу остановиться по приезде в город
Б...
Он пришел на пристань задолго до нас, несмотря на сырой ветер с моря,
вредный для его больного, все еще
перевязанного горла. Он сам отнес в каюту мой чемодан и небольшую коробку -
подарок мне на дорогу. Он и здесь проявил
заботу обо мне, бегал куда-то, снова возвращался, давал наставления каютному
слуге.
До отплытия парохода мы все трое сидели в уголке на палубе. Мне кажется, в
минуту расставания человек должен
говорить, говорить... в общем, много говорить обо всем, что есть у него на душе,
не так ли? Но в тот день все было иначе. За
час мы не сказали с Гюльмисаль и десяти слов. Она держала мои руки в своих и
смотрела на море тусклыми голубыми
глазами. И только перед самым отплытием она вдруг прижала меня к груди и
зарыдала, приговаривая:
- Так я и матушку твою провожала... Здесь же... Ах, Феридэ!.. Но она не
была одна, как ты... Если Аллаху будет
угодно, я опять увижу тебя... Опять обниму...
Вероятно, я и сама не удержалась бы и заревела, несмотря на присутствие
Шахаба-эфенди, но тут на палубе поднялась
суматоха:
- Спешите, ханым!.. Сходни убирают!..
Матросы схватили мою Гюльмисаль за плечи и, подталкивая сзади, помогли
спуститься по трапу. А маленький
секретарь Шахаб-эфенди все не уходил. Я горячо благодарила, протянула ему руку и
увидела, что он стоит бледный как
полотно, со слезами на глазах.
- Феридэ-ханьм, неужели вы уезжаете навсегда?
Впервые Шахаб-эфенди осмелился открыто взглянуть мне в лицо и произнести
мое имя.
Хотя мне было тяжело и грустно в эту минуту расставания, я не удержалась
от улыбки:
- А разве еще можно сомневаться?
Шахаб-эфеди ничего не ответил, вырвал свою руку из моей и бегом кинулся
вниз по трапу.
Морское путешествие - моя страсть. До сих пор я с восхищением вспоминаю
нашу поездку на пароходе, которую мы
совершили с денщиком отца, когда мне было шесть лет. Пароход, люди на нем и даже
Хюсейн - все это забылось. В памяти
осталось только то, что, наверно, должна ощущать птица, пересекающая бескрайние
просторы океана: пьянящий полет в
голубом просторе, полном живого, текущего, танцующего блеска.
Я всегда была без ума от моря, но на этот раз у меня не /было сил
оставаться на палубе. Когда пароход огибал мыс
Сарайбурну, я спустилась к себе в каюту. Коробка Шахаба-эфенди лежала на
чемодане. Я не выдержала и распечатала ее.
Там оказались шоколадные конфеты с ликером - мое самое любимое лакомство. Я
взяла конфету, поднесла ко рту, и вдруг
из глаз моих брызнули слезы. Не знаю, почему это случилось. Я пыталась взять
себя в руки, удержаться, но слезы лились все
сильнее, рыдания душили меня. Неожиданно я схватила коробку и швырнула в море
через иллюминатор, словно конфеты
были виноваты в чем-то.
Да, нет ничего в жизни бессмысленнее слез. Я понимаю это, и все-таки даже
сейчас, когда пишу эти строки, слезы
дрожат у меня на ресницах, падают на тетрадь, оставляя на бумаге маленькие
пятна.
А может быть, это от дождя, что бесшумно моросит за окном? Интересно, как
сейчас в Стамбуле? Так же льет дождь?
Или сад в Козъятагы залит серебряным светом луны?
Кямран, я ненавижу не только тебя, но и место, где ты живешь!..
Проснувшись сегодня утром, я увидела, что дождь, ливший много дней подряд,
прекратился, тучи рассеялись, и
только на высоких вершинах гор, которые хорошо были видны из моего окна, кое-где
курился легкий туман.
Вчера перед сном я забыла закрыть окно. Веселый утренний ветерок шевелил
край простыни, трепал мои и без того
взлохмаченные волосы. Солнечные блики, похожие на желтые рыбьи чешуйки, делали
праздничным и нарядным этот
маленький гостиничный номер, в котором я поселилась пять дней назад.
За это время нервы мои порядком расходились. Проснувшись как-то ночью, я
почувствовала, что щеки у меня мокрые,
как осенние листья, покрытые инеем. Подушка была влажной. Я плакала во сне.
А сейчас солнечные лучи будили во мне надежду, наполняя сердце радостью, а
теле - легкостью весеннего утра i как
в те времена, когда я просыпалась в спальне пансиона.
Я была почему-то уверена, что сегодняшний день принесет мне радостную
весть. Я уже ничего не боялась и, проворно
вскочив с постели, подбежала к маленькому старинному рукомойнику.
Я встряхивала головой, и во все стороны летели брызги воды, даже зеркало
напротив стало совсем мокрым. Наверно,
в эту минуту я походила на птицу, которая плещется в прозрачной луже.
В дверь тихонько постучали, и голос Хаджи-калфы произнес:
- С добрым утром, ходжаным! Ты и сегодня вскочила чуть свет?
- Бонжур, Хаджи-калфа, - отозвалась я весело. - Как видишь, вскочила. А
как ты узнал, что я проснулась?
За дверью раздался смех.
- Как узнал? Да ведь ты щебечешь, словно птичка.
- Я уже сама начинаю думать, что во мне есть что-то от птицы.
- Принести тебе завтрак?
- А нельзя ли сегодня не завтракать?
На этот раз голос прозвучал сердито:
- Нет, нельзя. Я такого не потерплю. Ни прогулок, ни развлечений...
Сидишь, как в заключении. Если ты еще и есть
не будешь, то станешь похожей на соседку, которая живет в номере напротив.
Последнюю фразу Хаджи-калфа произнес тихо, прижавшись губами к замочной
скважине, чтобы соседка не услышала
его.
Мы крепко подружились с этим Хаджи-калфой! Помню первое утро в этой
гостинице. Проснувшись рано, я быстро
оделась, схватила портфель и вприпрыжку сбежала вниз по лестнице. Хаджи-калфа в
белом переднике чистил наргиле
"Наргиле - курительный прибор, сходный с кальяном." у небольшого бассейна.
Увидев меня, он сказал, словно мы были
сто лет знакомы:
- Здравствуй, Феридэ-ханым. Почему так рано проснулась? Я думал, ты с
дороги будешь спать до обеда.
- Как можно?.. - ответила я весело. - Разве пристало учительнице, которая
горит желанием выполнить свой долг,
спать до обеда?
Хаджи-калфа забыл про свое наргиле и подбоченился.
- Поглядите на нее! - засмеялся он. - Сама еще ребенок, молоко на губах не
обсохло, а собирается в школе учить
детей!
Когда в министерстве я получила назначение, я поклялась никогда больше не
совершать ребяческих проделок. Но
стоило Хаджи-калфе заговорить со мной, как с ребенком, я опять почувствовала
себя маленькой, подкинула вверх, как мячик,
свой портфель и снова поймала.
Мое поведение окончательно развеселило Хаджи-калфу. Он захлопал в ладоши и
громко засмеялся:
- Разве я соврал? Ведь ты сама еще ребенок! Не знаю, может быть, это не
очень хорошо - быть учительнице на
короткой ноге с номерным, только я тоже расхохоталась, и мы запросто принялись
болтать о разных пустяках.
Старик решительно возражал против того, чтобы я шла в школу без завтрака.
- Да разве можно!.. Возиться голодной до самого вечера с маленькими
разбойниками!.. Тебе понятно, ходжаным?
Сейчас я принесу сыр и молоко. К тому же сегодня первый день, нечего спешить. -
И он насильно усадил меня возле
бассейна.
В этот ранний час двор гостиницы был пуст. Хаджи-калфа уже кричал
лавочнику, что торговал напротив:
- Молла, принеси нашей учительнице стамбульских бубликов и молока. - Затем
обернулся ко мне: - Эх и молоко у
нашего Моллы! Ваше стамбульское по сравнению с его мо
...Закладка в соц.сетях
