Жанр: Любовные романы
Королек - птичка певчая
...ьмане считают целебной.". Ей же приходилось обмывать тела усопших женщин и
заворачивать их в саван.
Мухтар-эфенди походил на человека, который окончил духовное училище. Я
поняла, что он хочет воспользоваться
случаем и сделать мне несколько наставлений. Он не выступал противником новой
системы преподавания, но жаловался, что
в современных школах совсем забыли о Коране. Из его рассказа я узнала, что в
школе Зейнилер сменилось несколько
учительниц, но, увы, ни одна из них не знала хорошо Корана и ильмихаль
"Ильмихаль - учение о религиозных
обязанностях мусульман.".
Мухтар-эфенди весьма доброжелательно отзывался о Хатидже-ханым. Я поняла,
что, если предоставлю этой
"добродетельной, благоразумной, благочестивой и богомольной" женщине обучать
детей Корану и ильмихалю, а сама буду
вести остальные уроки, вся деревня будет очень довольна.
Наставления мухтара-эфенди были прерваны стуком деревянных башмаков,
который донесся из-за забора. Мы со
стариком поднялись на ноги. Загремел засов. Грубый голос спросил:
- Кто там? /
- Свои, Хатидже-ханым... Из города приехала учительница.
Хатидже-ханым оказалась высокой семидесятилетней старухой с крупными
чертами лица. Волосы ее были
выкрашены хной и повязаны зеленым платком. Ее сутулые плечи облегало темное
ельдирме "Ельдирме - род женской
легкой верхней одежды." с накидкой, какие носят набожные старухи.
На грубом, словно высеченном из камня, лице, смуглом и морщинистом,
выделялись удивительно молодые глаза и
ослепительно белые зубы.
Пытаясь разглядеть под чадрой мое лицо, она сказала:
- Добро пожаловать, ходжаным, входи!
Опершись рукой о притолоку ворот и не переступая порога, словно ей было
запрещено выходить на улицу, Хатиджеханым
подхватила мои вещички, заперла опять ворота на засов и повела меня за
собой.
Мы миновали сад, и я увидела здание школы, "отстроенное заново ценой
больших жертв". Оно точь-в-точь походило
на все остальные лачуги Зейнилер, с той лишь разницей, что доски, набитые внизу
вокруг столбов и образующие какое-то
подобие класса, не успели еще почернеть.
Я хотела было уже войти в дверь, но Хатидже-ханым схватила меня за руку.
- Погоди, дочь моя.
Я даже испугалась. Старуха пробормотала короткую молитву и сказала:
- Ну, дочь моя, теперь произнеси "бисмиллях" ""Бисмиллях" (арабск.) - "Во
имя Аллаха", традиционное начало
многих мусульманских молитв." и ступи сначала правой ногой.
В нижнем этаже было темно, как в пещере. Старуха, не выпуская моей руки,
потащила меня по узкому каменному
коридорчику. Мы поднялись по темной лестнице, ступеньки которой от ветхости
ходили ходуном. Верхний этаж представлял
собой убогую прихожую и огромную комнату с наглухо закрытыми деревянными
ставнями. Это была та самая удобная
квартира для преподавателей, которой поспешил меня обрадовать заведующий отделом
образования.
Хатидже-ханым поставила мой чемодан на пол, вытащила из старой печки в
углу, заменяющей шкаф, лампу и зажгла
ее.
- В этом году тут никто не жил, - сказала она. - Потому так пыльно... Но
ничего, если Аллаху будет угодно, завтра
чуть свет я приведу все в порядок.
Выяснилось, что эта женщина прежде учительствовала в Зейнилер. После
реорганизации школ вилайетский отдел
образования пожалел старуху, не выбросил на улицу, а оставил по-прежнему при
школе, положив оклад в двести курушей.
Словом, это была наполовину учительница, наполовину уборщица. Хатидже-ханым
сказала, что отныне она будет делать то,
что я прикажу.
Я понимала, бедная женщина побаивается меня. Как-никак я была ее
начальницей.
В двух словах я постаралась успокоить ее и принялась осматривать свое
жилье.
Грязные обои превратились от времени в лохмотья; черный деревянный
потолок, сгнивший от сырости, прогнулся; в
углу стояла ободранная полуразрушенная печь, а рядом - покосившаяся кровать.
Итак, моя жизнь отныне должна проходить в этой, комнате!
Мне было трудно дышать, словно я попала в подвал, где не хватало воздуха,
руки и ноги зябли.
- Дорогая Хатидже-ханым, - сказала я. - Помоги мне открыть окно. Одна я,
кажется, не справлюсь.
Старая женщина, видимо, не хотела позволять мне что-либо делать.
Повозившись с щеколдой, она распахнула ставни.
Я глянула, и у меня волосы встали дыбом от ужаса.
Перед домом было кладбище. Среди кипарисов, верхушки которых еще озарялись
вечерним светом, красовался лес
надгробных камней. Чуть подальше тускло поблескивало болотце, поросшее камышом.
Старая женщина глубоко вздохнула:
- Человек еще при жизни должен привыкнуть, дочь моя... Все мы там будем.
Сказала ли это Хатидже-ханым без всякого умысла или хотела успокоить меня,
заметив на моем лице страх и
смятение, не знаю. Я постаралась взять себя в руки. Надо было быть мужественной,
и я спросила как можно спокойнее, даже
с наигранным весельем:
- Значит, здесь кладбище? А я не знала...
- Да, дочь моя, это кладбище Зейнилер. Осталось с прежних времен. Теперь
покойников хоронят в другом конце
деревни. А здесь уже вроде историческое место. Пойду зажгу светильник у гробницы
Зейни-баба. Сейчас вернусь.
- Кто такой Зейни-баба, Хатидже-ханым?
- Святой человек был, да благословит Аллах его имя. Покоится вон под тем
кипарисом.
Бормоча молитвы, Хатидже-ханым направилась к лестнице. До сих пор я не
знала, что во мне живет страх перед
такими вещами. Но в ту минуту мне почему-то стало страшно оставаться одной в
темной комнате, наполненной запахом
кипарисов.
Я кинулась вслед за старой женщиной.
Можно и мне пойти с вами?
- Пойдем, дочь моя, так будет еще лучше. Очень хорошо, что ты сразу по
приезде посетишь благословенного Зейнибаба.
Через черный ход мы вышли на кладбище и двинулись среди надгробных камней.
Иногда во время рамазана "Рамазан - девятый месяц арабского лунного года,
месяц поста." или накануне
праздников тетки водили меня на наше семейное кладбище в Эйюбе. Но только здесь,
на темном кладбище Зейнилер
"Зейнилер - форма множественного числа от имени Зейни, т.е. последователи
дервиша Зейни, основателя секты.", я
впервые в жизни поняла: смерть - это нечто страшное и трагическое.
Надгробные камни тут были совсем иные, чем я видела прежде. Они стояли
очень ровно, словно шеренги солдат:
высокие, прямые, с гладкими плоскими верхушками, совершенно черные.
Прочесть надписи на них было невозможно.
Только кое-где я различала крупные буквы: "О Аллах..."
В детстве мне приходилось слышать сказку. За далекими горами двигалось
древнее войско, чтобы похитить какого-то
юного султана. Днем солдаты прятались в пещерах, а ночью продолжали свой путь.
Чтобы их не заметили в темноте,
солдаты плотно закутывались в черные саваны. Так они шли многие месяцы. Наконец
в ту ночь, когда войско должно было
напасть на город, Аллах пожалел юного султана и превратил всех солдат, готовых
двинуться на штурм под покровом ночи, в
черные камни.
Глядя на черные надгробные столбы, выстроившиеся рядами, я вспомнила эту
старую сказку.
"А вдруг это и есть та самая сказочная страна, где солдаты, закутанные в
черные саваны, превратились в камни?" -
мелькнуло у меня в голове.
- А кто такие эти Зейнилер, Хатидже-ханым?
- Я тоже не знаю, дочь моя. Когда-то эта деревня принадлежала им. Сейчас
от них не осталось ничего, кроме
минарета. Да благословит Аллах их память. Они были добродетельные люди. Главным
у них был Зейни-баба. Сюда
приносили больных, которых никто не мог исцелить. Я знаю одну женщину, которая
была разбита параличом. Сюда ее
принесли на руках, а ушла она собственными ногами.
Усыпальница, в которой лежал Зейни-баба, была сооружена под огромным
кипарисом в конце кладбища. Каждую
ночь Хатидже-ханым зажигала здесь три лампадки. Первую - на ветке кипариса,
вторую - возле двери усыпальницы,
третью - у самой гробницы.
Усыпальница представляла собой глубокую яму, сверху засыпанную землей. В
этой яме, как говорили здесь, Зейнибаба
томился семь лет, не видя солнечного света. Когда он умер, никто не посмел
прикоснуться рукой его священному телу.
Уже потом над его останками соорудили гробницу.
Хатидже-ханым зажгла два светильника и показала мне лестницу с несколькими
ступеньками, которая вела в яму.
- Спустимся вниз, дочь моя, - сказала она. Я никак не могла решиться.
Хатидже-ханым повторила:
- Спускайся, дочь моя. Коль ты пришла сюда, грешно не войти. Если у тебя в
сердце есть какое-нибудь желание,
попроси Зейни-баба, и оно исполнится.
Спускаясь по лестнице, я дрожала как осиновый лист. Если бы мертвецы,
спящие в могилах, обладали способностью
что-либо ощущать, они, конечно, поняли бы мое состояние в эту минуту.
В нос ударил запах сырой и холодной земли.
Гробница святого Зейни-баба была обита цинковой жестью, выкрашенной в
зеленый цвет. Из рассказов Хатиджеханым
я узнала, что Зейни-баба всю свою жизнь провел в нужде и лишениях и не
пожелал, чтобы после смерти его останки
были закутаны в пышные, расшитые шелком покрывала. Иногда кто-нибудь приносил в
усыпальницу разукрашенные
покрывала, но они не могли пролежать и неделю, гнили, превращались в черные
лохмотья. Бормоча молитвы, старуха
подлила масла в лампадку, горевшую у изголовья святого, потом обернулась ко мне:
- Когда наступает смертный час кого-нибудь из жителей деревни, Азраил
"Азраил - ангел смерти." прежде всего
посещает святого Зейни-баба, и тогда эта лампадка гаснет сама собой. А теперь,
дочь моя, попроси у Зейни-баба, чтобы твое
заветное желание исполнилось.
У меня подгибались колени. Я едва держалась на ногах.
Прислонившись пылающим лбом к прохладному надгробию, я зашептала тихонько,
не столько губами, сколько своим
израненным сердцем:
- Мой дорогой Зейни-баба, я всего-навсего только маленькая невежественная
чалыкушу. Не знаю, как с тобой
разговаривать, как тебя умолять. Извини, меня не научили ничему, что могло бы
тебе понравиться. Слышала, что ты семь лет
провел в этом подземелье, не видя солнечного света. Может, и ты убежал от
неверности людей, от их жестокости. Мой
дорогой Зейни-баба, хочу попросить тебя о великой милости. В течение этих семи
лет были минуты, когда ты тосковал по
солнцу, по ветру. Пошли и мне этого ангела терпения, который помогал тебе в
твоем одиночестве. Я тоже хочу без стонов и
слез переносить свою пытку.
Я одна в своей комнате. Хатидже-ханым предоставила меня самой себе,
удалившись в каморку, похожую на подвал, в
нижнем этаже школы. Там она до полуночи молилась, перебирая четки.
Вот уже два часа я пишу эти строки при свете коптилки. Издали доносится
журчание родника. Иногда потрескивают
доски потолка. Я прислушиваюсь к ночным звукам. Холодеет сердце, дрожат губы.
Где-то еле слышно разговаривают
странные голоса. Лестничные ступеньки тихо скрипят В коридоре раздаются
таинственные шорохи, похожие на
человеческий шепот.
Не трусь, Чалыкушу, ложись спать. Чего бояться каких-то ночных
таинственных голосов. Они не причинят тебе
столько зла, сколько принесли слова "желтого цветка" тогда, в теткином доме.
Зейнилер, 20 ноября
Сегодня утром я подсчитала: прошел почти месяц, как я приехала в Зейнилер.
А мне кажется, я живу здесь уже много
лет. До этого дня мне не хотелось притрагиваться к дневнику. Вернее, я
боялась... Первые дни я пребывала в страшном
унынии и отчаянии, и кто знает, какую чепуху могла написать. Сейчас я уже
привыкаю к здешней жизни.
У сестры Алекси было любимое изречение: "Девочки мои, от безнадежных
болезней и неизбежных бедствий есть
только одно лекарство: терпение и покорность. Но несчастья обладают тайным
состраданием. Кто не жалуется и встречает
их с улыбкой, к тому они менее жестоки".
Обычно у Чалыкушу эти слова вызывали только смех, Но сейчас она считает их
правильными и уже не смеется.
После приезда в Зейнилер у меня бывали такие часы, когда я чуть не сходила
с ума. "Сопротивление бесполезно, -
твердила я, - все равно ты не выдержишь".
В такие минуты мне на помощь приходили мудрые слова сестры Алекси. Душа
моя обливалась слезами, а лицо
смеялось, и я начинала петь, насвистывать, чтобы обмануть себя притворным
весельем, и сердце мое, трепеща, оживало, как
увядший цветок, поставленный в воду.
Я искала утешение в окружающих меня мелочах: будь то свежесорванный
зеленый листок, случайно попавшийся мне
в руки, которым я водила по лицу, или тощий котенок, найденный в саду, которого
я прижимала к груди, согревая своим
дыханием. А когда было совсем невмоготу, говорила себе: "Не хандри, Феридэ,
крепись! Ты ведь знаешь, у тебя ничего не
осталось в жизни, кроме веселого лица и смелости".
И пусть мое веселье было наигранным, мимолетным, но разве луч света,
пробившийся в темное подземелье, или
жалкий цветок, распустившийся среди камней у разрушенной стены, не есть признаки
жизни, несущие человеку надежду и
утешение?
Сегодня пятница "В султанской Турции, как и во многих мусульманских
странах, пятница была нерабочим днем.".
Занятий в школе нет.
Дождь, ливший несколько дней подряд, наконец прекратился. За окном осень
устраивает свой последний,
прощальный, праздник. Кажется, что и горная цепь вдали, и болотце, поросшее
камышом, весело улыбаются солнцу. Даже
кипарисы и надгробные камни на кладбище потеряли свою строгость, перестали
наводить страх.
Я заглядываю в глубину своего сердца и чувствую, что уже начинаю
успокаиваться, привыкать к новой жизни и даже
понемногу любить этот темный, тоскливый край.
К занятиям в школе я приступила на следующее утро после своего приезда.
Этот день не забудется никогда.
Утром я лучше разглядела класс, ремонт которого стоил заведующему отделом
образования из Б... "больших жертв".
Прежде тут, очевидно, был хлев, потом настелили пол, расширили окна, вставили и
застеклили рамы. Обои на стенах были
чернее сажи. У двери косо висела карта, рядом три учебных плаката; на одном был
изображен скелет человека, на другом -
крестьянская ферма, на третьем - змея. Очевидно, это и был "новый школьный
инвентарь".
Около стены, со стороны сада, еще сохранилась кормушка для скотины -
память о хлеве. Ее не выбросили, а прибили
сверху деревянную крышку: получилось нечто вроде сундука. Сюда ученики
складывали свою провизию, учебники, а также
вязанки хвороста - его собирали в горах для отопления школы.
Хатидже-ханым мне объяснила, что в сундук иногда сажают шалунов, которых
не может образумить палка. Младший
сын старосты Вехби почти все время проводил в этом сундуке. Напроказив,
мальчуган сам забирался в сундук, ложился там
на спину, как покойник в гробу, и собственноручно опускал крышку.
Я удивленно спросила у Хатидже-ханым:
- А мухтар не сердится?
Хатидже-ханым покачала головой.
- Мухтар-бей бывает только доволен. Он сказал мне:
"Молодец, Хатидже-ханым, хорошо, что надоумила. У нас дома тоже есть
сундук. Теперь, если негодник набедокурит,
я буду сажать его туда".
- Хороший метод воспитания. Значит, в школе есть и мальчики?
- Да, несколько человек. Но взрослых ребят мы посылаем в мужскую школу в
деревню Гариблер.
- А где находится деревня Гариблер?
- Вон за теми скалами. Видишь, белеют вдали?
- И не жалко ребят? Как же они ходят туда зимой, в снег?
- Привыкли. Когда нет слякоти, они добираются туда меньше чем за час. Но в
дождь, грязь или буран им приходится
туго.
- Хорошо, а почему вы их не учите здесь?
- Разве можно, чтобы мужчины и женщины занимались вместе?
- Какие же это мужчины?
- А как же, дочь моя! Это уже большие парни, им по двенадцать-тринадцать
лет. - Хатидже-ханым на мгновение
запнулась, видно, хотела сказать что-то еще, но не решалась. Потом пересилила
себя: - Особенно это невозможно теперь...
- Почему?
- Ты слишком молоденькая учительница... Вот поэтому, дочь моя.
Стамбульцы говорят: "Честная женщина и от петуха бежит". Очевидно, наша
Хатидже-ханым была как раз из такой
породы.
Я промолчала и занялась делами.
Важной частью школьного инвентаря, добытого заведующим отделом образования
"ценой больших жертв", было
также и несколько старых безобразных парт. Но странно! Они были свалены в углу
класса, и никто, видимо, не считал
нужным ими пользоваться.
- Почему вы это сделали, Хатидже-ханым? - полюбопытствовала я.
- Это сделала не я, а прежняя учительница, дочь моя. Дети не привыкли
сидеть за партами. Наука не идет в голову
человеку, когда он восседает на возвышении, словно на минарете. Учительница
побоялась выбросить парты из школы, мог
ведь приехать инспектор или еще кто-нибудь из начальства. Новичков мы сажаем
все-таки сначала туда. А потом, когда они
начинают учиться, пересаживаем вниз, на циновки.
Я попросила Хатидже-ханым помочь мне. Мы вымыли пол, убрали циновки,
расставили парты, и хлев стал хоть
немного походить на класс.
По лицу Хатидже-ханым было видно, что она недовольна. Но возражать старая
женщина не осмеливалась и делала
все, что я говорила. Мне хотелось поскорее управиться с уборкой.
Я еще не успела вымыть руки, как начали сходиться ученицы. Девочки были
одеты бедно; убого. Почти все были без
чулок, на голове - плотно повязанные старые, драные тряпки бязи. Стуча
деревянными сандалиями, одетыми прямо на босу
ногу, они подходили к дверям класса, снимали свои деревяшки и ставили рядком у
порога.
Увидев меня, девочки пугались и, смущенные, останавливались в дверях. Я
попросила их подойти ближе, но они
закрывали лица руками и прятались за дверь. Мне пришлось за руки насильно
втаскивать их в класс.
Подходя ко мне, они закрывали глаза и целовали мою руку. Это было так
потешно, что я чуть не рассмеялась.
Очевидно, так было принято в деревне.- Каждый поцелуй сопровождался сметным
причмокиванием, и рука моя
становилась мокрой от их губ.
Стараясь подбодрить девочек, я говорила каждой несколько теплых, ласковых
слов, но все мои вопросы оставались
без ответа. Дети упрямо отмалчивались. Было от чего Прийти в отчаяние. Они долго
кривлялись и ломались, но под конец
мне все-таки удалось узнать их имена: -
- Зехра...
- Айше...
- Зехра...
- Айше...
- Зехра...
- Айше...
Господи! Сколько в этой деревне девочек по имени Зехра и Айше!
Смешного во всем этом мало, но невольно в голову мне приходили забавные
мысли. Например, приедет инспектор и
захочет познакомиться с моими ученицами. Я моментально ему доложу: "В классе
девять Айше и двенадцать Зехра". А
можно сделать так: всех Айше посадить по одну сторону класса, а Зехра - по
другую. Или вот еще... Когда мы будем играть
в мячик (а я решила устраивать на переменах для детей игры в саду), можно быстро
разделить класс на две группы, стоит
только крикнуть: "Все Айше - направо, все Зехра - налево!"
Я не могла удержаться, чтобы не позволить себе новое развлечение. Когда
приходили новые девочки, я спрашивала:
- Дочь моя, ты Зехра или Айше?
Очень часто мои вопросы попадали в цель. Смелее всех оказалась маленькая
черноглазая девчушка с пухлыми
щеками. Она взглянула на меня удивленно и спросила:
- Откуда ты знаешь, как меня звать?
Я рассадила своих учениц по партам и попросила их хорошенько запомнить,
кто где сидит. Надо было видеть
бедняжек, как беспомощно болтались их ноги, какие у них были странные позы!
Казалось, они сидели не за партами, а на
ветке дерева или скате крыши. Когда я отходила к кафедре, они, не спуская с меня
глаз, медленно подтягивали под себя свои
грязные ноги, напоминая мне черепашек, прячущих лапы в панцирь.
Что поделаешь? Постепенно привыкнут. Одно меня сильно поразило: девочки
были очень застенчивы. От них, как от
деревенских невест, невозможно было добиться ни одного слова. Но стоило моим
ученицам открыть учебники, как класс
огласился громкими воплями.
Оказалось, они привыкли читать хором, не жалея горла. В класс приходили
все новые и новые ученицы, шум
усиливался, и голова моя пошла кругом. Я спросила у Хатидже-ханым:
- Они все время так занимаются, надрывая глотки? Какой ужас! Разве можно
это выдержать?
Хатидже-ханым удивленно посмотрела на меня.
- Ну конечно. А как же иначе, дочь моя? Это школа. Можно ли обтесать
бревно, не взмахнув топором? Чем громче
они кричат, тем лучше усваивают урок.
Уже почти все парты были заняты. Я что было силы стукнула рукой по
кафедре, которая, пожалуй, была единственной
новой красивой вещью в школе, хотела приказать, чтобы дети занимались молча.
Однако никто не обратил на меня
внимания, никто не поднял головы. Наоборот, класс загудел еще громче, точно
улей, потревоженный камнем:
"...Эузюбил-ляхи-эбджед-хеввез-хутти-джим-юстюн, дже-джим-эсре-джи..."
Я поняла, что мне предстоит изрядно помучиться, пока удастся перевоспитать
ребят. Но я не сомневалась, что
добьюсь успеха.
- Хатидже-ханым, - обратилась я к старой женщине, - занимайся с ними
сегодня как обычно. Я не приступлю к
занятиям, пока не наведу порядок в классе.
Хатидже-ханым настороженно посмотрела на меня.
- Дочь моя, я учу детей тому, что вижу. Откуда нам знать то, что знаешь
ты? У меня ведь нет школьного
образования...
Только потом я сообразила, что хотела сказать бедная женщина. Она решила,
что ей устраивают экзамен. Старушка
так боялась потерять свои двести курушей!..
Хотя день был солнечный, некоторые девочки явились в школу, закутавшись с
головой в старые покрывала. Я
спросила у Хатидже-ханым, зачем они так сделали. Этот вопрос опять удивил
старуху.
- Господи, дочь моя, да ведь они уже взрослые, невесты. Нельзя же им
ходить по деревне с открытыми головами.
Боже! Как можно этих десяти-двенадцатилетних детей, похожих на поблекшие
осенние цветы, называть взрослыми да
еще невестами? Действительно, куда я попала? Что за край?
Но в то же время я обрадовалась. Если уж таких малюток здесь называют
невестами, то я всем покажусь старой девой,
засидевшейся дома, и никто надо мной не будет смеяться, считая ребенком.
Позже всех в школу пришли мальчики. Они наравне со взрослыми работают дома
по хозяйству, таскают из колодца
воду, доят коров, ходят в горы за дровами.
Хатидже-ханым попросила ребят обождать немного за дверью и робко
обратилась ко мне:
- Ты, кажется, забыла надеть платок, дочь моя?..
- Неужели это необходимо?
- Э... По правде говоря, конечно, необходимо. Впрочем, это не мое дело...
Но ведь грех вести урок с непокрытой
головой.
Мне стыдно было признаться, что я не знаю этого,
Покраснев, я солгала:
- Оставила платок дома, когда уезжала...
- Хорошо, дочь моя, я дам тебе кусочек чистого батиста, - предложила
Хатидже-ханым.
Она пошла в свою каморку, достала из сундука, который отчаянно скрипел,
когда его открывали, зеленый батистовый
платок и принесла его мне.
Приходилось терпеть. Я накинула платок на голову, завязав его под
подбородком, как это делали молоденькие
цыганки-гадалки на стамбульских улицах.
Стекло в окне, прикрытом наружным ставнем, вполне могло заменить тусклое
трюмо. Я незаметно подошла к нему и
начала любоваться собой. Получив назначение в Зейнилер, я заранее обдумала свой
учительский костюм. По моему мнению,
учительница при исполнении своих обязанностей не имеет права одеваться, как
остальные женщины. Мое изобретение было
очень просто: платье до колен из черного блестящего сатина, на талии тонкий
кожаный поясок, ниже два маленьких
кармашка - один для платка, другой для записной книжки. Оживить это черное
одеяние должен был широкий воротничок
из белого полотна. Я не люблю длинные волосы, но учительнице не подобает быть
коротко остриженной. Уже месяц, как я
не подстригалась, но мои волосы не достигали даже плеч.
Собираясь на первый урок, я оделась именно так и долго приглаживала щеткой
упрямые кудри, чтобы они не лезли
мне на лоб.
В зеленом батистовом платке Хатидже-ханым, прикрывавшем мои короткие
волосы, которые, избавившись от щетки,
тотчас восстали, в черном блестящем платье я выглядела так нелепо и курьезно,
что едва не расхохоталась.
Представлю вам своих учеников-мальчишек, из-за которых мне пришлось
повязать голову зеленым платком.
Прежде всего маленький Вехби, который, словно мышь, сидел все время в
нашем сундуке. Он действительно походил
на забавного мышонка: черные блестящие глазки, точно бусинки, хитрое личико,
острый подбородок. Вехби был первый
озорник в школе.
Черный арабчонок Джафер-ата, круглый, как волчок, он отчаянно сверкал
белками глаз, ослепительно белыми зубами,
ярко-красными губами, улыбался, широко растягивая губы. Тем, кто называл его
просто Джафер, он в школе не отвечал, а на
улице забрасывал камнями.
Десятилетний Ашур, тощий как скелет, изможденное грязное лицо его было
изрыто оспой.
И, наконец, самая замечательная личность в классе - Нафыз Нури. Ему минуло
едва десять лет, но лицо у него было
сморщенное, как у семидесятилетнего старца. Под подбородком красовалась большая
золотушная болячка, которая только
недавно затянулась, голая шея походила на ободранную ветку; больные, припухшие
веки были без ресниц, на яйцеобразной
голове красовалась белая чалма. Словом, это странное существо можно было
показывать за деньги.
В то утро Хатидже-ханым положила возле себя длинные прутья, только что
срезанные на кладбище, и принялась по
очереди вызывать учеников. В то время как один отвечал задание, весь класс попрежнему
галдел ужаснейшим образом.
Помню, когда шум на уроке начинал беспокоить сестру Алекси, она скрещивала
на груди свои желтые, похожие на
тонкие свечи пальцы, поднимала кверху ясные голубые глаза, копируя изображение
святой Девы Марии, и говорила: "Вы
заставляете меня испытывать муки ада". И, конечно, зачинщиком всякого беспорядка
в классе была обычно Чалыкушу. А
теперь ей самой приходится страдать от подобных шалостей.
Две недели я билась над тем, чтобы искоренить этот одуряющий шум,
заставить учеников работать молча,
выслушивать задание, которое давалось одновременно всему классу.
Ну что ж, мои труды не пропали зря. Правда, в первые Дни я не могла
справиться с ребятами, несмотря на все мои
старания. После розог Хатидже-ханым, которые свистели в классе, словно змеи, мой
голосок казался им таким слабым...
Порой, когда мне становилось невмоготу, я, обернувшись к двери, кричала:
- Иди сюда, Хатидже-ханым!
Старуха врывалась в класс, словно ведьма н
...Закладка в соц.сетях
