Жанр: Любовные романы
Королек - птичка певчая
...гощение. По разговорам, которые велись
во время "пиршества", можно было заключить, что все эти жертвы принесены не
столько ради Зехры, сколько для того,
чтобы пустить пыль в глаза "стамбульской учительнице".
Перед тем как вручить невесту чабану Мехмеду, была разыграна смешная
церемония - воздание почестей старшим.
Среди рук, которые застенчивый деревенский парень поцеловал зажмурившись, была и
моя. И оказывается, это не потому,
что я учительница, а потому, что они считали меня чуть ли не матерью.
Во время этой церемоний произошла комическая сцена, на которую почти никто
не обратил внимания, но которую я
никогда не забуду. Пять-шесть пожилых женщин, в их числе жена старосты и Назифе
Молла, сидели рядышком на длинном
тюфяке. Я еще не привыкла сидеть, поджав ноги, и примостилась у печки на краю
сундука с бельем.
Чабан Мехмед, не смевший поднять глаза от пола, сначала не заметил меня.
Тогда эбе-ханым показала парню на меня
рукой и сказала:
- Мехмед, сынок, поцелуй руку и учительнице...
Чабан смущенно подошел ко мне. Я с серьезным видом подала ему руку. Но
едва бедняга прикоснулся к моим
пальцам, как тут же отпустил их, глупо тараща глаза, словно не верил, что это
человеческая рука.
Стараясь удержаться от смеха, я сказала:
- Целуй, сын мой...
Бедняга опять схватил мою руку и, забыв про стеснение, поднял голову. Наши
глаза встретились. Как на беду, в этот
момент в печи вспыхнуло пламя и осветило мое лицо. Чабан увидел, что я смеюсь. В
жизни не встречала более потешной и
растерянной физиономии!
После церемонии целования рук жениха отвели в комнату, где сидела невеста.
В новом платье, с красивой прической
моего изобретения Зехра могла сойти почти за хорошенькую. Но так как по здешним
обычаям ее не покрыли дуваком
"Дувак - вуаль, покрывало невесты, которое жених снимает в брачную ночь.", а
просто сунули с головой во что-то похожее
на мешок из зеленого шелка, я не смогла видеть, какое впечатление она произвела
на чабана Мехмеда.
Зейнилер, 15 декабря
Проснувшись сегодня утром, я почувствовала какую-то перемену, чего-то
недоставало. Я принялась думать, искать и
наконец поняла: не слышно родника, который журчал в. саду под окном, напевая по
ночам грустную колыбельную песню.
Я вскочила с постели, хотела открыть деревянные ставни, но они не
поддавались. Я с силой тряхнула их. Из щелей
посыпалось что-то белое...
Ночью выпал снег. Деревня Зейнилер изменилась до неузнаваемости.
Хатидже-ханым говорила мне, что стоило здесь выпасть снегу, как он уже не
тает, лежит до самого апреля. Как
чудесно! Значит, весна в этом скучном темном краю, где даже листья кажутся
черными, наступает зимой. Я очень люблю
снег, он напоминает мне цветение миндаля весной. В детстве никакие праздничные
развлечения не могли заменить мне
удовольствия поваляться в чистой, белой и мягкой снежной постели у нас в саду. И
еще... Какая прекрасная возможность
отомстить тем, кого ты ненавидишь! В нашем пансионе училась девочка, с которой
мы враждовали. Она до смерти боялась
снега. Я неожиданно налетала на нее и совала снежный ком за джемпер, плотно
облегающий тонкую нежную шею. Ее губы,
посиневшие от мороза, дрожали, она менялась в лице, а я приходила в восторг.
Зейнилер, 17 декабря
Снег все в1алит и валит. Зейнилер утопает в сугробах. Дороги занесены.
Многие моиученики не могут добраться до
школы.
Сегодня самый горький, самый печальный день в моей жизни. Утром девочки
принесли страшное известие. Накануне
вечером Мунисэ чем-то прогневила свою абу. Мачеха кинулась на нее с поленом, и
девочка выпрыгнула через окно.
Родители думали, что она не сможет пробыть долго на улице ночью, в такую метель,
скоро вернется и попросит прощения.
Но шли часы, а девочки все не было. Сообщили соседям. Деревенские парни с
горящими лучинами в руках прошли по
улицам, но девочку не нашли.
Бедняжку Мунисэ жалели даже те ученицы, которые ее не любили. Сегодня к
вечеру обшарили все закоулки в деревне.
Мухтар-эфенди, зная мою привязанность к Мунисэ, несколько раз в течение дня
присылал маленького Вехби сообщить, что
поиски пока не дали результатов.
Сегодня Вехби выглядел огорченным и серьезным, как взрослый мужчина. Он
разводил руками, показывая мне
посиневшие от холода ладони, и говорил:
- Пропала бедная девочка. Наверно, ее съели волки.
К вечеру сомнение Вехби передалось и взрослым" "В такую непогоду ребенок
не мог уйти в другую деревню, -
говорили крестьяне. - Или она замерзла под снегом, или ее разорвали волки".
Когда на снежную бурю, в которой нельзя было различить человека, черным
туманом опустилась ночь, мной овладели
безнадежность и отчаяние. Я впервые согласилась с людьми, которые говорили, что
жизнь полна зла и несправедливости,
впервые роптала на нее. У меня щемило сердце, захватывало дыхание, горело лицо.
Я рано легла в постель. Потушила лампу
- от света болели глаза.
А буран за окном бушевал все сильнее. Ставни сотрясались от его мощных
ударов.
Кто знает, где сейчас лежит моя бедная девочка?.. Кто знает, в какой тьме
она погребена?.. Мне мерещились ее
льняные волосы; на холодном ветру они трепетали, словно лунные блики на листве.
Не помню, сколько часов прошло. В такие минуты человек теряет способность
ощущать время. Вдруг мне показалось,
что кто-то внизу царапается в дверь, выходящую на кладбище. Что это могло быть?
Ветер? Нет, это было непохоже на порыв
ветра. Я приподнялась на локтях, прислушалась. В ночной тьме мне почудился
глухой стон. Я вскочила с постели, накинула
на плечи платок и бросилась вниз к Хатидже-ханым. Но, оказывается, старая
женщина тоже слышала этот стон и вышла в
коридорчик со свечным огарком в руке.
Мы никак не могли решиться отодвинуть засов. К тому же и за дверью уже
было тихо.
Грубым мужским голосом Хатидже-ханым закричала:
- Кто там?!
Никто не отозвался.
Старая женщина крикнула еще раз. И тут сквозь завывание ветра мы опять
услышали слабый стон.
- Кто там? - снова загремела Хатидже-ханым. Но я уже узнала этот голос.
- Мунисэ! - закричала я и рванула железный засов. Дверь распахнулась, нас
обдало порывом холодного снежного
ветра. Свеча Хатидже-ханым погасла. В темноте прямо ко мне на руки упало
маленькое, холодное как лед тело.
Пока Хатидже-ханым пыталась зажечь огарок, я прижимала к себе Мунисэ и
плакала навзрыд.
Девочка лежала у меня на руках без сознания. Силы оставили ее. Лицо ее
посинело, волосы были растрепаны, платье в
снегу...
Я раздела Мунисэ, уложила в свою постель и принялась растирать куском
фланели, которую Хатидже-ханым
нагревала над мангалом.
Первые слова девочки, когда она открыла глаза, были:
- Кусочек хлеба...
К счастью, у нас оказалось немного молока. Мы согрели его и принялись из
ложки поить беглянку.
Шли минуты. Лицо Мунисэ розовело, в глазах появился свет. Она без конца
вздыхала и заливалась горючими слезами.
Ах, это выражение признательности в глазах бедной девочки! Нет в мире
прекраснее чувства, чем ощущение, что ты
сделал людям хоть каплю добра!
Моя темная комнатушка сотрясалась под ударами бури, словно потерпевший
крушение корабль. Но сейчас в красных
отблесках пламени от печки она показалась мне таким уютным и счастливым гнездом,
что стало стыдно за недавнее
недоверие к жизни.
Наконец девочка обрела дар речи. Спрятав ручонки у меня на груди, она
смотрела мне в глаза и медленно отвечала на
вопросы. Вчера вечером, когда мачеха перепугала ее, Муниеэ убежала из дома и
спряталась за околицей в сарае с соломой. В
соломе было тепло, как в постели. Но утром девочка сильна проголодалась. Она
знала, что, если выйдет наружу, ее поймают
и отведут домой, поэтому решила ждать наступления темноты. Myнисэ надеялась на
меня, целый день она утешала себя
словами: "Учительница обязательно накормит".
Вдруг я заметила, что блестящие глаза девочки затуманились печалью,
оживление и радость встречи пропали. Я не
стала спрашивать причину. Тот же страх объял и мое сердце: завтра утром Мунисэ
должна будет вернуться домой.
Нельзя сказать, что у меня в душе не теплилась слабая надежда. Иногда в
нас живет мечта - слишком прекрасная,
чтобы казаться осуществимой...
Я сказала Хатидже-ханым тихо, чтобы не взволновать Мунисэ:
- Раз девочку не любят, может, родители разрешат мне удочерить ее? Ведь у
меня тоже нет никого на свете. Клянусь,
я буду любить ее как свою собственную дочь. Может, отдадут?
Потупясь, я протягивала дрожащие руки к старой женщине, словно
осуществление моего желания зависело от того,
что она сейчас мне скажет.
Хатидже-ханым задумалась, устремив взгляд на печь, потом медленно закивала
головой:
- Что ж, было бы неплохо. Завтра посоветуемся с мухтаром. Если он
согласится, мы уговорим и отца. Вот и выйдет
по-твоему.
Не помню, чтобы мне еще когда-нибудь в жизни приходилось слышать такие
прекрасные обнадеживающие слова. Я
молча прижала Мунисэ к своей груди. Девочка целовала мне руки и шептала плача:
- Моя мамочка, моя мамочка!
Когда я пишу эти строки, Мунисэ спит в моей постели. На ее белокурой
головке дрожат отблески веселого пламени,
что пляшет в печи. Иногда девочка тяжело вздыхает и кашляет.
Господи, как я буду счастлива, если мне ее отдадут! Тогда в моей душе не
будет страха ни перед ночью, ни перед
бурей, ни перед нищетой. Я воспитаю ее, сделаю счастливой. Некогда я вот так же
мечтала, тогда я думала о других
малышах... Но однажды под вечер они сразу, все вместе, умерли в моем сердце.
Я опять помирилась с жизнью, я снова люблю весь мир. Кямран, это ты в тот
вечер убил бедных малюток,
похороненных в моем сердце. Но сегодня я уже не испытываю к тебе ненависти, как
прежде.
Зейнилер, 18 декабря
Этой ночью я, наверно, опять не сомкну глаз. Счастливым, как и больным,
ночи кажутся долгими...
Наутро вместе с Хатидже-ханым мы пошли к мухтару. Старик решил, что я
пришла к нему за новостями о Мунисэ, и
сразу начал утешать меня:
- Пока не нашли, но я надеюсь... Поищем еще кое-где... Я рассказала
старосте о ночном происшествии. Сердце мое
билось, в глазах темнело. Под конец, сжав на груди руки, словно умоляя о чем-то
несбыточном, я пробормотала:
- Отдайте мне эту маленькую девочку... Я прижму ее к своему сердцу. Это
будет мой ребенок! Вы же видите,
несчастная погибнет в доме мачехи...
Мухтар-эфенди закрыл глаза и задумался, теребя бородку.
Наконец он сказал:
- Хорошо, дочь моя. Ты действительна совершишь благое дело.
- Значит, вы отдаете мне Мунисэ?!
- Ее отцу трудно прокормить четверых детей, он будет вынужден отдать. В
конце концов мы можем заплатить им
пятьдесят курушей...
Удивляюсь, как в ту минуту я не сошла с ума от радости. Могла ли я
надеяться, что моя мечта сбудется так легко!.. Я
всю ночь придумывала ответы на возможные возражения, приготовила речь, которая
должна была смягчить их сердца. Если
бы и это не помогло, я готова была пожертвовать несколькими драгоценностями,
доставшимися мне от матери. Можно ли
было употребить их на большее дело?.. Ведь я спасла бы маленькую несчастную
пленницу.
Но, оказалось, в этом нет никакой необходимости. Мне отдавали Мунисэ,
дарили, как живую игрушку.
У каждого человека свои странности. Когда у меня большая радость, когда я
очень счастлива, я не могу выражать свои
чувства словами. Мне хочется непременно броситься на шею того, кто возле меня,
целовать, сжимать в своих объятиях.
Мухтару-эфенди тоже грозила подобная опасность, но он отделался только
тем, что я поцеловала его сморщенную
руку.
Часа через два староста привел ко мне в школу отца Мунисэ. Я представляла
его неприятным человеком с жестоким,
страшным лицом, а увидела жалкого, болезненного старичка.
Он рассказал мне, что он тоже уроженец Стамбула, но вот уже около сорока
лет не был на родине. Неуверенно, словно
вспоминая далекий запутанный сон, говорил о Сарыйере, Аксарае.
Он соглашался отдать мне Мунисэ, но видно было, ему нелегко расставаться с
дочерью. Я обещала ничего не жалеть
для счастья девочки, сказала, что они всегда будут видеться.
Я уверена, что бедная, мрачная школа Зейнилер со времени своего основания
не была свидетелем такого радостного
праздника. Мы с Мунисэ сходили с ума от счастья, нам было тесно в этом доме.
Откуда-то сверху тоже доносились веселая
возня и щебетание. Казалось, наш смех будил воробьев, дремавших на карнизах
крыши.
Мунисэ превратилась в маленькую барышню. Я чуть укоротила свое красное
фланелевое платье, которое уже не
носила, и получился нарядный детский туалет. В этом наряде (не знаю, как и
передать!) Мунисэ стала похожа на
шоколадную конфету - из тех, которые начинают таять сражу же, едва попадают в
рот.
Снег за окном продолжал падать, хотя и не так сильно, как день назад. Под
вечер я вышла с Мунисэ в сад. Мы бегали
друг за другом, играли в снежки среди могильных камней, резвились до тех пор,
пока Хатидже-ханым ни вышла зажигать
светильники для Зейни-баба.
Наша радость вызвала ласковую улыбку даже на суровом лице этой старой
женщины.
- Идите, идите домой. Хватит. Замерзнете, заболеете еще...
Замерзнуть? Замерзнуть, когда в сердце у тебя горят миллионы солнц?!
В этот вечер небо показалось мне деревом, раскинувшим во все стороны свои
ветви, огромным жасминовым деревом,
которое, тихонько покачиваясь, осыпает нас белыми цветами.
Зейнилер, 30 декабря
Мы с Мунисэ так привязались друг к другу! Эта маленькая девочка забирает у
меня все свободное от уроков время.
Мне хочется научить ее всему, что я знаю сама. Несколько часов в день мы
занимаемся французским языком. Иногда я
обучаю ее даже танцам, закрыв наглухо двери и окна. Если об этом узнают в
деревне, нас закидают камнями!..
Иногда мне хочется смеяться над собой.
- Чалыкушу! - говорю я, - стремясь всему обучить Мунисэ, не дай Аллах, ты
превратишь ее в Мирата, сына
Хаджи-калфы.
Бедная маленькая крестьянка вдруг стала походить на девочку из благородной
семьи. Каждое ее слово, каждый жест
полны изящества. Сначала я удивлялась этому, но сейчас начинаю понимать, в чем
дело: очевидно, мать Мунисэ не была
таким уж ничтожеством, как о ней говорят.
Девочка бесконечно благодарна мне. Иногда она вдруг подходит ко мне, берет
мои руки, прижимает к своему лицу, к
губам. Тогда я ловлю крошечные ручонки Мунисэ и сама начинаю по одному целовать
ее пальчики.
Бедная девочка думает, что, взяв ее к себе, я пошла на жертву. Как ей
понять, что, по существу, это она сделала мне
добро!
Между нами иногда происходят очень странные разговоры. На второй день
нашей совместной жизни я сказала:
- Мунисэ, если хочешь, называй меня мамой. Так будет лучше.
Девочка ласково улыбнулась и глянула мне в глаза.
- Разве так можно, абаджиим "Искаженное "абладжиим"; дословно: милая
абла."?
- А почему бы нет?
- Ты ведь еще сама маленькая, абаджиим. Как же можно называть тебя мамой?
Мое самолюбие было уязвлено.
- Ах ты, разбойница! - погрозила я девочке пальцем. - Какая же я
маленькая? Я взрослая женщина, мне уже
двадцать лет.
Мунисэ смотрела на меня и улыбалась, зажав копчик языка зубами.
- Ну, разве не так? Разве я не взрослая женщина?
Девочка поджала губы и серьезно, совсем не по-детски, ответила:
- Не настолько уж ты старше меня, абаджиим. Чуть больше, чем на десять
лет...
Я не выдержала и рассмеялась. Мунисэ набралась смелости и, немного
смущаясь, сказала:
- Ты станешь невестой, абаджиим. Я вплету в твои волосы с двух сторон
золотые нитки. И такой же красивый, как и
ты...
Я зажала девочке рот ладонью и пригрозила:
- Если ты еще скажешь что-нибудь подобное, я отрежу тебе язык!..
Моя малышка любит наряжаться, она даже кокетлива. Я всегда недолюбливала
жеманных девочек, но теперь я с
Удовольствием слежу, как Мунисэ прихорашивается перед зеркалом, улыбаясь самой
себе. А вчера я поймала ее с
обгоревшей спичкой в руках: кокетка хотела тайком подчернить себе брови.
Смешно... Не знаю, от кого она этому
научилась? Пока не страшно, но что будет потом, через несколько лет, когда она
станет молодой девушкой, полюбит когонибудь,
будет выходить замуж? Стоит мне подумать об этом; и я начинаю
волноваться, как все матери волнуются за своих
детей, и в то же время радоваться чему-то.
Вчера же Мунисэ, краснея и стесняясь, обратилась ко мне с просьбой сделать
ей прическу, как у меня.
Мне доставляет огромное удовольствие играть с моей девочкой, точно с
куклой. Я посадила ее к себе на колени,
расплела косы и уложила ее волосы, как она хотела.
Мунисэ сняла с полки маленькое зеркало и заглянула в нею.
- Абаджиим, милая, иди сюда. Встанем рядом и посмотрим...
Прижавшись, как сестры перед аппаратом фотографа, мы смотрелись в зеркало,
смеялись, показывали друг другу
языки... Ах, эти темно-синие глаза на матово-белом миловидном личике! Мне
казалось, Мунисэ красива, как ангел.
Но девочка почему-то осталась недовольна сравнением. Она потрогала рукой
мой нос, губы и вздохнула:
- Эх, напрасно, абаджиим... Я ведь не похожа на тебя...
- Тем лучше, дитя мое.
- Что же хорошего, абаджиим? Я не такая красивая, как ты...
Она еще крепче прижалась ко мне и погладила по щеке своей маленькой
ручонкой.
- Абаджиим, у тебя не кожа, а бархат! В ней можно увидеть свое отражение,
как в зеркале.
Меня рассмешила болтовня этой странной девочки, и я растрепала ей волосы,
которые минуту назад так тщательно
укладывала.
Впрочем, зачем скрывать? Ведь, кроме меня, никто не прочтет эти строки. Я
нахожу себя гораздо красивее, чем думаю
об этом иногда. Пожалуй, я даже согласна с теми, кто говорит: "Феридэ, ты не
знаешь себя. В тебе есть такое, что отличает
от всех остальных..."
О чем я рассказывала? Да, о моей девочке! Пока я буду стараться сделать ее
умницей, она превратит меня в такую же
кокетку, как сама.
Зейнилер, 29 января
Вот уже месяц, как я не бралась за дневник. У меня есть более важные дела,
чем марать бумагу. Да и что расскажешь о
счастливых днях?
Все это время я наслаждалась глубоким душевным покоем. Жаль только, что
такое состояние продолжалось недолго.
Проезжавшая два дня назад почтовая повозка оставила для меня четыре письма. Едва
я взглянула на конверты, меня сразу же
бросило в жар. Еще не зная точно, от кого они и что в них, я подумала: "Ах,
лучше б они пропали в дороге, не добрались до
меня!"
Я не ошиблась. Почерк на конверте был мне знаком: письма были от него.
Пока они нашли меня в Зейнилер, им
пришлось много раз переходить из рук в руки. Конверты были испещрены голубыми и
красными подписями, заляпаны
печатями. Не решаясь взять письма в руки, я прочла адрес: "Учительнице
центрального рушдие города Б... Феридэ-ханым -
эфенди".
Скомкав конверты, я швырнула их на книжную полку, висевшую у печки. Потом
подошла к окну, прижалась лбом к
стеклу и долго задумчиво смотрела вдаль.
- Абаджиим, ты нездорова? - забеспокоилась Мунисэ. - Ты так побледнела!
- Я попыталась взять себя в руки и улыбнулась.
- Нет, все в порядке, дитя мое. Немного болит толова. Пойдем погуляем с
тобой в саду, и все пройдет.
Ночью я долго лежала без сна, устремив глаза в темноту, страдала,
мучилась. Нерешительность раздирала мое сердце.
Кто знает, что бессовестный злодей посмел написать мне? Не раз я порывалась
зажечь лампу и вскрыть письма, но
пересиливала себя. Прочесть их - какой позор, какое унижение!
Прошло два дня. Письма по-прежнему лежали на полке и, казалось, отравляли
воздух ядом, заставляли меня мучиться.
Мое состояние передалось и Мунисэ. Бедная девочка понимала, почему я страдаю"- и
смотрела на полку, где лежали
конверты, принесшие в дом горе, с ненавистью и отвращением.
Сегодня вечером я опять стояла в задумчивости у окна. Мунисэ робко подошла
ко мне и нерешительно сказала:
- Абаджиим, я что-то сделала... Но не знаю, может, ты рассердишься?
Я резко обернулась и невольно глянула на полку: писем на месте не было.
Сердце мое тоскливо сжалось.
- Где письма? - спросила я. Девочка потупила голову.
- Я сожгла их, абаджиим. Думала, будет лучше... Ты так страдала!..
- Что ты наделала, Мунисэ! - воскликнула я. Девочка испугалась и
задрожала, думая, что сейчас я схвачу ее за
плечи, начну трясти. Но я закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.
- Абаджиим, не плачь! Я не сожгла письма. Я сказала так нарочно. Вот если
бы ты не огорчилась, тогда сожгла бы.
Вот они...
Мунисэ гладила меня по голове и в то же время старалась всунуть письма в
руку.
- Возьми их, абаджиим. Они, наверно, от человека, которого ты очень
любишь!
Я вздрогнула.
- Что ты говоришь, негодница?
- Не сердись, абаджиим... Если не от любимого человека, разве ты бы
плакала так?
Как она все поняла! Ее слова пристыдили меня, стало досадно за эти слезы.
Надо было как-то кончать всю эту
историю.
- Ах, крошка моя, лучше бы ты ничего не говорила! Но что поделаешь...
Смотри, я докажу тебе, что письма совсем
не от любимого человека. Иди сюда, мы вместе сожжем их.
В комнате было темно. Только в печке порой вспыхивал догорающий хворост. Я
швырнула в огонь первое письмо.
Конверт занялся пламенем, съежился, покоробился и мигом превратился в пепел.
Тогда я швырнула второе письмо, третье...
Мунисэ стояла рядом, прижимаясь ко мне, охваченная каким-то непонятным
волнением. Пока письма горели, мы
молчали, словно у изголовья умирающего.
Очередь за четвертым... Сердце мое наполнилось невыразимой горечью и
раскаянием. Три письма уже сгорели...
Могла ли я оставить это? Ах как мне было тяжко! Сердце разрывалось на части, но
я швырнула в огонь и последний конверт.
Он не вспыхнул сразу, как первые три, а задымился с одного конца, потом
медленно загорелся. Конверт скорчился,
потом раскрылся, и я увидела, как огонек перебежал на бумагу, исписанную
знакомым мелким почерком. Я не могла больше
выносить этой пытки, но Мунисэ, словно угадывая мое состояние, вдруг быстро
нагнулась, сунула руку в печь и выхватила
из пламени обгоревшее письмо.
Я решилась прочесть его только лишь после того, как уложила Мунисэ спать.
Сохранилась небольшая часть письма:
"...Сегодня утром мама посмотрела мне в лицо и заплакала. Я спросил: "Что
случилось, мама? Почему ты плачешь?" Сначала
она не хотела ничего говорить, отнекивалась: "Так... Сон приснился..,." Я
настаивал, молил, ей пришлось открыться.
Тихонько плача, она рассказала.
"Сегодня мне приснилась Феридэ. Я бродила по каким-то темным развалинам и
спрашивала встречных: "Здесь ли
Феридэ? Скажите ради Аллаха..." Вдруг женщина с закутанным лицом схватила меня
за руку и втолкнула в какую-то
мрачную комнату, похожую на келью дервиша: "Феридэ покоится здесь. Умерла от
дифтерита..." Вижу, мое дитя лежит с
закрытыми глазами. А лицо даже не изменилось... Плача, я проснулась, сердце
болело... Говорят, покойник во сне - это к
встрече... Не так ли, Кямран? Я скоро увижу свою Феридэ. Ведь верно, сынок?.."
Это подлинные слова мамы. О себе уже не говорю. Но разве справедливо -
заставлять плакать старую женщину,
которая была тебе матерью? Теперь этот печальный сон стал и моим постоянным
сновидением. Стоит мне только Лечь,
сомкнуть веки, и я начинаю видеть тебя в каком-то далеком краю, в темой комнате
с закрытыми глазами. Твои черные
волосы, твое нежное лицо..."
На этом месте письмо обрывалось. Так я и не узнала ни о чем, кроме
переживаний и тоски своей тетки.
Кямран, ты видишь, нас разлучает буквально все. Мы с тобой даже не враги,
а просто люди, которые никогда-никогда
не увидят друг друга.
3ейнилер, 1 февраля
Вчера ночью со стороны болота послышались выстрелы. Я испугалась, а Мунисэ
как ни в чем не бывало объяснила:
- Так часто случается, абаджиим. Это жандармы ловят разбойников.
Выстрелы с небольшими паузами раздавались минут десять.
Наутро мы узнали подробности. Слова Мунисэ подтвердились. Ночью произошло
сражение между шайкой бродяг,
ограбивших почту, и жандармами. Один из жандармов был убит, другого в тяжелом
состоянии доставили в Зейнилер. Сейчас
он находился в доме для приезжих.
Около полудня в школу, задыхаясь, влетел маленький Вехби и схватил меня за
руку:
- Девушка! Учительница! Быстрей надевай свой чаршаф! Идем! Тебя зовут в
дом для приезжих.
- Кто зовет?
- Доктор. Отец велел передать.
Я накинула чаршаф и пошла за Вехби.
Дом для приезжих представлял собой ветхую хибару в две маленькие
комнатушки и покосившуюся веранду с
лестницей. Сюда порой заглядывали проезжие, которых настигала в пути ночь,
метель или болезнь. Здесь их даже иногда
кормили.
У ворот красивая лошадь била землю копытом. Из ноздрей у нее шея пар. Я
погладила ее морду и вошла во двор,
освещенный фонарем. Было довольно темно, хотя сумерки еще не спустились. На
ступеньках лестницы сидел толстый
военный доктор в огромных сапогах и плотной шинели. Он что-то писал и
одновременно разговаривал с людьми, которые
находились тут же во дворе. Я глядела на доктора сбоку. У него были пышные седые
усы, лохматые брови, живое, приятное
лицо. Но, Господи, переговариваясь с жандармами, он употреблял такие грубые,
неприличные выражения, что я на
мгновение даже подумала, не уйти ли мне.
Вот доктор снова раскатисто захохотал, собираясь опять сказать что-то
неприличное, грубое, и поднял голову. Тут он
увидел меня и осекся. Потом обернулся к человеку в сером кителе с огромной
черной бородой и крикнул:
- Эй, капитан, ты не обижайся, но я считаю, тебе правильно дали кличку
"дядя медведь". У нас тут женщина, а из-за
тебя я говорю черт знает что... - Он повернулся ко, мне: - - Извините, сестрица,
я не заметил, как вы пришли. Постойте,
сейчас спущусь. Лестница еле дышит. Двоих нас ей не выдержать!.. Ну а теперь
проходите, я спускаюсь.
Перепрыгивая через ступеньки, я взбежала наверх. Мне было слышно, как
старый доктор продолжал издеваться над
человеком, которого назвал капитаном.
- Мой капитан, эта учительница приехала из Стамбула. Ты удивляешься, как я
догадался, не так ли? Ах, мой капитан,
ты ведь на все, что творится в нашей Вселенной, смотришь недоуменно, словно
глупый баран. Да, я понял по тому, как она
взбежала по лестнице. Ты видел? Она летела, как куропатка. А теперь хочешь, я
отгадаю ее возраст? Этой женщине, к
...Закладка в соц.сетях
