Жанр: Любовные романы
Королек - птичка певчая
...зена, мне было все видно.
Очевидно, я неплохо вошла в роль: тело мое вздрагивало, голос прерывался,
на глаза набегали слезы.
- Ну а дальше, Феридэ, дальше...
- Потом вдруг кузен схватил меня за руки...
- Ах, как чудесно! Дальше...
- Дальше? Откуда я знаю...
- Боже, ты остановилась на самом интересном месте!
- Потом вдруг на дереве закричала какая-то птица, гадкая, отвратительная
птица... Мы испугались и убежали.
Я не смогла сдержать слез, припала к груди Мишель и разрыдалась.
Неизвестно, сколько бы я так плакала, но, к счастью, наше исчезновение
было замечено. Послышались крики девочек,
нас разыскивали.
Мишель откликнулась:
- Идем!.. Мы не можем быстро!.. У Чалыкушу болит нога!..
- Ты правильно сказала, Мишель... И я плачу именно поэтому. Теперь мы
можем пойти быстрее.
В ту ночь я ревела и в постели, когда все уже спали. Только теперь слезы
уже не нужны были для роли, просто я
сердилась на себя. Допустим, мне надо было солгать, чтобы доказать подружкам,
что я не gourde. Но неужели на свете нет
других имен? Почему я заговорила о своем кузене, о Кямране, которого я
ненавидела больше всего в жизни?
Я поклялась, что завтра утром, как только проснусь, возьму Мишель за руку,
отведу ее в сторонку и скажу, что мой
любовный рассказ - выдумка.
Но, увы, проснувшись на другое утро, я почувствовала, что от моего стыда и
гнева не осталось и следа.
Так я и не осмелилась сказать правду Мишель, которая теперь смотрела на
меня совсем другими глазами и относилась
как к больному ребенку.
Постепенно эта легенда стала известна всем. Правда, Мишель, видимо, строго
наказывала хранить тайну, так как в
глаза мне никто ничего не говорил. Но по взглядам девочек, по их смеху я
понимала, что они хотят сказать. Это наполняло
меня удивительной гордостью. Мне пришлось даже отказаться от болтовни и проказ.
Теперь в глазах подружек я стала
молодой девушкой, влюбленной в кузена. В этой роли мне никак не подходило
прыгать, точно кукла на веревочке,
проказничать и беситься...
Но, как говорится, от самой себя не убежишь. Когда по вечерам на последней
перемене я брала Мишель под руку и
продолжала шепотом выдумывать все новые и новые небылицы, я иногда снова
становилась похожей на бесенка.
Однажды мы опять возвращались с прогулки.
Мишель в тот день почему-то не ходила с нами. Она встретила меня у ворот,
схватила за руку и стремительно
потащила в глубь сада.
- У меня для тебя новость, - сказала она. - Она тебя обрадует и огорчит.
Лицо мое выразило недоумение.
- Сегодня в пансион приходил твой блондин-кузен.
Я была поражена.
- Разумеется, он хотел повидаться с тобой. Ах, если б и ты осталась!..
Я не могла поверить. Разве Кямран пришел бы в пансион, не будь на то
какой-нибудь важной причины? Наверное,
Мишель ошиблась.
Однако я не высказала Мишель этих сомнений и, сделав вид, будто верю,
сказала:
- Что же, вполне естественно. Молодой человек пришел повидать девушку, за
которой ухаживает.
- Как, наверное, досадно, что тебя не было, да?
- Разумеется.
Мишель погладила меня по щеке.
- Но ведь он опять придет, раз любит...
- Несомненно.
В тот же вечер сестра Матильда вызвала меня и передала две разрисованные
коробки конфет, перевязанные
серебряной тесьмой.
- Это принес твой кузен, - сказала она.
Я не любила сестру Матильду, но в эту минуту с трудом удержала себя, чтобы
не броситься ей на шею и не
расцеловать в обе щеки.
Значит, Мишель не ошиблась: Кямран действительно приходил в пансион. Если
среди воспитанниц еще и оставались
такие, которые сомневались в достоверности моей сказки, то теперь, увидев эти
две коробки, они должны были подумать
иначе. Как чудесно!..
В одной коробке были разноцветные конфеты с ликером, в другой - шоколад в
позолоченных бумажках. Случись это
полгода назад, я утаила бы сладости даже от самых близких подружек. Но в этот
вечер, когда мы готовили в классе уроки,
мои коробки ходили по рукам. Каждая девочка брала одну, две или три конфетки,
кому сколько совесть позволяла.
Некоторые девочки издали делали мне многозначительные знаки. Я же,
изображая смущение, отворачивалась в
сторону, улыбалась. Как чудесно!..
Возвращая мне назад коробки, в которых, к сожалению, уже виднелось
позолоченное дно, Мишель зашептала:
- Феридэ, представь, будто эти конфеты преподнесли тебе по случаю
обручения.
Моя сказка обошлась мне слишком дорого. Но что поделать?
Прошло три дня.
Шел урок географии. Я трудилась над цветной картой для экзаменов. Рисовать
красками мне всегда было трудно; от
неловкости я без конца путала краски, пачкала себе руки и губы.
И вот, когда я была занята этой мазней, вошла дочь привратника и сказала,
что в прихожей сидит мой кузен, который
хочет меня видеть. Помню, я растерянно огляделась по сторонам, обернулась к
воспитательнице, не зная, как поступить.
- Ну, что ты ждешь, Феридэ? - сказала она. - Оставь карту на месте. Иди
повидайся с гостем.
Оставить карту - нетрудно. Но с каким лицом я выйду к Кямрану?
Девочка, рядом с которой я сидела, смеясь, протянула мне маленькое
зеркальце. На лицо, особенно на рот, страшно
было смотреть. На уроках, где приходилось писать, я вечно совала ручку в рот,
теперь же, во время рисования, мусолила
кисть, поэтому губы мои пестрели желтыми, красными и даже фиолетовыми пятнами.
Что предпринять? Оттереть платком, а
тем более смыть водой с мылом - сейчас невозможно, только еще больше размажешь
краски.
Дело было, конечно, не в Кямране. Ему я могла показаться в любом виде. Но
перед подругами, которые, узнав, кто
пришел, уже ехидно посмеивались, я должна была изображать влюбленную девицу или
даже невесту. Ах, будь она неладна,
вся эта комедия!
Проходя по коридору, я взглянула в зеркало. Боже мой, что делать? Будь я
одна в эту минуту, здесь, перед дверью в
прихожую, я никогда бы не осмелилась туда войти. Но, увы, вокруг были
посторонние, которые могли иначе истолковать
мои действия.
Итак, делать нечего. Я с силой толкнула дверь и бурей влетела в прихожую.
Кямран стоял у окна. Подойти к нему
сразу?.. Но тогда надо что-то сделать - например, обменяться рукопожатиями. А
ведь так можно испачкать чистенькие и
нежные ручки кузена.
Я опять увидела на столе два пакета, перевязанные серебряной тесьмой.
Нетрудно было догадаться, что они
предназначались мне. У меня не оставалось иного выхода, как превратить все в
очередной фарс и раскрашенные руки и губы
объяснить обычным моим детским сумасбродством. Приподняв подол черного
передника, я сделала перед коробками самый
изысканный, глубокий реверанс. Потом, предусмотрительно вытерев пальцы о подол,
я послала коробкам несколько
воздушных поцелуев и утерла при этом лишний раз свои размалеванные губы.
Кямран, улыбаясь, подошел ко мне. Я принялась его благодарить:
- Какая трогательная забота, Кямран-бей-эфенди... Хотя шоколад и конфеты с
ликером являются в какой-то степени
платой за мое молчание, однако меня уже мучают угрызения совести... В чем
дело?.. Всего несколько дней назад вы
приносили мне сладости. Очевидно, и в этих коробках я найду то же самое.
Поистине невозможно описать их прелесть. По
мере того как они тают во рту человека, тает и его сердце...
- На этот раз, - сказал Кямран, - вы увидите нечто более ценное, Феридэ.
С наигранным волнением и нетерпением я развязала пакет, который мне
протянул Кямран. Там оказались две книги в
позолоченных переплетах наподобие детских сказок с картинками, какие дарят
маленьким детям на Рождество. Очевидно,
кузен по какой-то непонятной для меня причине решил подшутить надо мной. Если он
только ради этого решил сюда
прийти, право, это уже нехорошо.
Я не выдержала и дала ему нагоняй. Я говорила суровым тоном, который никак
не вязался с моими размалеванными
губами:
- За каждый из ваших подарков следует благодарить. Но позвольте сделать
небольшое замечание. Несколько лет
назад вы были ребенком. Правда, всем своим важным и серьезным видом вы походили
на взрослого, однако все- таки
оставались ребенком. Не так ли? Слава Аллаху, вы мужаете с каждым годом,
превращаясь в молодого человека, похожего на
героя из романов с картинками. Но почему вы думаете, что я все это время должна
топтаться на месте?
Кямран сделал большие глаза.
- Простите, Феридэ, я вас не понял.
- Тут нет ничего непонятного. Выходит, вы растете, а я по-прежнему остаюсь
младенцем, читающим сказки из
"Золотой библиотеки", ребенком, которого никак не признают достойным обращения
как с пятнадцатилетней девушкой?
Кямран все так же недоуменно смотрел на меня.
- Я опять ничего не понял, Феридэ!
Я сделала жест, выражающий удивление такой непонятливостью, скривила губы,
но, откровенно говоря, сама уже не
понимала, что я хотела сказать. Я раскаивалась в своих словах и искала, как бы
избежать дальнейшего объяснения.
Нервным движением я разорвала тесьму на второй коробке. В ней были конфеты
с ликером.
Кямран поклонился почти официально.
- Я счастлив услышать лично от вас, Феридэ, что с вами уже следует
обращаться как со взрослой девушкой. Не вижу
необходимости извиняться за книги, конфеты вам доказывают, что книги всегонавсего
шутка. Уж если б я действительно
хотел подарить вам книгу, то постарался бы принести один из тех романов, о
которых вы только что упомянули.
Безусловно, Кямран шутил. Но если это даже и так, мне все равно было очень
приятно, что он говорит со мной таким
тоном, в таких выражениях.
Чтобы избавить себя от необходимости отвечать, я сложила руки, как на
молитве, и изобразила крайнее восхищение.
Когда Кямран кончил говорить, я глянула ему в лицо, тряхнула головой, чтобы
убрать упавшие на глаза волосы, и сказала:
- Я не слушала, о чем вы говорили. Конфеты настолько восхитительны, что...
увидев их, я сейчас же все вам
простила. Вот и все!.. Я очень благодарна вам, Кямран.
Кажется, мое признание в том, что я не слушала его, огорчило Кямрана,
однако он решил почему-то не показывать
этого и, вздохнув, с притворной мрачностью сказал:
- Ну что ж! Раз детские подарки уже не годятся, будем дарить вам серьезные
вещи, как взрослым людям.
Я сделала вид, будто всецело поглощена сладостями, восторженно смотрела на
коробку, словно то была шкатулка с
драгоценностями, доставала оттуда конфеты, раскладывала их и болтала без умолку.
- Уничтожать конфеты - это тоже искусство, Кямран, - говорила я. - И честь
открытия этого искусства
принадлежит вашей покорной слуге. Смотри... Ты, например, не видишь никакой
разницы в том, если съешь вот эту
желтенькую после красной. Не так ли? Но тогда все будет испорчено! Красненькая
чересчур сладкая, да и мятная к тому же.
Если ты съешь ее раньше, то не почувствуешь тонкого вкуса и божественного
аромата желтой. Ах, мои дорогие конфетки!..
Взяв одну, я поднесла ее к губам и принялась ласково разговаривать с ней,
словно это был крошечный птенчик. Мой
кузен протянул руку:
- Дай мне ее, Феридэ.
Я недоуменно посмотрела на Кямрана.
- Что это значит?
- Я съем...
- Кажется, я напрасно открыла коробку при тебе. Что же это будет, если ты
начнешь сам есть то, что принес мне?
- Дай мне только одну, вот эту.
Действительно, что это могло означать? Человек не брезгует конфетой,
которая была почти у меня во рту!
Кажется, я растерялась... Неожиданно мой кузен протянул руку, пытаясь
выхватить конфету. Но я оказалась
проворнее, спрятала руку и показала язык.
- Прежде я что-то не замечала у вас такого проворства, - пошутила я. - Где
вы этому научились? Смотрите, сейчас
я вам продемонстрирую, как надо лакомиться такими чудесными конфетами, тогда и
отнимайте!
Запрокинув голову, я высунула язык и положила на него конфету. Конфета во
рту таяла, а я покачивала головой и
жестами (язык-то у меня был занят) рассказывала Кямрану о ее божественной
сладости.
Мой кузен так странно, так растерянно смотрел мне в рот, что я не
выдержала и рассмеялась, но тут же взяв себя в
руки, серьезно сказала, протягивая коробку Кямрану:
- Ну, можно считать, что вы научились. Разрешаю вам взять одну.
Кямран, и шутя и гневаясь, оттолкнул коробку.
- Не хочу. Пусть все будут твои.
- И за это тоже большое спасибо!
Кажется, нам уже не о чем было разговаривать. Справившись, как этого
требовал этикет, о домашних и передав всем
приветы, я сунула коробку под мышку и уже собиралась выйти, но вдруг из соседней
комнаты донесся легкий шум. Я так и
замерла, превратившись в слух.
Стукнула дверь в комнате, где хранились наши учебные таблицы и карты.
Потом я услышала, как одна из этих таблиц
упала на пол. За стеклянной дверью началась какая-то мышиная возня.
Незаметно для кузена я бросила взгляд на дверь, и что же я увидела?! На
матовом стекле огромная тень головы. Я
тотчас смекнула, в чем дело. Это была Мишель. Очевидно, сказав глупой сестре,
будто ей нужна какая-то карта, она
пробралась в эту комнату и начала подсматривать за нами.
Тень исчезла. Теперь я была уверена, что Мишель подглядывает в замочную
скважину. Что мне было делать? Считая
нас влюбленными, она, конечно, ждала чего-то необычайного. Если она увидит, что,
прощаясь с кузеном, я скажу обычное:
"Ну, счастливо, привет домашним!" - то все тотчас же поймет, а потом, поймав в
коридоре, взлохматит мои волосы и
скажет со смехом:
"Так ты мне сказки рассказывала, да?"
Страх перед разоблачением заставил меня пойти на вероломство. Это было
нехорошо, но раз уж я начала играть роль,
следовало продолжать ее до конца.
Как и большинство моих подруг, Мишель не знала турецкого языка. Поэтому не
важно, о чем мы будем говорить:
достаточно того, чтобы наши голоса, жесты создавали впечатление влюбленной пары.
- Ах, чуть не забыла! - неожиданно сказала я Кямрану. - Внук кормилицы еще
дома?
Это был сирота, который уже несколько лет жил у нас. Кямран удивился.
- Конечно, дома... Куда же он денется?
- Ну конечно... Я знаю... Впрочем... Как знать... Я так люблю этого
ребенка, что...
Кузен улыбнулся.
- Не понимаю, откуда такая любовь? Ты, кажется, даже не смотрела на
бедняжку.
Сделав неопределенный жест, я ответила:
- Ну и что с того, что не смотрела? Разве это доказывает, что я не люблю
его? Какой абсурд! Напротив, я безумно
люблю мальчика! Так люблю!..
Слово "люблю" я произносила с тем особым чувством, склонив голову,
прижимая руки к груди, как это сделала бы
актриса, играя "Даму с камелиями". Краем глаза я все время следила за стеклянной
дверью. Если Мишель знала хоть шесть
слов по-турецки, то три из них были: "любить", "любовь", "люблю". Впрочем, я
могла ошибиться в своем предположении.
Но тогда моей подружке ничего не стоило заглянуть в словарь или спросить знающих
турецкий язык, и она тут же узнала бы,
какой "ужасный" смысл таят в себе слова: "Так люблю..."
Однако мне надо было думать не только о Мишель, но еще и о наших
отношениях с Кямраном; и вот тут-то я, кажется,
терпела поражение. Мои слова и жесты страшно рассмешили кузена.
- Что с тобой, Феридэ? - удивлялся он. - Откуда в тебе такая нежность?
Не важно, откуда появились эти чувства. Сейчас не время было
философствовать.
- Что поделаешь? Это так. Люблю - и все! - сказала я с прежним жаром. -
Обещай мне, как только приедешь
домой, ты этому бедному младенцу, этому малышу передай на память... Сувенир...
Ну, сам понимаешь, сувенир damour "То
есть на память о любви.".
Ax как мне хотелось в присутствии Мишель дать Кямрану какую-нибудь
безделушку для внучонка кормилицы! Но,
как назло, в кармане у меня не было ничего, кроме бумажного катышка, которым я
собиралась запустить в престарелую
сестру, всегда дремавшую на вечерних занятиях. И тогда безвыходное положение
вдохновило меня на нечто большее.
Словно желая заключить Кямрана в свои объятия, я схватила его за руки.
- Ты должен обнять за меня этого малыша и много, много раз поцеловать его.
Понимаешь? Обещаешь мне это?
Мы были почти в объятиях друг друга. Я чувствовала его дыхание. Мой бедный
неосведомленный кузен не мог понять
этой бури чувств и пребывал в страшной растерянности. Роль была сыграна
великолепно. Можно было опускать занавес. Я
отпустила руки Кямрана и, задыхаясь, выскочила из комнаты. Я ждала, что Мишель
догонит меня в коридоре, бросится на
шею. Однако ничего не случилось. Я не услышала за собой шагов и остановилась,
потом тихонько подошла к комнате, где
хранились наши карты, и прислушалась. Изнутри не доносилось ни звука. Я не
вытерпела и толкнула дверь. Кого же я
увидала?! Это был старый брат Ксавье, который иногда приходил к нам давать уроки
музыки. Он стоял на скамейке, согнув в
коленях старческие ноги, и искал в верхнем ящике шкафа нотные тетради.
Ах, будь он неладен! Принять старикашку за Мишель?.. Только опозорилась
перед Кямраном!
Я чувствовала; что лицо мое пылает огнем, как во время приступа лихорадки.
Вместо того чтобы вернуться в класс, я
вышла в сад, подошла к источнику и сунула голову под струю води.
Мало того, что я вся пылала, тело мое охватывала какая-то странная дрожь.
Вода стекала по волосам, по лицу,
проникая за рубашку, а я стояла и думала:
"Если уже игра в любовь заставляет человека так гореть и трепетать, так
какова же сама любовь?
В этот год Кямран часто приходил ко мне в пансион, так часто, что всякий
раз, когда в классе открывалась дверь,
сердце мое начинало учащенно биться, словно это опять пришли за мной из
прихожей. Можно сказать, что шоколада,
печенья и пирожных, которые мне преподносил Кямран, хватало на весь класс.
Моя подружка по классу Мари Пырлантаджиян, знаменитая не только
прилежанием, но и своим обжорством,
разгрызая большими белыми зубами мои конфеты, говорила с нескрываемой завистью и
восхищением:
- Как, наверно, любит тебя твой поклонник, если он приносит такие вкусные
вещи!
Вместе с тем вся эта история начала мне уже надоедать. Меня часто мучило
угрызение совести: подарки Кямрана -
это была плата болтливой девчонке за молчание, а я выдавала их подружкам за
знаки внимания. Как это было нечестно! Да и
почему Кямран так зачастил в пансион? Всякий раз у него была какая-нибудь
причина: "Шел проведать больного товарища,
который живет тут неподалеку..." Или: "Хотел послушать музыку в саду Таксим..."
Как-то во время очередного визита он сказал, хотя я его ни о чем не
спрашивала:
- Был в Нишанташа у старого приятеля отца. Отец его очень любил.
Не удержавшись, я кинулась в атаку:
- Как его звать? Чем он занимается? По какому адресу живет?
Мой кузен растерялся. Нападение было так неожиданно, что он не успел даже
выдумать имя и адрес. Покраснев,
смущенно улыбаясь, он хотел было обмануть меня словами:
- Зачем тебе это знать? Для чего тебе? Какое странное любопытство!
Я вела себя так, будто вопрос был очень важный.
- Хорошо же. Я спрошу об этом у тети на той неделе.
Кямран сделался совсем пунцовым.
- Прошу тебя, - взмолился он, - не говори об этом маме. Она не хочет,
чтобы мы встречались.
Коварный скорпион, вечно ты будешь меня обманывать!.. Я знаю, что ты собой
представляешь! Рассердившись, я
вскочила с кресла и сунула в карманы передника руки, которые он пытался
схватить.
- Если вы считаете, что меня интересуют друзья вашего отца или ваши
собственные друзья, вы ошибаетесь. - Я
выпалила это совершенно неожиданно, ни с того ни с сего, и вышла.
После этого случая всякий раз, когда Кямран появлялся в пансионе, я под
разными предлогами не выходила к нему.
Коробки, которые он продолжал приносить, я открывала в саду или классе и тут же
отдавала на разграбление подругам, даже
не притронувшись к ним.
Все было ясно. Несомненно, счастливая вдовушка жила где-нибудь недалеко от
пансиона. Они договорились еще в ту
ночь... Мой кузен часто хаживал к ней в гости, а на обратном пути заглядывал в
пансион.
Какое мне дело до их нравственности?! Но меня бесило, что я стала игрушкой
в их руках. Всякий раз, когда я думала
т)б этом, меня бросало в жар, и я кусала губы, чтобы не заплакать от злости.
Было, конечно, очень просто узнать, где живет Нериман, спросив об этом
дома. Но я не представляла себе, как можно
произнести вслух имя этой женщины.
Однажды в воскресенье я гостила дома. Кто-то обратился к Неджмие:
- Ты знаешь, два дня назад я получила письмо от Нериман. Кажется, она
очень счастлива...
В этот момент я собиралась выйти из комнаты, чтобы искупать в бассейне
маленького пуделя. Услышав это известие,
я остановилась у порога, присела на корточки и осторожно выпустила собачонку на
пол. Расспрашивать о счастливой
вдовушке я, конечно, не стала бы, но никто не мог запретить моим ушам слушать.
- Нериман очень довольна мужем. Ах, если бы бедняжка хоть на этот раз
оказалась счастливой! - продолжала
гостья.
А Неджмие, как глупое эхо под куполом бани, повторила:
- Да, да, пусть хоть в этот раз будет счастлива, бедняжка!
На этом разговор, прекратился. Неожиданно все выяснилось само собой.
Я спросила шутливо:
- Ханым-эфенди вторично вышла замуж?
- Какая ханым-эфенди?
- Та, от которой вы получили письмо, Нериман-ханым.
Неджмие ответила мне за гостью:
- Как, разве ты не знала? Давно... Нериман вышла замуж за инженера. Вот
уже полгода они с мужем в Измире.
Тут я сама пропела, как молитву:
- Ах, пусть бедняжка хоть на этот раз будет счастлива! - подхватила
собачонку на руки и выскочила из дома.
Но к бассейну я уже не пошла, а помчалась по саду, не разбирая дороги.
В то же лето я совершила небольшое путешествие в Текирдаг "Текирдаг -
город в европейской части Турции, на
берегу Мраморного моря.". Как известно, Аллах очень щедро наградил меня тетками.
Так вот, одна из них жила в Текирдаге.
Ее супруг Азиз-бей много лет служил там мутесаррифом "Мутесарриф - начальник
округа.". У них была дочь Мюжгян.
Среди многочисленных двоюродных братьев и сестер я, кажется, любила ее больше
всех.
Мюжгян была очень некрасива, но для меня это не имело никакого значения. Я
была младше всего на три года, но с
детства привыкла считать Мюжгян совсем взрослой. И теперь, хоть разница в летах
проявлялась все меньше, мое отношение
к ней не изменялось, и я по-прежнему величала ее абла "Абла - старшая сестра.".
Мюжгян-абла была моей полной противоположностью. Насколько я считалась
сумасбродной и озорной, настолько она
слыла серьезной и вдумчивой. Вдобавок ко всему она была крайне деспотична. Можно
сказать, что только она могла
заставить меня сделать все, что ей захочется. Даже если наставления ее обижали
меня или я упрямилась, не считаясь с ее
желаниями, в конечном счете мне всегда приходилось уступать. Почему? Не знаю.
Наверно, потому, что познавший
несчастие любви всегда превращается в пленника.
Обычно раз в два-три года Мюжгян вместе с матерью приезжала в Стамбул и
гостила у нас или у других теток по
нескольку недель.
Но в то лето мне прислали из Текирдага почти официальное приглашение.
Тетка Айше писала сестре: "На вас я не
рассчитываю, но Феридэ мы ждем в эти каникулы непременно, хотя бы на два месяца.
Я ведь тоже ей как-никак тетя. Если
Феридэ не приедет, и дядя Азиз, и я, и Мюжгян - мы все очень обидимся".
Текирдаг казался тетке Бесимэ и Неджмие краем света. Они щурились, словно
смотрели на далекие звезды, и
твердили:
- Виданное ли это дело? Возможно ли?
- Если вы разрешите, я буду иметь честь доказать вам, что невозможного не
бывает, - отвечала я, склоняясь перед
ними с шутливой почтительностью.
Многие из моих подруг на летние каникулы уезжали куда-нибудь вместе с
родителями и потом страшно хвастались
перед другими девочками. Выходит, и мне представлялся подобный случай.
А хорошо бы к прошлогодней сказке о возлюбленном в этом году прибавить еще
рассказ о путешествии! Как хотелось
мне, взяв в руки портфель, самостоятельно, подобно американским девицам, о
которых мы читали в романах, подняться
одной на борт парохода. Но какими воплями встретили тетки мое желание! Они ни за
что не соглашались отправить меня в
Текирдаг без провожатого. Мало того, они испортили мне настроение всякими
обидными наставлениями: "В темноте не
свешивайся с палубы... ни с кем не разговаривай... Не бегай как сумасшедшая по
пароходным трапам..." Можно подумать,
что у старенького, величиной с калошу, пароходишка, курсирующего до Текирдага,
были стометровые трапы, как у
трансатлантического гиганта.
С Мюжгян мы не виделись два года. За это время она сильно выросла и
превратилась в настоящую даму. Мне было
даже страшновато с ней разговаривать. И все-таки мы очень быстро подружились
опять.
У тетки Айше и Мюжгян было много знакомых. Поэтому каждый день нас
приглашали куда-нибудь в гости, то в
город, то на дачу. Мне все время твердили, что я уже совсем взрослая и нехорошо,
если меня станут стыдить за
легкомысленное поведение. Вот и приходилось теперь внимательно следить за своими
поступками. Говорить комплименты
незнакомым дамам, стараться серьезно и деликатно отвечать на их вопросы - как
это было похоже на детскую игру "в
гости"! Но, честно сказать, я даже испытывала некоторую гордость от общения со
взрослыми.
Все эти приемы меня, конечно, развлекали, но больше всего я любила часы,
когда мы с Мюжгян оставались одни. Дом
дяди Азиза стоял на обрыве, недалеко от моря. В первое время Мюжгян-абла
приходила в ужас, видя, как я спускаюсь с
обрыва, который в некоторых местах был похож на отвесную стену, пыталась
запретить мне это, но потом привыкла. Мы
часами валялись с ней на песке, швыряли с берега плоские камешки и глядели, как
они скользят подпрыгивают по водной
глади, или же уходили далеко-далеко по берегу моря,
Море в это время года красивое, тихое, но скучное. Случалось, на нем
часами нельзя было увидеть парус или хотя бы
тоненькую струйку дыма. Особенно к вечеру водяной простор как бы еще больше
раздавался, казался совсем пустынным и
навевал тоску.
Однажды, сговорившись заранее, мы с Мюжгян направились к мысу, который
виднелся вдали. У нас был план:
добраться до залива по ту сторону скал, образующих мыс. Но, как назло, начался
прилив, и берег залило водой. Не
оставалось ничего другого, как разуться и пойти по воде. Я даже обрадовалась
этой необходимости. Но
...Закладка в соц.сетях
