Жанр: Любовные романы
Никогда в жизни!
...— Я хотел, чтобы вы познакомились. Я рассказывал ему о тебе и Тосе. А
если ты думаешь, что он злится, то подобный механизм в психологии называется
проекцией.
Что-то похожее я уже слышала. Кто-то когда-то уже обращал на это мое
внимание... Но кто? Я не могла вспомнить. И сердилась. Однако мне бы очень
хотелось, чтобы Шимон меня признал. Ни за что в жизни не призналась бы в
этом.
— Нам всем давно пора было познакомиться. Поэтому постарайся унять в
себе раздражительность или неуверенность, парень тебя не съест. Он знает,
что я тебя люблю.
Я растаяла, как масло на сковородке. До позднего вечера мы играли в скраббл,
все четверо. Потом Адам отвез Шимона. Тося помогала мне мыть посуду и между
делом заметила:
— Он — классный. Мне нравится.
Я на всякий случай не стала уточнять, кто именно. Сделала вид, что не слышу.
— Ты что, глухая? — рассердилась моя дочь. — Все в порядке.
Шимон о нем хорошо говорит. Мужик, у которого нормальные отношения с сыном,
будет и к тебе хорошо относиться.
Я срочно вышла из кухни, чтобы унять в себе радость.
Адам уехал на какой-то симпозиум в Познань. Я пригласила Элю, давнюю
знакомую, с которой мы не виделись уже полгода. Потому что сначала у меня
был развод, потом я строила дом и так далее.
Она выглядела замечательно. Я тут же ей об этом сказала. Она в ответ:
— Да брось ты, я так измотана, посмотри, какие мешки под глазами.
Мешков я не заметила, но ей, разумеется, виднее.
Все в природе заканчивало свое цветение, стояли последние теплые дни, так
что для начала мы решили отправиться куда-нибудь подальше погулять. Когда мы
выходили, скрипнула калитка, Уля высунулась из окна и крикнула:
— Привет, Ютка!
Только Уля меня так зовет. И Адам. Эля поджала губки и сказала:
— Вот уж точно, дом в деревне имеет тот недостаток, что здесь следят за
каждым твоим шагом.
Мне как-то не приходило в голову, что за мной следят, я воспринимала это
скорее как проявление внимания. Но промолчала.
Лес источал все запахи приближающейся осени, я пришла в полный восторг.
Слушала ее излияния, ибо такова женская доля: брести по березовой рощице или
сосновому лесу, по лугам и пескам и говорить — ясное дело — о мужиках. С
годами выяснилось, что муж Эли — человек без зазрений совести, без чести,
без веры, без денег, нерасторопный, а что хуже всего, у него нет ни капли
понимания. Не то что Адам! Я изредка вставляла фразы типа: левее — там сырая
лужайка; или: теперь направо — иначе упремся в шоссе.
Я сочувствовала Эле. Мы вернулись домой, пообедали, солнце спускалось за
березы. Заплутавшая в траве лягушка шмыгнула в воду, кот с явным
пренебрежением в глазах охотился за бабочками, а Эля, сидя в садике,
поглядела вдаль и сказала:
— Несмотря на все недостатки, о которых ты говоришь, это место все-таки
имеет свою прелесть.
Я опешила. Да что там, просто на какое-то время лишилась дара речи. Потом
выдавила из себя:
— Разве я что-то такое говорила?
И я узнала, что Эля догадалась, как мне тяжело жить в таком месте, где все
друг друга знают и друг за другом следят. И всем вокруг известно, кто вошел
и кто вышел из моего дома; что лесок, возможно, и красив, но ведь я сама
сказала, что он сырой — то есть вреден для здоровья, можно даже сказать,
малярийный, да и вообще, какой же это лес, если шоссе рядом, что здесь,
должно быть, тучи комаров, коли вода, потому что лягушки живут в болоте. И в
общем-то она согласна со мной, местечко не бог весть какое...
Мое терпение иссякло, и я сообщила, что у нее избирательный слух. А потом с
сочувствием подумала о ее муже. И спросила Элю, действительно ли он такой
недотепа и рохля? Как же она возмутилась! Она ничего подобного не говорила.
Потом я напомнила ей о мешках под глазами. Подруга упрекнула меня в грубости
и почти обиделась. Я спросила, помнит ли она — я ей сделала комплимент, что
она замечательно выглядит. Нет, этого Эля не помнила. Потому что не слышала.
А муж у нее был отличный, просто великолепный!
Однако мы не поссорились, в конечном счете сошлись на том, что уши у нас
длинные, чутко реагирующие на малейшее изменение в интонации голоса, более
того, мы восприимчивее к неприятным вещам, чем к хорошим. Верхом приличия
считается выхватить в разговоре с кем-нибудь нечто дурное, компрометирующее,
пропустить мимо ушей комплименты, зацепиться за этот единственный факт и на
нем строить свою неприязнь к миру.
Однажды Тося — она была еще совсем маленькая — страшно развеселилась, когда
я сказала: Что это посреди кухни делает куча кубиков? И за праздничным
столом (думаю, уточнять необязательно, что это было у родителей мужа) дочь,
заливаясь смехом, воспроизвела это так:
— А у нас посреди кухни лежала куча, и мама вошла и спросила, что эта
куча делает посреди кухни?
Вот так и наш прекраснейший лес превратится в сырой и малярийный, лягушка,
которая прыгает в воду, будет не частицей мироздания, а лишь склизкой
тварью, нырнувшей в рассадник комаров, а каждый муж будет казаться ужасным.
Если я так слушала Элю, то, может, я слушаю так всех? И бедняжка Адам, стало
быть, еще хлебнет со мной горя? Неужели я вообще не умею радоваться? А
только придираюсь по пустякам?
Когда я пошла проводить гостью на станцию, с полей поднималась легкая дымка
тумана. Скрипнула калитка. Эля помахала в сторону Улиного дома и крикнула:
— До свидания! — А потом сказала: — Классно ты здесь устроилась,
все тебя знают. — И добавила: — До чего же здесь красиво.
Я НЕМНОЖКО СОВРАЛА
Вечером позвонил Адам. Сказал, что скучает. Я призналась, что тоже. Он
спросил, проверяла ли я электронную почту.
Ладно, подумала я, сделаю ему приятное. Ответила, что да. Ну, конечно, я
немножко соврала, да разве это так важно? И зачем он настаивал, чтобы я
занималась всеми этими глупостями? Я пыталась выйти в сеть, но это
невозможно, к сожалению.
Приехал Адам. Он так крепко меня прижал, что ребра едва не проткнули мое
нехуденькое тело.
— Ну и что? — задал мой милый дурацкий вопрос.
— Все в порядке. — Отвечая, я мечтала только о том, чтобы он
чуточку ослабил хватку.
Ну и ненормальные же эти мужики.
— Господи, как я рад! — Он начал меня целовать, как никогда
раньше.
Поразительно, как я мало, оказывается, знаю о таких вещах, как поцелуй и так
далее. Особенно о том, что бывает далее.
— Ты хочешь об этом поговорить?
Вот дурачок, ведь я видела, что ему хорошо, он видел, что мне приятно, так о
чем тут было говорить! Мы очень мило провели ночь. Спали всего два с
половиной часа.
Ой, мамочка, если б ты знала... Об отце не хочу вспоминать...
Мой день рождения! Приехали все. Счастливая Мань-ка со своим возлюбленным,
Гжесик и Агнешка, Кшиштоф, математик, подруга детства и еще тридцать восемь
человек. А кроме того, прибыла та девушка на белом коне, которая каталась
здесь все лето, и помахала мне. Я тут же загадала желание. Не скажу — какое.
Адам был само обаяние, внимателен ко всем, разливал коктейли, непринужденно
общался с гостями, согласился со мной, что Эва прекрасно выглядит. Нет, это
в самом деле чересчур. Раз так — весь оставшийся вечер я буду противной,
злобной сучкой. Ведь он мог бы и возразить мне. Но Адам вместо того, чтобы
раздражаться из-за моих едких острот на тему мужчин, являющихся недостающим
звеном в неудачной эволюции неудачника-мужчины, в чем мы можем наглядно
убедиться, смеялся громче всех и расхваливал мое чувство юмора. Нет, в самом
деле, как замечательно, что я не согласилась отпраздновать свой день
рождения в узком кругу, вдвоем.
И тут меня понесло. Я вспомнила, как мой Экс ужасно обиделся, когда я
однажды рассказала в компании анекдот. Приходит баба с мужиком к врачу и
жалуется, что муж с ней не спит. Врач просит ее подождать в коридоре, а мужу
говорит: Плохи дела, если вы не начнете спать со своей женой — она умрет.
Мужчина выходит из кабинета, а жена подскакивает к нему и спрашивает: Что
он тебе сказал? А муж машет рукой и отвечает: Ну, что ты умрешь!
Эксик три дня со мной не разговаривал, дескать, я его скомпрометировала.
И сейчас, покопавшись в закромах своей памяти, которая обыкновенно меня
подводит, я рассказывала этот анекдот. Все смеялись. А что Адам? Подошел ко
мне, прижался и говорит нагло:
— Значит, ты будешь жить вечно! И все потешались надо мной!
А тут еще Гжесик — ну и свинья же он — сказал Адаму:
— Ты с ней поосторожнее, она может и кастрировать. Ох, я была по уши
сыта замечаниями в собственный адрес в мой тридцать седьмой день рождения.
Так обижать меня! И никто меня, как всегда, не собирался защищать. Я хотела
вырваться из объятий Адама, но он держал меня, этот гадкий социолог, крепко
и вещал:
— Это мне в ней как раз и нравится. Но я не из тех мужчин, кто позволяет себе что-то обрезать!
Я вырвалась и убежала на кухню, ненавидя его всей душой. А он пошел за мной
и начал целовать, я и слова вставить не успела. Ну и нахал, мать честная,
как он целовался, на черта нам гости, мы же могли быть сейчас вдвоем и
спокойно выпить шампанское, ну и вообще, когда же они все разойдутся, ведь
сидят здесь уже, наверное, полчаса, что за люди! — ни чувства времени,
ни такта, ни понимания, — и почему этот тип на меня так действует, я
совсем не хочу, чтобы он так держал свою руку на моей шее и еще меня
прижимал, теперь все заметят, что у меня грудь поднялась торчком, только
пусть он меня не выпускает из рук, еще самую малость, впрочем, они отлично
веселятся там сами, без нас...
Вот так... Это был потрясающий день рождения.
Мы договорились с Адамом: что я не должна каждый день заниматься стряпней,
потому что у нас равноправный союз и мы друг другу помогаем; что нет типично
мужских и женских дел. При этом более тяжелую работу выполняет Адам, потому
что я — женщина;
Адам будет иногда мыть окна, зато я не прикоснусь к машине, если необходимо
поменять колесо, проверить что-либо или вытащить из грязи. Я не буду убирать
за Адамом в ванной. Не буду прикасаться к его бритве, разве что у меня не
будет своей; что я могу носить его зеленую рубашку, потому что она мне
больше идет, чем ему, кроме того, она ему почти мала, однако он не будет
носить мои вещи, к примеру, толстые шерстяные носки, привезенные из
Закопане. И никогда-никогда без моего ведома не прикоснется к моему
компьютеру. И никогда меня не будет обманывать. Потому что самая плохая
правда лучше самой хорошей лжи.
Адам все время смеялся. Сказал, что я превосходно вела переговоры — мол, все
должно быть так-то и так-то, но в приложении к договору всегда есть уступка
для меня, а не для него.
Он должен переехать к нам в пятницу. С вещами. А пока мы красили кухню, и
сантехник переставлял мойку, потому что необходимо было перенести сюда стол,
а в гостиной разместятся вещи Адама. Потому что его квартиру мы решили
сдавать.
В четверг произошла катастрофа. Я знала, что мужики неисправимы. Адам ничем
не отличался от Экса, Он оказался даже хуже Ирека. Я не хотела никого
видеть. Я уже никому никогда не буду доверять.
Если бы в четверг ночью мы не пошли к; Уле и Кшисику на курицу гриль сразу
же после того, как навели порядок в кухне, все было бы иначе. Если бы Кшись
решил приготовить рыбу, а не куриные грудки, я была бы счастливой, ничего не
ведающей женщиной. Полной иллюзий. Но мы закончили перестановку мебели в
десять. Кшись позвонил и сказал, что они с Улей сидят на террасе. А у нас в
кухне еще не было воды — слесарь забыл что-то подсоединить. Так что Кшисик
предложил прийти поужинать к ним. Когда он раскладывал эти грудки на гриле,
Уля взглянула на Адама и сказала:
— Тебе повезло. Ютка — специалистка по курам. Прекрасно запекает курицу
с ананасами и в вине, с петрушкой, с черносливом и с черным перцем, и
фарширует фруктами и...
— Рождественскую? — уточнил Адам.
Уля, конечно, не придала этому значения, но я...
— Что ты сказал? — воскликнула я, и холодом повеяло вокруг. Эта
терраса, наши сады, поля, деревья и фазаны — обледенел весь мир, и мороз
пробрал меня до костей.
— Что с тобой? — Глаза подруги утратили свою безмятежность. —
Я вообще могу ничего больше не говорить...
Но я, на беду, уже не владела собой. Мне было не важно, что Уля и Кшись
сидят рядом. Я смотрела Адаму прямо к глаза. Он потупился.
— Повтори, что ты сказал. — В моем голосе было столько металла,
что им можно было бы резать грудинку на куски. — Какую курицу?
Кшись вдруг вспомнил, что ему срочно нужно куда-то позвонить, Уля поднялась,
чтобы немедленно вскипятить воду на чай, выяснилось, что ей вдруг ужасно
захотелось пить.
Адам избегал моего взгляда. Все стало ясно. Он рылся в моем компьютере. Все
читал. Все мои письма и статьи. Все мои фельетоны. Письма Голубому. Мой
единственный принцип, моя жизненная опора, был нарушен: Адам мне солгал. Мое
сердце разорвалось пополам. А возможно, на миллион миллионов частиц. Как
можно быть рядом с человеком, который еще не живет со мной, а уже
злоупотребил моим доверием?
Я встала. Адам тоже. Уля и Кшись нас не окликнули. Тося уже спала. Борис
взглянул на меня и забился под стол в кухне.
И тогда я сказала Адаму, что мне очень жаль, но у нас ничего не получится.
Я, к сожалению, не могу и не желаю даже пробовать жить с человеком, который
меня обманул. Ведь он знал, что это самое худшее, что он мне мог сделать,
потому что достаточно много знает о моей жизни. Все другое я могла бы ему
простить, но обман — никогда. Нет и нет! Что если в своем собственном доме я
не имею права... что я не ожидала, что если мы начинаем со лжи, то...
У меня в горле рос и набухал комок. Мне казалось, еще мгновение — и я
задохнусь. Еще одно слово, и умру. Адам подошел ко мне и произнес:
— Я сейчас тебе все объясню...
Но меня прорвало. Хватит объяснений. Я всего лишь человек и хочу, чтобы со
мной обращались как с человеком. Я в нем обманулась, как ни в ком другом в
своей жизни, и не хочу его больше видеть!
И тогда он вместо того, чтобы мне все объяснить, впервые повысил голос:
— Да, я знаю, ты мечтаешь об этом чертовом рыцаре на белом коне! А я
вовсе не тот рыцарь! Твоей мечты не в состоянии осуществить никто. Даже я.
Ты мне даже слова не дала сказать, когда я хотел тебе все объяснить, тебя
ничего не волнует, кроме собственной персоны. Может быть, когда ты немного
придешь в себя, мы поговорим. А собственно говоря, это ты меня обманула,
когда уверяла, что проверяла свою электронную почту! Поэтому, когда будешь
готова к нормальному разговору, как между взрослыми людьми, позвони!
Я-то думала, что он не решится уехать. Не двинулась с места. Да, шила в
мешке не утаишь! Будет теперь мне тыкать в глаза моей мечтой и откровениями
— из моих же писем к Голубому, да и то отправленных, как известно, ему по
ошибке! И еще обвинил меня в обмане! Из-за такой мелочи! Никогда больше
никаких мужчин!
Он все-таки уехал!
Я сидела как пришибленная. Уля вошла со стороны террасы. Борис по-прежнему
прятался под столом.
— Какая муха тебя укусила? — поинтересовалась Уля. Я пошла в
кухню, достала шампанское, которое мы купили с Адамом на завтра. И открыла.
Принесла два хрустальных бокала, купленные у русских возле вокзала.
— Давай выпьем, — предложила я, наливая шампанское, — я
начинаю жизнь сначала.
И разревелась.
Так закончилась моя большая любовь. Зрелая. Та, которой не страшны никакие
повороты, потому что она предусмотрительна.
Тося, оказывается, не предполагала, что у нее мать — идиотка. Я
расплакалась. Уля сказала, что пора бы перестать вести себя как
ребенок, — я расплакалась. Моя мама позвонила и спросила, как
дела, — я расплакалась. Она была потрясена. Позвонил мой отец и
спросил, почему мать потрясена, но я не могла ему ответить, потому что
плакала. Он был в шоке.
Адам ничего не сказал, потому что не позвонил.
Я лежала возле Бориса и плакала. Как он мог оказаться такой свиньей? И даже
не позвонить? Он меня вовсе не любил. Я знала с самого начала.
Вошла Тося, посмотрела на меня. Сказала сурово:
— Ты не развеселишь пса, поигрывая его хвостом.
Не поняла.
Я видела сегодня его машину возле дома Ули. Потом Уля сказала мне, что
хотела бы со мной поговорить, но я ответила, что если об Адаме, то не может
быть и речи. И расплакалась.
У меня бессонница. Есть тоже не хочется. Я всегда худею, когда меня кто-
нибудь предает. Еще никто никогда мне не причинял такой боли, как Адам. Черт
с ним, если читал мои файлы, но мог бы по крайней мере покаяться. А теперь
стало ясно — он искал лишь предлог, чтобы уйти. Испугался, что будет связан.
За день до переезда. Как по статистике!
Ненавижу мужиков.
Я ворочалась до двух часов ночи. В два встала, сделала себе бутерброд.
Невкусно. Покормила Бориса. Не могла читать. Включила компьютер, поиграла в
такую игру, где надо отбивать мячики. Отличная игра, как раз для моего
душевного состояния. В три часа на всякий случай вышла в сеть. Получено
семь сообщений. Непрочитанных сообщений: семь.
Господи, что я наделала?
Сообщение первое — Голубой:
Мне действительно необходимо с Вами встретиться. Очень Вас прошу,
ответьте. Сообщение второе — Голубой:
Пани Юдита, я не хотел бы злоупотреблять Вашим терпением, но для
нас обоих будет лучше, если мы все-таки встретимся. Ох, Голубой, с тобой мир выглядел бы иначе. Ты со своей паранойей на
тему жены по крайней мере был честен. Сообщение третье
— Голубой:
Я познакомился с необыкновенной женщиной. Могу ли я с Вами этим
поделиться? Если нет, ответьте, пожалуйста. Сообщение четвертое — Голубой:
Я познакомился с необыкновенной женщиной. Ее зовут
Юдита. О, так же, как и меня...
Что мне делать, чтобы ее не потерять? Сообщение пятое — Голубой:
Юдка, не понимаю, почему ты не хочешь со мной поговорить, не хочу,
чтобы между нами были недомолвки. Может быть, так будет проще. Это я написал
те письма об измене. Идиот. Я и так знаю, что не я писала, а ты, Голубой. Параноик!
Я проводил социологические исследования, каково, например,
отношение людей к измене. Я отослал письма в тридцать две редакции. От имени
обманутого мужа и обманутой жены. Результат превзошел все мои ожидания. Ты
ответила от имени редакции на письмо мужчины и женщины совершенно по-
разному. Кстати, это очень интересно, как, в зависимости от пола, мы
реагируем на различные поступки. Твои письма мне понравились. Ужасно захотелось с тобой
познакомиться. Если бы я стал корреспондентом в твоей газете, у меня, к
сожалению, не было бы такой возможности. Я пытался выйти на тебя, наконец
мне удалось получить кое-какую работу по договору в твоей редакции — меня
рекомендовал приятель-психолог, который у вас дает консультации
читателям. Я приложил массу усилий. Понимаешь теперь, как важно мне было тебя
найти? Не возьму только в толк, почему каждый раз, когда я хочу рассказать
тебе об этом, ты обрываешь меня. Я надеюсь, что мы с тобой подружимся. На
самом деле я вовсе не такой ужасный. Даже моя бывшая жена могла бы это
подтвердить. Ты, по-видимому, чувствуешь себя неловко из-за этого
отправленного мне по ошибке письма. Но это было супер! Я почувствовал себя
женщиной. Наверное, тогда я в тебя и влюбился. Но не как женщина. Сообщение шестое — Голубой:
Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя. Возвращаюсь
завтра. Сообщение седьмое — Голубой:
Понимаю, пока ты не хочешь об этом говорить. А когда я перевезу к
тебе свой компьютер, смогу ли я посылать тебе иногда что-нибудь очень
приятное? Например, планировать, чем мы будем заниматься с тобой сегодня
вечером? Это так возбуждает! Привет Тосе, Борису, Сейчасу, Потому,
Найденышу... не знаю, может, ты разыскала еще парочку зверюшек со вчерашнего
дня, поэтому, одним словом, всем вам. У меня голова пошла кругом. Я не поняла, ничего не поняла, ничегошеньки. Я
налила себе коньяку. Потом налила еще анисовой, привезенной с Кипра. Что все
это значит?
Ну и идиотка же я! Все пропало. Теперь он узнал, какая я непроходимая дура.
И врунья. Он прав. Он всегда был прав. Коня мне захотелось белого, и ничего,
кроме этого, я была не в состоянии видеть! Не могу ему писать. Не могу
звонить. Все без толку. Это конец. Он не простит мне моей дурости. А еще я
обидела его. И выгнала. И сказала, что не люблю его. О, мамочки родные, а
это Голубой! О, Адам Голубенький, я приготовлю тебе рождественскую курочку и
подарю тебе миллион колокольчиков, и все... но только не позвоню.
Ведь невозможно же звонить в четыре утра! В четыре утра я могу, например,
еще выпить. Восхитительно. Очень и даже очень! И если еще чуть-чуть
добавить, то можно даже отправить письмецо. По электронной почте. В пять
утра мне удалось разобрать то, что написано сверху: Ответное сообщение.
Э-э-э, да чего там... Еще рюмашку, и полный порядок, как ни в чем не бывало
пошлю, но только одно короткое предложение, которое скомпрометирует меня раз
и навсегда, он никогда не вернется, потому что Адам не из тех, кто
связывается с глупыми обманщицами, имеющими лишний вес, проблемы с
сантехниками и с шерстью на собачьей груди, на груди у собаки, само собой
разумеется. Это должна быть очень умная и хорошая фраза:
Не растворяйся в дожде, Голубой Адамчик... В пять тридцать на экране мне удалось разглядеть надпись: Когда отправишь
сообщение, оно будет помещено в папку Ящик отправителя и будет выслано
после команды: Вышли и получи. Я нажала ОК. И сделала еще глоточек прямо
из бутылки. Теперь надпись на моем экране двоилась: В ящике отправителя
неотправленное сообщение, выслать его сейчас?
О, этого я не знала. Мне не следовало бы ничего отправлять. Я все
уничтожила. Всегда все уничтожаю. И правильно, что Эксикушел к Иоле.
Которая, кстати, абсолютно нетолстая. Он правильно сделал, неглупый парень.
Он был совсем не глуп. Я могу еще немножко выпить. Аромат аниса и Кипра.
Обожаю Кипр. Обожаю Голубого. Я его всегда буду любить, до смерти, и он,
только когда я умру, узнает, как сильно я его любила и как была глупа.
Я нажала ОК. Соединение установилось с первого раза. Вот ловкачка... Потому
что пять утра. Еще глоточек — и можно заснуть навсегда. Потому что завтра
воскресенье. Накануне воскресенья от выпивки вообще не бывает вреда...
О Господи, почему кто-то так громко звонит? Мамочка родненькая, никогда
больше в рот не возьму анисовой водки. Кто там звонит по утрам? Это не
телефон! Я спустила с кровати ноги. Комната слегка покачивалась вправо-
влево. Это был домофон. На рассвете? В воскресенье? Я взглянула на часы. Час
дня. Пошла в кухню. Почему Тося не открыла и не сказала, что я умерла?
А-а-а, у Тоси в одиннадцать соревнования по волейболу. Значит, она ушла.
Я была пьяна в доску. Мертвецки пьяна. А у калитки я разглядела белого коня.
Я упилась до белой горячки. Спряталась за тумбочку. Выглянула еще раз.
Верхом на коне сидел Адам. Под уздцы коня держала девушка в шапочке, с
хлыстиком в руке.
Это была галлюцинация! Нет белых коней. Есть белые мыши. Никогда в жизни
больше не прикоснусь к алкоголю. Я потихоньку продвигалась в прихожую.
Звонок. У меня слуховые глюки. Потому что зрительные галлюцинации не могут
еще и звонить в домофон. Я вернулась в кухню.
Они стояли там втроем. Белый конь, девушка в шапочке, державшая его за
уздечку коня, и Адам. Три призрака.
Я нажала кнопку. Они вошли. Все трое. Я открыла дверь.
Адам сполз с седла. Наверное, впервые в жизни сидел на коне. Борис кинулся к
двери, поджав хвост, и запутался у меня под ногами, когда я в панике
пыталась спастись. Я упала на траву. В ночной рубашке. В час дня. На глазах
у незнакомой женщины. Собственно говоря, это земля, пахнущая анисом, как-то
навалилась на меня.
Адам поднял меня и поцеловал. О Боже, не надо целовать меня, даже когда я
восемьдесят раз почищу зубы. Девушка в шапочке рассмеялась. А она красивая!
— Вот он, твой белый конь. Девушка была так любезна, что согласилась
одолжить его нам ненадолго. Клянусь, это в последний раз, большое вам
спасибо.
Она все смеялась, по-видимому, думая, что имеет дело с ненормальными.
Я крепко вцепилась в Адама. Пусть не пытается любезничать с девушкой, нет-
нет, я так рада, мне так хочется пить, Господи, какая же я дура.
Коня увели, Борис заливался лаем, никогда в жизни он еще так громко не лаял,
мне было просто необходимо выпить какого-нибудь соку. Адам обнял меня за
талию
Закладка в соц.сетях
