Жанр: Любовные романы
Любовная атака
...о он знал точно. Хуонская сосна высокого качества,
особенно такого размера, как описала эта Лайза Нортон, была огромной
редкостью. Хотя Харрис, имея хорошие источники снабжения, предпочитал для
своих работ более впечатляющий материал. Как, например, черный сассафрас, в
котором он сейчас искал образ сирены, морской нимфы-соблазнительницы из
древних мифов, заманивавшей моряков навстречу гибели. Она была там, в
дереве: он знал это, почти видел ее лицо, уже нашел ее волосы в изгибах
древесины.
— Но заказов мы не берем, правда, дружок? — сообщил Харрис рыжему
псу. — Не брали и брать не собираемся.
Один-единственный раз за свою долгую карьеру он согласился создать образ
конкретного человека в дереве, и, хотя успех работы был бесспорным,
последствия этого поступка навсегда отбили у него охоту браться за заказы.
При мысли о Марион, позировавшей ему для скульптуры, сильные пальцы Харриса
крепче сомкнулись на загривке пса. Марион была устрашающе хороша собой и еще
более страшная в безумии, исковеркавшем ее душу.
Ей требовалось от Харриса нечто гораздо большее, чем мастерство скульптора,
и он отказал ей — так мягко, как смог, но, оказалось, недостаточно твердо. И
когда его талант раскрыл сущность Марион — проявился его тогда еще
неосознанный дар воплощать истинный характер человека в редких породах
тасманийских деревьев, — она обрушилась на него со всей мстительностью
поврежденного рассудка.
— Семь лет назад, — пробормотал художник. — И только теперь
все уладилось — по крайней мере, насколько это возможно.
Джек Харрис отправился в студию и уселся, молча созерцая начатую сирену, чье
лицо еще было скрыто от него в сердце черного сассафраса. Со временем он его
увидит. Он это знал. И чувствовал, что это лицо будет прекрасно.
А пока...
— Нет, — сказал он и вышел, чтобы заняться чем-нибудь другим.
Вся эта возня с телефоном и Лайзой Нортон заинтриговала Харриса, и он был
достаточно честен, чтобы признаться себе в этом.
Поразительное чувство юмора — причудливое, может, даже чересчур, подумал
Джек. И расхохотался — над самим собой. Она ведь всего-навсего отреагировала
на его подход к современной технологии. Харрис признавал преимущества
магнитофона, однако в глубине души ему это не нравилось. Слишком безлико,
слишком отстраненно — вот он и придал записи некую индивидуальность в
кощунственной попытке сделать ответ на звонки хоть чуть-чуть человечнее.
— А ведь мисс тонко все уловила, — пробормотал он. — Или она
прирожденный коммерсант, это тоже не исключено. И имя какое-то знакомое —
Нортон.
Харрис порылся в памяти — безуспешно. Но он знал, что со временем вспомнит.
Когда она приедет, основным предметом переговоров будет не ее имя и даже не
чувство юмора.
— Никаких заказов, — повторил он сидевшему рядом рыжему
псу. — Напоминай мне об этом постоянно, малыш Задира. Заказов не берем.
— Пропади все пропадом! — снова и снова повторяла Лайза, мчась по
дороге вдоль залива на запад, по направлению к Лиффи, в отчаянной попытке
следовать указаниям Джека Харриса. Сама по себе дорога была нетрудной, но
Лайза была ошарашена быстротой развития событий, а точные — миля за милей —
указания Харриса только усложняли дело.
— Вы должны уложиться меньше чем в час, — заявил скульптор,
отметая протесты Лайзы, что не может же она вот так все бросить и мчаться к
нему из Лонсестона сию минуту. — Еще как можете! Просто швыряйте свои
огромные бревна в машину, прыгайте в нее сами и двигайте в Каррик, а оттуда
— в Брэкнел, а там тщательно следуйте моим указаниям и доберетесь как раз
вовремя. Что может быть проще?
— Действительно, что? Не считая обеда, который мне придется отменить, и
двух встреч после обеда, и того несущественного факта, что я тоже
работаю, — пробурчала Лайза себе под нос, поскольку Харрис без лишних
слов повесил трубку.
Сейчас девушка сосредоточила все свое внимание на дорожных разметках и
указателях, размышляя, не нарочно ли ее отправили
на деревню к дедушке
.
Вокруг не было никаких признаков жилья... и вдруг — вот он, знак!
Впрочем, это был не знак как таковой, а всего лишь грунтовая и явно редко
используемая дорога, совершенно не подходящая для низкой спортивной машины
Лайзы. Здесь не было ни почтового ящика, ни вывески, ни ворот, ни линии
электропередачи, казалось, дорога просто ответвлялась от основного шоссе и
исчезала за холмом.
Лайза остановилась, некоторое время смотрела на дорогу, затем решила, что,
видимо, все же где-то ошиблась. По-прежнему краем глаза следя за
спидометром, Лайза проехала еще полмили, затем еще столько же, прежде чем
нашла место для разворота.
Все больше убеждаясь в том, что ее намеренно ввели в заблуждение, девушка
свернула на грунтовую дорогу и остановилась. Затем выбралась из машины и
пошла пешком, на ходу кляня на чем свет стоит Джека Харриса. К ее изумлению,
едва она одолела небольшой подъем, дорога как по волшебству изменилась,
превратившись в аккуратную небольшую ровную аллею. Со своего наблюдательного
пункта Лайза смогла разглядеть верхушку крыши дома, выглядывавшую из-за
деревьев.
Лайза вернулась в машину и поехала по дороге. Спортивная машина подпрыгивала
и буксовала на гравии. Дом оказался полным сюрпризом для Лайзы. Казалось,
его никто не строил, он просто вырос на том месте, где стоял: строение
выглядело таким же естественным, как и окружавшая его природа.
Лайза затормозила перед домом, заглушила двигатель и услышала, как где-то в
глубине дома отчаянно, словно в агонии, воет какой-то мотор. Девушка вышла
из машины и стала огибать дом, как вдруг остановилась и попятилась,
оказавшись лицом к лицу с огромным рыжеватым псом, злобно сверкавшим
янтарными глазами.
Собака не залаяла и даже не зарычала. Однако к тому времени, когда Лайза
добралась до спасительной автомобильной дверцы, псина оказалась так близко,
что нечего было и думать о том, чтобы забраться внутрь: ни времени, ни места
не оставалось. Девушка все крепче прижималась к машине, а собака, по-
прежнему не сводя с нее жутких злобных глаз, уселась чуть ли не на ноги
девушки... и ухмыльнулась.
Гигантский красный язык влажно облизал белые клыки, и Лайза тут же
вообразила, как слюна капает на ее голубую шелковую юбку и неуместные в
данной ситуации дорогие туфли. Однако опустить голову и проверить не
решилась. И тут животное сжало клыками ее правое запястье и впервые издало
звук.
Это было не рычание, а скорее стон, поднимавшийся откуда-то из глубин
собачьей груди, едва более различимый, чем бешеный стук сердца Лайзы. Только
тут девушка сообразила, что собака, видимо, не собирается пускать в ход свои
зубы, хотя это было слабым утешением.
Снова издав странный полустон-полувзвизг, пес осторожно потянул девушку за
руку и пошел — с Лайзой на буксире — в обход дома, куда она и собиралась с
самого начала.
Лайза попыталась сопротивляться. Пес остановился, снова издал странный звук,
а потом двинулся дальше, уже с большей решимостью и чуть крепче сжав
челюсти, но не так, чтобы причинить боль, просто клыки слегка вдавились в
кожу. Но хватка была такой, что у Лайзы и в мыслях не было пытаться
вырваться.
— Ну ладно, раз ты настаиваешь, — услышала собственный голос Лайза
и была вознаграждена укороченной версией визга. Затем псина прибавила ходу,
и Лайзе пришлось буквально бежать трусцой, чтобы не отстать. Они обогнули
угол, пробежали вдоль боковой стены, снова завернули за угол. И тут...
невзирая на сжимавшие ее руку челюсти, Лайза твердо решила, что не сделает
дальше ни шагу и не позволит чудовищу подтащить себя прямо к ногам самого
потрясающего образчика мужской породы, какой ей когда-либо доводилось
видеть.
Джек Харрис! Ну конечно же, это он! Внешность мужчины настолько
соответствовала низкому хрипловатому голосу, который Лайза слышала по
телефону, что, не будь собаки, девушка с трудом удержалась бы на ногах.
Псина решила проблему, остановившись вместе с Лайзой, затем уселась на
задние лапы, даже не ослабив хватки на запястье девушки.
Мужчина балансировал на высокой стремянке, повернувшись к Лайзе в
полупрофиль. Его глаза были скрыты под защитными очками, но остальная часть
лица была видна вполне отчетливо. Казалось, оно все состояло из линий и
углов: выступающая челюсть, темная от щетины, упрямый рот, нос такой
крючковатый, что его без преувеличения можно было назвать клювом. Волосы
были гораздо темнее, чем у Лайзы, зато такие же непокорные и, как весь
мужчина, покрыты древесной стружкой.
Стружка покрывала и густую поросль на груди, спускавшуюся от мощных плеч к
неимоверно тонкой талии, однако к поношенным джинсам и старым рабочим
башмакам стружка не приставала. Руки и грудь мужчины были в узлах мускулов —
не грубо выступающих буграх культуриста, но гладких, гибких, крепких мышцах
спортсмена.
Пока Лайза стояла в смятении, потрясенная неожиданной притягательностью
человека, к которому приехала, Харрис выключил электрическое устройство, с
помощью которого вгрызался в массивное бревно вдвое выше себя ростом. Затем
подержал его некоторое время на расстоянии, пока оно не перестало крутиться,
легко бросил инструмент на землю и привычным движением стряхнул стружку с
волос. И только после этого он, по-видимому, заметил присутствие Лайзы.
Девушке казалось, что все происходит как в замедленной съемке: Харрис
протянул руку, снял защитные очки, открыв глаза такого же янтарного цвета,
как у собаки. Глаза скользнули вниз, вверх, затем вбок, оглядывая каждый
дюйм тела девушки, оценивая, взвешивая, отмечая пропорции, линии, изгиб
бедер, холмики грудей, вздернутый подбородок.
Осмотр продолжался, Харрис явно не обращал внимания на чувство неловкости,
испытываемое Лайзой, все еще удерживаемой гигантским псом, в то время как
его хозяин оценивал ее возможные изъяны или что там еще. А когда он наконец
заговорил, то обратился к своему ужасному псу!
— Ну и свинья же ты, Забияка! — произнес Харрис, устало покачав
головой и стряхнув очередную порцию опилок. А потом широкая улыбка обнажила
ровные белые зубы, скульптор слегка наклонился и продолжил разговор с
собакой, словно Лайза была уткой, добытой на охоте. — Ну что ты стоишь,
большая дворняга? Давай делай все как следует.
Странный ворчливый взвизг прозвучал теперь на высокой ноте, огромный пес
вскочил на ноги и подтащил потрясенную Лайзу к хозяину. Затем он снова сел
прямо перед Харрисом и вытянул вперед морду с зажатой в ней рукой девушки.
— Оставь ее, — скомандовал Харрис, протягивая ладонь, чтобы взять
руку Лайзы, и пес тут же выпустил запястье девушки. — А теперь иди
ложись, дурень ты этакий, и моли Бога, чтобы у этой женщины еще осталось
чувство юмора!
Псина радостно взвизгнула и отошла, а Харрис так и остался в полусогнутой
позе, поворачивая запястье Лайзы сильными пальцами, обследуя его так же
внимательно, как перед этим изучал саму девушку. Только теперь пальцы
касались ее кожи. Ноги, ставшие ватными после выходки собаки, теперь были
готовы окончательно подвести ее.
— Прекрасно, — негромко произнес Харрис и, к изумлению Лайзы,
опустил голову.
Если бы я была из тех, кто по любому поводу млеет, со мной все было бы
кончено, подумала девушка. Тут Джек Харрис выпрямился, по-прежнему держа
руку Лайзы, и два янтарных смеющихся маячка заглянули ей в глаза.
— Ни единого следа, — произнес он с широкой, почти насмешливой
улыбкой. — У этого пса поразительная пасть. Надеюсь, она останется
такой же мягкой, когда пес вырастет.
— Вырастет?! — Лайза услышала, как ее голос сорвался на писк, но
ничего не могла с собой поделать. Одной мысли о том, что этот зверь станет
еще больше, чем сейчас, было достаточно, чтобы она начисто забыла все, что
собиралась сказать, — во всяком случае, на некоторое время.
— В размерах песик не особенно увеличится, но пока он всего лишь
щенок, — последовал ответ. — До зрелости ему еще по меньшей мере
год.
Этого было довольно, чтобы Лайза пришла в себя.
— Что ж, надеюсь, когда он вырастет, его пасть станет вроде капкана и
он слопает вас на завтрак, обед или ужин! — отрезала она, вырывая руку
и отступая назад. — Ничего другого вы не заслуживаете, раз наградили
бедное беспомощное животное такой дурацкой кличкой.
Девушка совершенно позабыла страх, испытанный ею в первую минуту при виде
собаки, и уж тем более — смущение оттого, что ее притащили как подбитую
утку. Для Лайзы сейчас существовал только этот неотразимый мужчина, чей
взгляд и прикосновение были для нее сигналом опасности, которым она готова
была пренебречь.
— Если бы я совсем не знал вас, то мог бы подумать, что вы несколько
истеричны, мисс Нортон. Куда подевалось ваше восхитительное чувство юмора?
— Потерялось, когда ваша чертова собака тащила меня по двору, —
буркнула Лайза. — И особенно когда вы озаботились единственно
состоянием ее драгоценной пасти. А как насчет моего нежного тела?
— Забияка — сама доброта, — терпеливо объяснил Харрис. — И
вашему нежному телу, мисс Нортон, ничего не грозило — во всяком случае, от
моего малыша. — Невероятные янтарные глаза Харриса искрились смехом,
пристально следя, поняла ли Лайза намек, содержавшийся в последней
фразе. — А теперь идемте, угощу вас кофе. Я приведу себя в порядок, а
потом поглядим на дерево, что вы привезли. О'кей?
Нет, не о'кей, подумала Лайза. Вот нисколько не о'кей после того, как она
увидела выражение глаз Джека и ощутила его губы на своем запястье. Тем не
менее девушка послушно последовала за Харрисом в дом, бросив настороженный
взгляд в сторону огромного рыжего пса, отправившегося за ними по пятам.
В светлой, просторной и на удивление опрятной кухне Харрис наполнил чашку
Лайзы кофе из кофеварки, поставил перед ней на стол из черного дерева молоко
и сахар, а затем исчез в коридоре, бросив через плечо, что не задержится.
И не задержался. Лайза еще потягивала кофе, наблюдая за следившим за ней
псом, когда Харрис вернулся с влажными после душа волосами: на нем были
чистые джинсы и белая тенниска, еще отчетливее подчеркивавшие его роскошные
мускулы.
Налив себе кофе, скульптор плавно обогнул стол и уселся напротив Лайзы,
подняв чашку приветственным жестом, в котором читалась не то насмешка, не то
любезность, а может, и то и другое.
— Полагаю, мне все же следует извиниться за столь невежливый
прием, — заметил он с легкой ухмылкой, явно говорившей об
обратном. — Если это послужит вам утешением, могу сообщить, что Забияка
выкинул такой номер первый раз в жизни. Понятия не имею, что на него нашло,
но готов похвалить его за хороший вкус.
При упоминании собственного имени пес издал подобие заинтересованного стона,
хотя до этого вообще не шевелился и лишь проводил огромным языком по
громадным клыкам. Лайза не удостоила сообщение ответом.
— Вижу, на вас это не произвело впечатления, — заключил Харрис,
вежливо помолчав, чтобы дать Лайзе возможность отреагировать. — Хорошо,
будем считать эту тему исчерпанной и давайте займемся делом. Начните сначала
и расскажите мне об этом замечательном дереве и о заказе, который вы готовы
мне предложить.
— Отлично, — ответила Лайза, радуясь возможности снова
почувствовать под ногами твердую почву. — Дерево, как вы уже
знаете, — хуонская сосна. Вот только оно... особое. Отец вывез его из
юго-западных чащоб много лет назад, когда я была еще девочкой. Он
рассказывал мне, как тащил его много миль на импровизированных
носилках, — кажется, он тогда вел какие-то изыскания в том районе. С
тех пор отец хранил дерево, пока оно не перешло ко мне, и для него эти
бревна значат очень-очень много.
— Почему?
— Почему дерево отцу так дорого? Ну, наверное, потому что ему стоило
таких трудов его достать, — отозвалась девушка. — У отца были
большие планы — по-моему, он хотел заняться тем же, чем и вы. Я знаю, что он
окончил специальные курсы — резьба по дереву, ваяние и всякое такое.
— Но так и не собрался что-то сделать с этими огромными бревнами?
Лайза помолчала. Что мелькнуло на этом суровом лице — сарказм или простое
недоверие? Как бы там ни было, это выражение исчезло, едва появившись.
— Отец как-то сказал мне, что сначала боялся трогать дерево, а когда
достаточно обучился, то понял, что мастерства ему не хватает и никогда не
хватит, вот и оставил все как есть. По-вашему, это разумно?
— Ваш отец, похоже, поразительный человек, — последовал ответ,
голос Джека звучал совершенно искренне, даже чуть удивленно. — В наше
время найдется немного людей, у кого хватает мозгов признать, что их
возможности хоть в чем-то ограничены, и честности, чтобы правильно
поступить, зная свои способности.
— Мой отец — замечательный человек, — отозвалась Лайза.
— Не сомневаюсь. Но прошу вас, рассказывайте дальше. Стало быть, вам
досталось редкое дерево и вы привезли его мне. Вы тоже хотите заняться
резьбой по дереву?
— Я? Ни в коем случае, — рассмеялась девушка. — Нет, дело в
том, что, как я уже говорила, скоро семидесятипятилетие отца, а он один из
ваших самых преданных почитателей — я об этом не упоминала? И поскольку он
большой оригинал и у него все есть, мне захотелось подарить ему нечто
действительно особенное. Вот я и подумала, что вы могли бы сделать... как
это называется?.. его бюст из его редкого дерева... — Лайза помолчала и
заставила себя взглянуть Харрису прямо в лицо. — Но теперь я
передумала.
В янтарных глазах зажглись удивленные искорки, и скульптор понимающе кивнул.
— Вы передумали после того, как приехали сюда, как я полагаю. Могу я
спросить почему?
— Ну, это-то просто. Я всего лишь поняла две вещи, которые должна была
понять много раньше: отец не настолько тщеславен, чтобы желать иметь свой
бюст, а вы все равно такого рода скульптуры не делаете. Вы прославились тем,
что умеете извлекать из дерева то, что в нем заложено, или, во всяком
случае, то, что в нем видите. Теперь меня не удивляет, почему вы так
заупрямились при слове
заказ
.
Сделав это признание, Лайза почувствовала себя дурой, если не хуже, —
ведь ей с самого начала следовало все это знать. Но она была так одержима
идеей сделать отцу по-настоящему уникальный подарок, что совершенно забыла о
реальности.
Девушка бросила взгляд на Джека Харриса, зная, что если бы она умела
краснеть, то уже бы вся пылала. Ей было грустно, что все так обернулось, но
она смирилась.
Темная бровь медленно поползла вверх, и Лайза была почти уверена, что
янтарные глаза затуманились подозрением. Однако в голосе Харриса подозрения
не чувствовалось.
— Вот уж поистине любопытное откровение, — произнес он, вставая,
чтобы налить кофе, даже не поинтересовавшись, хочет ли Лайза еще. —
Впрочем, это неудивительно, не считая разве что времени.
— Я что-то не понимаю, — отозвалась насторожившаяся Лайза. Его
заявление было чуточку слишком вежливо, слишком легко сделано.
Харрис пожал плечами.
— Судя по тому, что я слышал о вашем отце, он уж точно не отличается
тщеславием. Иначе назвал бы своим именем какой-нибудь из своих торговых
центров. Что касается всего остального... — Он снова пожал плечами, на
сей раз с легкой улыбкой. — Теперь, когда я наконец вас
вычислил
, я
несколько удивлен, что вам понадобилось так много времени, чтобы понять мое
отношение к работе. В конце концов, вы ведь сами художница.
Лайза инстинктивно напряглась, оттого что ее так быстро узнали, ожидая в
связи с этим совсем других комментариев, однако почти сразу успокоилась. Но
когда она заговорила, в голосе девушки звучала нескрываемая горечь.
— Что ж, спасибо. Приятно знать, что есть еще кто-то, кто так считает.
И снова поднялась вверх бровь, но в этот раз в его глазах сверкнуло еще что-
то, помимо подозрения. Мрачное веселье? Враждебность? Может, даже презрение,
подумала девушка.
Как бы там ни было, одно ясно: Джек Харрис, может, и жил в уединении, но
определенно был в курсе событий. Лайза не знала, получило ли ее дело такую
же громкую огласку на острове, как на материке, но, судя по всему, здесь оно
тоже нашумело. Или у Харриса хорошие связи в мире искусства, что тоже вполне
вероятно.
— Так вот что вы делаете на Тасмании — зализываете раны.
— Или решила все бросить? Почему вы об этом не спросите? —
поинтересовалась Лайза, стараясь заглянуть ему в глаза, ибо за последние три
месяца она снова и снова задавала себе эти вопросы, и ответы ей очень не
нравились.
К двадцати пяти годам Лайза создала себе репутацию модного модельера-
дизайнера, известного в стране и за рубежом. И добилась этого исключительно
своим талантом и трудом — огромным и тяжким. Теперь, спустя четыре года,
девушка ощущала себя покрытым шрамами ветераном: ведь ей пришлось пережить
долгую и ожесточенную битву в суде за авторские права, причем начал ее
человек, которому она безоговорочно доверяла... за которого собиралась
замуж.
Ее имя, репутация и талант чуть было не были втоптаны в грязь, она испытала
горечь предательства, хоть и выиграла тяжбу в суде и вышла из нее вполне
состоятельной. Затем Лайза продала свою марку международному агентству, что
ее значительно обогатило, и уехала на Тасманию, родину отца, чтобы начать
все заново.
— Нет ничего позорного в том, чтобы отступить и собраться с
силами, — произнес Харрис, похоже, вполне искренне. — И не я завел
разговор о том, что вы сдались. Что касается всего прочего, в конечном итоге
вы ведь победили.
Победила? Лайза постоянно задавала себе этот вопрос. Да, она выиграла дело в
суде, выиграла от продажи своей фирмы — материально. Однако из этой битвы
Лайза вышла настолько измученной и уязвимой, что у нее не было никакого
ощущения победы. Ей казалось, что ее репутация запятнана навсегда. А в мире
моды посчитали, что раз она продала свое дело, то с ней покончено.
— А я на самом деле победила? — спросила Лайза, обращаясь больше к
себе, чем к Харрису, и даже не сознавая, что говорит вслух, пока не увидела
выражения его глаз. На этот вопрос она не находила ответа, да и не пыталась.
— Пошли, покажете мне ваше паршивое дерево, — проворчал Джек
Харрис. — После всего, что вы рассказали, я крайне заинтригован.
Лайза не успела возразить, как он схватил ее за запястье, принудил встать и,
по-прежнему держа ее за руку, направился к двери.
— Но... теперь уже нет смысла с ним возиться, — запинаясь,
произнесла Лайза, когда они вышли из дома, и огромный пес пронесся мимо,
едва не сбив девушку с ног.
— Очень даже есть смысл, — возразил Харрис, таща ее за собой к
машине. — Я выслушал историю, как было добыто дерево, историю вашего
отца, и теперь мне не терпится посмотреть, есть ли история у самого дерева.
Лайза невольно улыбнулась и подумала, что, наверное, на нее так действует рука, сжимавшая ее пальцы.
Джек Харрис достал из машины два больших бревна хуонской сосны, взвалил одно
на плечо, второе сунул под мышку и направился к мастерской позади дома.
Лайза последовала за ним, восхищаясь тем, как легко он справился с этой
задачей. Ей самой понадобилось собрать все силы, чтобы перекатить бревна по
гаражу снятого ею дома в Лонсестоне, а погрузка их в машину вообще
потребовала просто титанических усилий.
Харрис снял бревно с плеча и установил его на некоем подобии пьедестала, а
второе небрежно уронил в груду опилок, куда дерево плюхнулось с глухим
стуком.
Теперь для скульптора Лайза, да и весь окружающий мир перестали существовать
— он видел только дерево. И начался долгий и тщательный осмотр бревна со
всех сторон. Харрис медленно кружил вокруг пьедестала с терпением дикого
зверя на охоте, то замедляя шаг, то ускоряя, и искал... что он искал?
Как бы там ни было на самом деле, но Лайзе в поведении скульптора чудилось
нечто первобытное, атавистическое. Его движения напоминали ритуальный танец,
и Лайза неожида
...Закладка в соц.сетях
