Жанр: Любовные романы
Анжелика в Квебеке
...носится, как ладан, дым,
всюду праздник, радость богослужения и зажженных свечей, напоминающих
Создателю, что здесь люди, в это время, в этой бесчеловечной пустыне,
человек, связанный обетом послушания, тяжелыми шагами уходит от своих
друзей, от любящих его, от святилища его дела, его работ.
И в нем самом ледяная пустыня, а не огонь жизни. Все разрушено...
Дыхание бури роздало кругом смерть. Он идет, зная эти места, но ему
тревожно, он насторожен, как если бы пришел на неизвестную ему землю. Потому
что его лишили всего. И это чувство так давит на него, что он вынужден
остановиться.
Он отчаянно взывает к небу:
Отец мой! Почему ты оставил меня?
И лес, белая
тюрьма, где виднеются скрюченные, измученные деревья, отзываются эхом в
бесконечном пространстве.
Над вершинами Аппалачей клубится, как пучки перьев, морозный туман. Его
дыхание замерзает. Он вновь кричит:
Если ты — истина, почему ты меня оставил?
Они привяжут его к пыточному столбу.
Ему кажется, это раскаленный топор, красный как рубин, приближается к нему,
и виднеется лицо Уттаке, вождя могауков, который его ненавидит.
О, милые индейцы абенаки, его набожные дети! Пиксаретт и его пылкое
стремление новообращенного истребить врага Бога, Уттаке, предназначенного
быть великим вождем. Хатскон Онтси — вот имя, которое они ему дали, — и
первый раз он воспринимает это имя не так, как раньше, и оно звучит
обвинением. Хатскон Онтси: Черный Человек.
Вокруг него все всегда было черным, и он едва может вспомнить, что он долгие
годы жил в свете духовного мира человека, преданного своему делу. Он
вспоминает свое темное детство. Эти темные ночи в Дофине, освещенные только
факелами в руках всадников, и крики убиваемых гугенотов, насилуемых
женщин... Удовлетворение от пролитой крови. Крови, которая искупает. Красные
отсветы пожаров, горящие деревни, огонь, подложенный под соломенные крыши,
огонь, который очищает.
Наставления его отца, сильного и справедливого гиганта, когда они скакали
ночью, чтобы исполнить Божью справедливость над теми, кто присоединился к
еретической доктрине Реформы.
Черными были те ущелья, где он занимался темными играми, где речь шла о
колдовстве и демонах, с Амбруазиной, золотоглазой девочкой из соседнего
замка. Говорили, что хозяйка замка прижила ее со своим духовником. В этих
странных играх участвовал Залил, молочный брат Амбруазины.
Амбруазина, ставшая мадам де Модрибур, приходила к нему исповедоваться. Ему
нравилось, что благодаря своему высокому посту исповедника он мог унизить
ее, подчинить себе, хотя она и пыталась соблазнить его, как в прежние
времена; она продолжала грешить с Залйлом, со всеми мужчинами и даже
женщинами.
В детстве он был окружен красивыми и порочными женщинами. Самой худшей, хуже
чем дочь, была мать Амбруазины, великолепная высокая блестящая колдунья,
которая пыталась соблазнить его, совсем юного. Он убежал в духовное училище.
Даже там, в этом убежище, появились женщины-искусительницы. Красивые
благотворительницы, соблазненные прелестью юности.
Он победил в битве со своей плотью. Покаяние, дисциплина, умерщвление плоти.
Его тело стало послушным инструментом, нечувствительным к холоду, жаре,
усталости, вожделению. Господней силой он научился подчинять себе все свои
страхи, свою плоть, человеческие существа и даже самую неуловимую, самую
ловкую дочь колдуньи и проклятого священника. Ей не удавалось поймать его в
свои сети. И все те же лица возвращаются и кружатся, как в застывшем аду.
Он знал Амбруазину, он укрощал ее, как дикого зверя.
Странно, почему он никогда ее не боялся, хоть и знал глубину ее коварства и
ее порочность. Он всегда чувствовал, что они наделены силами
противоположными, но равными. Белая магия и магия черная.
Та, которая оказалась между ними, не принадлежала ни белой, ни черной магии.
Она появилась одинокая и лучезарная, — такой он видел ее, выходящей из
озера среди красноватых осенних листьев.
Предчувствовал ли он, что эта магия носила другое имя и была сильнее, чем их
магии: Любовь. Разве в ней тоже — магическая сила? Он решил бороться с ней
без пощады, ибо это преступно — разрушать установленный порядок, зародить
сомнение.
Он противопоставил друг другу этих двух женщин. Только зло может обмануть
зло.
В их столкновении никто не может одержать победу, — думал
он. — Они нанесут друг другу смертельные раны, ибо обе нечисты. Они
уничтожат друг друга. Их красота, которая скрывает порочную душу, не спасет
их. Они окажутся побежденными, проявят свою истинную сущность, мелкую,
эгоистичную и жестокую
. Но какое-то предчувствие подсказало ему, что он
опоздал, что Амбруазина была побеждена. Произошло нечто, разрушившее его
планы. Он вернулся в Квебек и узнал, что
они
приближаются — мужчина и
женщина, вместе, как и ранее. И он вступил в борьбу — проповедями и
заклинаниями.
Войдя в белую келью отца де Мобежа, он понял, что его жизнь опять
перевернется и что он напрасно боролся с властью Ночи. И больше всего его
мучило, что проницательный де Мобеж разгадал его скрытую слабость.
Вы согрешили против Господнего творения. Вы согрешили против Женщины. Из
духа гордости и стремления подчинить себе. Из-за Мстительности. Против
Женщины...
Женщина — неискоренимое бедствие, о котором говорил его отец. Всегда!
Всегда! Между ним и жизнью, между ним и покоем! Между ним и Богом!
Он начинает размышлять и успокаивается. Есть еще возможность прояснить умы —
это если Жоссеран, его посланец, который приехал на юг, в гавань Пенобекот
дожидаться корабля, вернется с распоряжением отвергнуть территориальные
претензии Жоффрея де Пейрака. Но не будет ли слишком поздно? И эти
ослепленные люди не испугаются?
Во всякой случае, слишком поздно для него, Себастьяна д'Оржеваля, идущего в
страну ирокезов.
Одиночество, окружающее его, предвосхищает одиночество смерти и
мученичества.
А там, в Квебеке, женщина, которую он видел выходящей из воды, и рядом с ней
победитель, который ее любит, говорит это, держит ее в алькове в объятиях,
оба презирают его и насмехаются над ним!
Ненависть овладевает путешественником, он скрежещет зубами и вспоминает то
нечистое наслаждение, которое он некогда испытывал, поражая еретиков своим
карающим мечом!
Пусть она умрет! Пусть она тоже умрет!
Его борода покрылась инеем. Холод пронизывает его, как ледяное лезвие
клинка. Он отдал бы все золото мира, чтобы почувствовать запах горящего
дерева, дыма, выдающего присутствие человека. Но страх перед ирокезами уже
овладел им. В своих толстых перчатках он чувствует свои изуродованные,
бесформенные пальцы.
Он думает:
Только не второй раз! Только не второй раз!
Его наполняет страх
перед ирокезами, перед мученичеством. Он думает с ужасом, что это из-за нее,
женщины, которую он увидел в тот осенний день, его сила оставила его.
Пусть умрет, пусть умрет
, — повторял он.
Пылающая ненависть клокочет в нем. Ведь через эту открытую брешь уходят его
силы, его могущество.
Его наполняет ужас перед предстоящим мученичеством. Воспоминания о пережитых
муках преследуют его.
В ужасе он умоляет:
Только не второй раз, только не второй раз
.
В Квебеке без перерыва продолжались религиозные торжества. В первый вторник
декабря ежегодная месса иезуитов.
3 декабря — месса в честь святого Франциска, второго покровителя страны.
6 декабря — праздник святого Николая.
Во вторую субботу — торжественная служба. В этот день производилось
посвящение в сан священников.
В эти дни на улицах не было видно играющих юных канадцев. Они участвовали в
богослужениях, репетировали рождественские песнопения.
Горожане, хотя и часто посещали церковь, находили время готовить припасы для
рождественского ужина; этот семейный праздник справлялся в полночь, после
богослужения.
Незадолго до рождества священник пришел за маленьким шведом Нильсом Аббалем.
Иезуиты, которые знали, что его усыновил отец Вернон, умерший в Акадии,
попросили его отправить в свой пансион.
Анжелика помогала Иоланте сложить в маленький сундучок одежду ребенка, его
костюм пажа. Но аббат отказался взять его вещи, которые не подходили для
семинарии. Детей там обували и одевали.
Нильс Аббаль послушно покинул дом, несмотря на отчаянные крики Онорины и
Керубина, которые не хотели его отпускать.
Мадемуазель д'Уредан следила из окна за этой маленькой драмой.
Анжелика поцеловала ребенка, шепнула ему на ухо по-английски слова
одобрения. Он казался равнодушным.
Он вернулся в тот же вечер, одетый в свою старую рубашку и штаны, с флейтой
под мышкой. Он вошел и занял свое место у очага как ни в чем не бывало.
Немного погодя прибежал, задыхаясь, старший семинарист. Он сделал ему
выговор. Мальчик согласился с ним пойти.
Он вернулся на следующий день вечером, но на этот раз вместе с Марселэном,
племянником Ромэна де Лобиньера, который воспитывался у ирокезов.
В этот раз была темная ночь, и шел густой снег.
— Малыши, что я буду с вами делать? — спросила Анжелика, глядя на
них, сидящих бок о бок у очага в компании с негритенком Тимоти, который,
одетый в свой красный кафтан, дополнял этот образ странствующего детства.
Вечером, несмотря на то, что снег продолжал идти и улицы были почти
непроходимы, семинария послала молодого шестнадцатилетнего парня по имени
Эммануил Лабор.
Анжелика его видела, когда он ежедневно сопровождал юных семинаристов через
Соборную площадь к иезуитам. Он был по происхождению нормандец, блондин с
располагающей физиономией, всегда улыбающийся. Он собирался стать
священником и оплачивал свои уроки, занимаясь с детьми. В возрасте от восьми
до десяти лет он был пленником ирокезов. Поэтому он понимал бунт Марселэна,
ребенка, который страдал от того, что его запирали.
Его питомец сидел у очага с книгой на коленях и читал вслух
Мученичество
святых Туниса: святого Сатурнина, святой Перепетуи и святой Фелиции
.
Он не только говорил, не только читал, но он читал даже по-латыни.
— Этот малыш всех обманул, — сказал Элуа Маколле. — Господа в
семинарии не могут справиться с частичкой ирокеза в этом блондинчике.
Тут опять постучали в двери, и входящий снежный ком оказался Ромэном де
Лобиньером, которого духовные отцы заставили проявить родственные
обязанности и отправиться на поиски племянника.
На следующее утро под эскортом трех энергичных людей, яростно работавших
лопатами, Анжелика вместе с Ромэном де Лобиньером, Марселэном и Нильсом
Аббалем отправились в монастырь иезуитов, куда их призвали.
Она не была там после столкновения по поводу медведя Виллобая. Она
возвращалась как друг. Ее предубеждение против отца де Мобежа рассеялось.
При встрече присутствовал Ломени-Шамбор. Отец де Мобеж изложил суть дела. По
всей вероятности, отец де Вернон окрестил маленького шведа, когда усыновил
его, но, поскольку это не было твердо установлено, решили повторить над ним
этот обряд и дать ему христианское имя. Шевалье де Ломени предложил быть
крестным отцом. Если мадам де Пейрак согласится стать крестной матерью, она
может принять участие в судьбе мальчика. Ребенок уже относился к ней, как к
матери. Если он не будет чувствовать себя брошенным, он легче согласится
остаться в семинарии и стать набожным Божьим слугой.
Что касается молодого Марселэна, поскольку мадам де Пейрак сказала, что она
охотно возьмет его к себе, он может зимой приходить к ней ночевать, как
другие дети, родители которых живут в городе; у него не будет тогда чувства,
что он безвыходно заперт в четырех стенах. В конце мая все семинаристы
переедут в Бопре, где находится летняя резиденция епископа, названная
Большой Фермой. Вокруг нее расположены строения, где содержатся животные.
До осени дети будут жить на свежем воздухе, совершая прогулки, занимаясь
сельскохозяйственными работами, а также ремеслами — работами по металлу и
дереву, скульптурой и рисованием. Епископ основал там, настоящую академию
художеств, и все воспитанники ожидали с нетерпением отъезда на Большую Ферму
у подножия Скалы Мучеников.
Обратившись к Нильсу и Марселэну, отец де Мобеж прочел им краткое
наставление. Он пояснил, какие решения были приняты на их счет, рассказал,
как о них позаботились и как им будет хорошо и привольно на Большой Ферме, и
попросил их быть послушными и хорошо учиться.
Они ушли вместе с де Ломени и де Лобиньером. Настоятель иезуитов хотел
сказать мадам де Пейрак несколько слов наедине.
Она спросила себя, не будет ли он говорить о своей прошлой дружбе с графом
де Пейраком.
Но это было не в характере иезуитов, их усилия были в основном направлены на
спасение душ.
— Во время Рождества, — сказал он, — мы часто молимся у
алтарей. Не хотите ли вы получить отпущение грехов, чтобы вы могли
присутствовать при богослужении с миром в душе.
Анжелика, сначала изумленная этим предложением, поспешила принять его с
благодарностью.
Она опустилась на колени и прочла покаянную молитву, а отец де Мобеж
перекрестил ее и дал ей отпущение грехов.
— Это — до начала поста, — уточнил он.
Анжелика была благодарна отцу де Мобежу. Если бы были только такие пастыри,
как он, наверно, весь Китай признал бы Христа, его проповедь любви,
терпимости и высшей мудрости.
— Отец мой, — попросила она, — Монсеньер епископ советовал
мне найти себе исповедника. Мне бы хотелось ему сказать, что я ваша
кающаяся.
— Скажите это Монсеньеру, мадам, — ответил настоятель иезуитов,
кивнув по-китайски головой, — я в вашем распоряжении.
Пришло Рождество. Закат этого святого дня угасал в голубоватой морозной
дымке. Во всех окнах зажигались свечи, а над дверями заканчивали
приколачивать в форме звезды еловые ветви.
На улице стояли запахи рождественского ужина. Десять часов вечера. В храмы
идут семьями, неся с собой фонари. Скорее по традиции, чем по необходимости.
Эта зимняя ночь в Канаде сияла. Серебряный диск луны посылал свои лучи на
чистейший снежный покров, на котором чернели островерхие крыши домов и
храмов.
Из освещенного собора доносились звуки органа. Казалось, они доносились из
молчаливых просторов, стремящихся соединиться с людьми во всемирном
ликовании. Казалось, что светлые ангелы поют небесными голосами.
Весь город и все поселения вдоль по реке были на улицах.
На санях, на снегоступах, пешком — все обитатели поселений выходили из лесов
и прибывали либо по Большой Аллее, либо по улице Святого Иоанна или Святого
Людовика.
Они шли в сопровождении музыкантов, которые, войдя в город, начали играть на
различных народных бретанских инструментах. Прийти послушать торжественную
рождественскую мессу в соборе Нотр-Дам Квебека — это был праздник, который
могла отменить только снежная буря.
Пришли и обитатели Орлеанского острова. Обычно они мало общались с
континентом
. Они неохотно покидали свой остров, даже свои жилища, где они
жили семейными кланами. Их остров был их королевством. У них была репутация
колдунов, потому что в разных сторонах острова люди сообщались между собой
при помощи индейских дымов и потому что летом на берегу виднелись блуждающие
огни. Их главной представительницей была Элеонора де Сан-Дамьен,
владетельная дама, у которой был уже четвертый муж. Очень красивая,
черноглазая, говорили, что она происходит из Аквитании, и гасконцы, которые
не были еще с ней знакомы, пришли ей представиться, в том числе и граф де
Пейрак, которого представил де Фронтенак.
В эту рождественскую ночь жители, приехавшие из разных провинций Франции,
показывали свои традиционные наряды. Многие женщины надели костюмы
местности, из которой они происходили, — самые красивые наряды своих
бабушек и матерей — их свадебные вещи, вышитые передники, броши, юбки и
кофты. И Сюзанна, молодая женщина, родившаяся в Канаде, была одета в плащ из
красного сукна толщиной в экю, традиционный подарок для новобрачной со
времени средневековья, для приобретения которого иногда разорялись. Ее муж,
эмигрировавший из Франции, когда он был молодым холостяком, привез для своей
будущей жены это красивое старинное одеяние. Много поколений оно переходило
к старшему сыну в роду.
Не сговариваясь, люди собирались
землячествами
, узнавая друг друга по
говору, по акценту. Аквитанцы, нормандцы, бретонцы, вандейцы и жители других
прибрежных областей, из которых вышло много иммигрантов, а также и парижане,
очень различные по характеру, но сближенные большим городом — Парижем, в
тени которого они родились.
Рыцари Мальтийского ордена, четыре или пять его собратьев, которые жили в
Квебеке, собрали вокруг себя военных и старых солдат, которые воевали в
Средиземноморье. После третьей мессы они собирались пойти выпить турецкого
кофе в заведении Левантинца. Члены знатных семей, происходивших от первых
поселенцев, из которых многие еще были живы, с важностью патриархов заняли
свои скамьи.
Так, лицом к алтарю, расположилось общество Квебека. Восковые ангелы в
шелковых одеяниях и больших завитых париках парили на концах нитей над
младенцем Иисусом в колыбели, над одетыми в великолепные облачения Девой
Марией и Святым Иосифом. На шесть дней позже туда поместят царей волхвов.
Осел и бык были вырезаны из дерева и покрашены один в серый, другой в рыже-
коричневый цвет. Это были произведения столяра ле Бассера и художника брата
Луки Две скрипки и флейта играли менуэты в то время, когда не звучали орган
и хор.
В полночь красивый голос городского геральда пропел:
Родился божественный
младенец, играйте, гобои, пойте, волынки
, и всем этот голос понравился
больше, чем когда он оглашал приказы, стоя на своем перевернутом бочонке.
С подобающей торжественностью отслужили три мессы.
Однако несколько раз участникам мессы приходилось греть руки у маленькой
жаровни, выполненной в форме кадильницы и расположенной сбоку от алтаря.
Холод был жесток, но благочестие его превозмогало. На последнюю мессу
мадемуазель д'Уредан принесли в портшезе. Мадам де Меркувиль прислала его ей
со своими лакеями. Она оставалась в портшезе, который поставили слева перед
статуей Св. Иосифа. Ей завидовали, она поставила туда грелку с кипятком, что
спасало ее от ледяного холода церкви, с которым напрасно боролись несколько
печей и множество горящих свечей. Мадемуазель д'Уредан видела всех, весь
спектакль. Она собирала воспоминания на целый год.
После последнего благословения верующие, замерзшие, усталые, жаждущие
обрести теплые дома и полные столы, бросились к выходу. Вскоре стало
невозможно пройти.
Над толпой было слышно ржанье лошадей, которые ожидали на площади.
Анжелика потеряла из виду своих спутников. Онорина и Керубин, которых несли
Иоланта и Адемар, уже спускались по лестнице и шли домой.
Анжелику оттеснили к боковой двери. Духовенство, сняв облачения, также,
вышло.
Епископ хотел пройти до семинарии вместе с толпой верующих. Анжелика
терпеливо ждала, опершись о косяк двери, разглядывая при свете фонарей лица
знакомых, красные и закутанные. Они весело переговаривались.
В этот момент она почувствовала, что ее крепко обняли за талию. Она подняла
глаза, готовая наказать наглеца, и узнала взгляд голубых глаз герцога де
Вивонна.
— Соизволите ли вы наконец узнать меня, прекрасная богиня
Средиземноморья?
Он наклонился к ней с улыбкой, наполовину вкрадчивой; наполовину
насмешливой.
Он воспользовался толчеей этой ночи, толпой, подгоняв. мой холодом и
увлеченной другими развлечениями, чтобы подойти к ней, что он не решался
ранее сделать публично.
Она молчала, он настаивал.
— Я знаю, вы меня узнали. Я был бы в отчаянии, если бы нет.
Анжелика была недовольна тем, что она сначала застыла и онемела.
Крики и смех вокруг заглушали слова, которые шептал герцог.
— Кажется, вы боитесь меня, — сказал он, — вы дрожите.
— Это от неожиданности.
— Может быть, от волнения?
— Вы очень самоуверенны.
— А вы очень забывчивы. Вы не вспоминаете наши милые забавы, когда мы
были вместе в Средиземноморье?
— С трудом!
— Значит, вы неблагодарны? Исполняя ваш каприз, я взял вас на борт
своей галеры, и мне это обошлось очень дорого у короля. Без вмешательства
Атенаис мне не удалось бы избежать последствий этой оплошности. Его
Величество продержал меня больше часа в своем кабинете, жестоко упрекая меня
за участие в вашем бегстве.
— Это был хороший поступок, герцог.
Но внезапно Анжелику охватило волнение. За этим знакомым красивым, немного
отекшим лицом, освещенным неверным светом факелов, был Версаль, был король,
такие близкие, что, казалось, обернувшись, она увидит не маленькую площадь,
уставленную санями, а аллеи королевских садов, где бежали курьеры, оповещая
о прибытии короля.
Заметил ли герцог это смятение, которое Анжелика не могла скрыть? Он сильнее
обнял ее, и она поняла, что красивый адмирал по-прежнему полон сил.
Толпа прижала их к дверям, и Анжелика чувствовала, как углы каменного косяка
впиваются ей в плечо. Когда, наконец, люди кончат выходить?..
— Чем вы заплатите мне за ценное сообщение, касающееся двора Его
Величества? Поцелуем?
— Сударь, эта просьба не соответствует ни месту, ни времени.
— Я все же выдам вам этот секрет.
Он прошептал ей на ухо, эта поза была предлогом для того, чтобы почти
коснуться ее щеки.
— Король еще не выздоровел от мадам Плесси-Бельер...
Последовало небольшое молчание, он по-прежнему оставался склоненным к ней,
как будто вдыхал ее аромат.
Но Анжелика оставалась равнодушной. Ей хотелось, чтобы он перестал так
сильно ее обнимать. Прикосновение его руки, одетой в кожаную перчатку, к ее
талии было ей неприятно. Были ли это рассуждения мадемуазель д'Уредан по
поводу неаполитанской болезни, но у нее от этого прикосновения на теле
выступила
гусиная кожа
.
Анжелика попыталась освободиться.
— Герцог, будьте любезны отпустить меня. Вы слишком сильно меня
обнимаете.
Он нахмурился.
— Вы явно холодны со мной. Это — не правильная политика.
В его раздраженном тоне чувствовалась угроза.
— Я мог бы вам помочь.
— Чем именно?
Герцог де ла Ферте подбородком показал на Жоффрея де Пейрака.
— Это с ним вы пытались встретиться в Средиземноморье? Я узнал его по
той дерзости, с которой он пристал к этому берегу с развевающимся
французским знаменем. Он не боится попасть в ловушку? Ведь есть много
причин, чтобы его поймать. Если будут знать об его прошлом.
— Каком прошлом?
— Пиратском прошлом. Он стрелял по галерам короля. Я могу
засвидетельствовать это — или нет — перед Его Величеством.
— И что вы хотите в обмен на ваше любезное молчание?
— Иметь иногда удовольствие встречать вас в Квебеке, чтобы вы не бежали
от меня, как от зачумленного... по непонятным для меня причинам. Мы ведь
нравились друг другу. Ваше пышное появление показалось мне благоприятным
знамением, посланным небом. Так скучно... в этой провинции.
— Однако вы предпочли эту провинцию Бастилии.
— Бастилии!
Он вздрогнул от неожиданности, широко открыв глаза.
— Откуда у вас такая мысль?
— Изгнание в Канаду заменяет иногда ордер на арест, и ваше стремление
сохранить инкогнито...
— Но я не хотел, чтобы мне докучали, — вскричал он, — и это
только временная отлучка. Да, у меня были некоторые неприятности из-за
интриг завистников. Секретарь министра ревновал меня к своей любовнице,
которую я у него отбил. Он сообщил о незаконной торговой сделке, в которой я
имел глупость участвовать. Это не имело большого значения, но разгневанный
министр хотел донести на меня, хотя я и шеф-адмирал, и составить на меня
обвинительное заключение. Надо затруднить его задачу — не являться по его
вызову, не отвечать на вопросы. Меня будут искать — а я буду в Турции, в
Алжире — да мало ли где. Дело затянется. Для того чтобы оправдать мое
отсутствие после всего случившегося, я получил от Кольбера распоряжение о
тайном расследовании в Канаде: выяснить возможность защиты ее морскими
силами. Весной я могу возвратиться.
— Вы считаете, министр будет меньше разгневан?
— Нет, но, возможно, он забудет... или умрет.
Он расхохотался.
— Мне показалось, — сказала Анжелика, — что вас подозревали в
намерении отравить короля.
Герцог изменился в лице, глаза его вылезли из орбит.
— Что вы говорите? — прошептал он сдавленным голосом. — Вы с
ума сошли. Откуда дошли до вас такие слухи?
— Сударь, вы мне не дает
...Закладка в соц.сетях
