Жанр: Любовные романы
Слишком много подозреваемых
...им и слишком
запоздалым. Принципиальность, конечно, соблюдать хорошо и благородно, но она
чаще всего не приводит ни к каким результатам. Вы со мной не согласны?
Ультиматумами людей не проймешь.
— А почему вообще, как вы думаете, возникла ситуация, когда члены
комиссии выступили против Генри Льюиса?
— Думаю, что если бы вы спросили кого-нибудь, то вам привели бы
причины, не имеющие ничего общего с цветом его кожи. За исключением Клио. Я
отдаю должное этой женщине за то, что она была, во всяком случае, искренна.
Остальные прибегают к эвфемизмам типа:
Он и его жена чуждаются общества
,
или
У нас не было возможности как следует узнать его
, или
Он, возможно,
будет приводить в клуб не совсем приятных для нас гостей
... Иные начнут
разглагольствовать о традициях. Так или иначе это все жалкий камуфляж
единственной проблемы. Генри — черный. Они — белые. Они не хотят видеть
черных на своих теннисных кортах. Как бы это ни бесило меня, Клио — и только
она одна — вела себя честно из всей собравшейся там компании.
— Как это назвать? Коллективная паранойя?
— Я не социолог и не психиатр. Но я ясно увидел перед собой группу
супербогатых личностей, не желающих допускать в свой круг кого-то со
стороны. Они руководствуются ошибочным мнением, что, отгородившись от зла,
которым якобы пропитан окружающий мир, сохранят в неприкосновенности свой
малый мирок, свой привычный образ жизни, будут развлекаться, встречаться на
званых обедах и обмениваться новостями, кто на ком женится и кто покупает
дом — где и какой.
Проблема в том, что все их старания обречены на провал, хотя они уверены в
обратном. Никакие деньги не уберегут никого от житейских неприятностей и
бед, от болезней, разводов, от тоски, наконец.
Посмотрите на здешнее молодое поколение. Юнцы слишком много пьют, тратят
родительские деньги на наркотики, а затем мчатся навстречу гибели за рулем
Порше
, подаренного папочкой и мамочкой к шестнадцатилетию своего отпрыска.
Никто уже не стремится достичь чего-нибудь в жизни. А если они не
развлекаются, то не знают, куда себя девать. Двое ребят, которых я знал,
покончили с собой в прошлом году. А где искать корни всего этого?
Джордж сделал паузу, порылся в карманах шорт, отыскал мятый платок, вытер
вспотевший лоб.
— Никто не задается подобным вопросом и пальцем пошевелить не хочет,
хотя и копать глубоко не нужно. Ответ лежит на поверхности. Самоизоляция,
которая приходит с большими деньгами. А они еще страшатся проникновения в
свою среду чужаков — будь то черные, евреи или латиносы... — тех, кто
более удачлив, талантлив, обаятелен и образован, чем они сами. Жители
Саутгемптона образовали свое маленькое государство и выдвинули своих
лидеров. Другим сюда нет доступа.
Внезапно, как бы вспомнив, по какому поводу затеялся весь этот разговор, он
вернулся к личности Клио.
— Как раз Клио Пратт я и имел в виду, говоря о лидерах.
В памяти Фрэнсис всплыла фраза, вышитая на коврике в гардеробной Клио:
Слишком стройных, как и слишком богатых — не бывает
. Вот принцип, по
которому жила Клио и живет люд, населяющий Саутгемптон. Клио добивалась и
того, и другого и на это только не жалела усилий.
— Инакомыслящему одиночке трудно противостоять этой среде, —
продолжал Джордж: — Их цементирует то, что они все схожи. Каждый видит в
своих друзьях и приятелях отражение самого себя. Это укрепляет его веру в
собственную значимость и правоту. Я не в силах здесь что-то изменить. Я
опасаюсь проповедовать свои взгляды. Я плыву по течению, меня несет в общем
потоке, я лишь барахтаюсь иногда как могу. Но с лицемерной маской на
физиономии принимать все, что тут творится, я тоже не в состоянии. Поэтому я
покидаю эти места... с тяжелым чувством, но хотя бы с чистой совестью.
Джордж откинулся в кресле, явно опустошенный этим неожиданно выплеснувшимся
диалогом.
Фрэнсис выждала некоторое время, прежде чем заговорить. После такой исповеди
требовалось помолчать и подумать.
Затем она осторожно спросила:
— Вы были в
Фейр-Лаун
в прошлую субботу?
— Да. Я приехал, чтобы очистить свой письменный стол. С тех пор я там
не был.
— Вы виделись с Клио в то утро?
— Нет. Но я был в здании, когда раздался крик.
— Чем вы были заняты в тот момент?
— Заполнял какие-то бумаги у конторки неподалеку от дамского туалета...
за углом и чуть дальше по коридору. Для такого заведения, как
Фейр-Лаун
,
отставка члена приемной комиссии и добровольный отказ от членства в клубе —
события, чреватые скандалом и разными сложностями. Поэтому на опрометчивого
смельчака, решившегося на такой шаг, наваливается уйма бумажной работы. Я
должен был во многом отчитаться, сочинить приемлемые дипломатические
объяснения. У меня голова шла кругом. Я надеялся разобраться со всем этим до
того, как хлынет толпа после завершения турнира. Мне не хотелось ни с кем
встречаться, ни появляться там еще раз.
— Кто-нибудь вам помогал?
— Там была юная девица за конторкой. В ее обязанности входит отвечать
на телефонные звонки. Директор клуба через нее передал мне документацию и
таким образом вежливо самоустранился.
— Что вы делали, когда раздался крик?
— То, что, по моему разумению, сделал бы всякий. Побежал туда, откуда
он послышался. В туалете увидел кричащую женщину, затем Клио на полу в
открытой кабинке. Я пытался привести ее в чувство, хлопал по щекам, но
бесполезно. Проверил пульс — его не было. Джек Ван Фюрст появился там сразу
вслед за мной. Он побежал звонить 911. Я остался при Клио, но к ней больше
не прикасался. Когда прибыла полиция, я рассказал им то, что и вам сейчас.
— Кому еще вы рассказывали о происшедшем?
— Только полиции. Честно говоря, у меня появилось столько своих личных
проблем, что я почти ни с кем не вижусь.
— А с Генри Льюисом?
— Я говорил с ним после того, как ему было отказано в приеме, но ничего
хорошего это никому из нас не принесло. Наоборот. Я неоднократно пытался
опять вызвать его на разговор, но жена Генри каждый раз сообщала мне через
дверь, что его либо нет, либо он слишком занят. Достичь взаимопонимания с
ним не удалось, а раз так, я махнул рукой. А теперь пришло время и мне
уехать.
— Куда вы собрались?
— Думаю податься на юг, на отмели Северной Каролины. Рассчитываю купить
там домик на побережье. Поживу у океана, порыбачу. Это моя страсть. Таковы
ближайшие планы. Дальше вперед не заглядываю. Жене останется квартира на
Манхэттене.
— И вы расстаетесь со всем этим без сожаления? — Фрэнсис
оглянулась по сторонам.
—
Это
, как вы выразились, не стоит того, чтоб о нем жалеть и брать с
собой...
— В новую жизнь? — улыбнулась Фрэнсис.
— Слишком сильно сказано, но... пожалуй, что так. — Он тоже
улыбнулся слегка застенчиво.
Она встала, протянула ему руку. Он задержал ее руку в своей чуть дольше, чем
принято между людьми, которые еще как следует не успели познакомиться.
— Спасибо, что уделили мне время.
— Желаю удачи в вашем расследовании.
Отъехав немного от дома Уэлча, Фрэнсис остановила машину у обочины. Беседа с
Уэлчем, его исповедь странно подействовали на нее. Почему-то ей стало душно
на этой продуваемой теплым, напоенным цветочными ароматами ветерком улице,
среди этих домов за высокими оградами. В ней проснулось желание бежать
отсюда, бросив все, оборвав все нити и привязанности, желание, сходное с
тем, какое овладело Уэлчем в переломный момент его жизни.
Может, Малкольм был прав? Может, ей и вправду следует держаться в стороне, а
не копаться в личной жизни людей, чьи пути пересеклись с дорожкой, по
которой следовала Клио к своему трагическому и в чем-то грязному,
вызывающему чувство брезгливости концу.
Фрэнсис обожала отца и не любила мачеху. Но эти двое, две души, слившиеся
воедино, жили в своем, отдельном от Фрэнсис и, в общем-то, чуждом ей мире.
Сдирать с него покровы, обнажать его сущность — не кощунственно ли для
дочери?
Казалось, что Ричард не сдвигался с того самого места, где они расстались
двадцать четыре часа назад. На нем был тот же черный костюм, та же белая
рубашка и серый галстук — все то, во что одела его Блэр для похорон Клио.
Еще резче обозначились под глазами, испещренными красными прожилками, темные
мешки. При ярком солнечном свете кожа на лице казалась мертвенно-серой.
Лили, присевшая на кушетке неподалеку, держала на коленях поднос с
сандвичем, салатом и сыром на тарелочке. Очевидно, она, расставшись с
надеждой убедить его что-нибудь поесть, все же упорно отказывалась унести
поднос обратно на кухню.
— Прости, что я вчера не возвратилась сюда, — начала Фрэнсис
мягко, чтобы не потревожить отца.
Ричард не проявил никакого видимого интереса к ее появлению, словно он ее не
услышал или даже не заметил, что кто-то еще находится в комнате. Фрэнсис
переглянулась с Лили. Та поджала губы и передернула плечами. Она тоже
выглядела изможденной.
— Я хотела вернуться, но со столькими людьми мне пришлось встретиться и
переговорить, что все затянулось допоздна. Расследование этого требует.
Отец не пошевелился.
— Блэр оставалась здесь с тобой? Ведь так? Молчание.
— Блэр уехала совсем поздно, — сообщила Лили.
— Я беседовала с Льюисами, с Генри и Луизой. — Фрэнсис встала
прямо перед ним.
Отец смотрел невидящим взглядом, как бы сквозь нее, не шевелясь и никак не
реагируя на ее слова.
— Луизу ты знаешь. Ребенком она часто играла с Блэр.
— У них был домик на чердаке, — вдруг произнес Ричард, делая большие паузы между словами.
— Ну да, помню. Из желтого картона. Того же цвета, что и такси.
Она надеялась, что воспоминание вызовет у него улыбку, но никакой реакции
вообще не последовало. Все же она решилась:
— Мне нужно спросить у тебя кое-что. Мне не хочется задавать этот
вопрос, но придется. Почему Клио была так настроена против приема Льюисов в
клуб?
Ричард молчал. Лили поднялась с места и удалилась, забрав с собой поднос и
предупредив, что в случае нужды ее можно вызвать с кухни.
— Давай поговорим об этом, — попросила Фрэнсис отца. —
Пожалуйста.
Взгляд Ричарда не оживился, остался пустым, но все же он заговорил. В голосе
его чувствовалось напряжение, слова давались ему даже с большим трудом, чем
обычно.
—
Фейр-Лаун
не готов к приему черных... Мы допустили сперва
католиков... в 1979-м... И Саутгемптон сразу стал другим. Несколько лет
назад к нам пришел первый еврей. Многие были против. Мы не хотели устраивать
здесь у себя второй Голливуд. Мы не хотели превратиться в Ист-Хемптон, в
котел, где бурлит непонятно какое варево...
Фрэнсис раздражал медленный, размеренный тон отца, но, боясь спугнуть его,
она замерла на месте.
— Клубу нужно время, чтобы приспособиться к переменам.
Это была уже целая философия, убежденность, пропитавшая его мозг до самой
последней клеточки. Стали ли взгляды этой пары — Ричарда и Клио — причиной
расправы над женщиной, целеустремленной, наглой и упрямой, но ослепленной
верой в собственную правоту? Неважно. Фрэнсис вдруг потеряла интерес к
расследованию. Но выслушать отца, дать ему возможность исповедоваться было
необходимо.
— Наше решение было на пользу Генри. В клубе его бы подвергли
остракизму. Тебе не понять, что это такое. И никому не понять — пока он не
испытает это на себе.
Впервые Фрэнсис слышала от отца не признание, нет, а лишь намек на то, что
на его жизненном пути попадались и ухабы.
— А чем провинился Генри? Он хотел лишь быть таким, как вы.
— Хотеть мало. Надо таким быть.
Ричард облизнул пересохшие губы и снова заговорил:
— Я не жду от тебя понимания. Ты избрала себе жизнь, отличную от нашей.
То, что мы ценим, для тебя даже не деньги, а мусор.
Его обвинение было явно несправедливо, но Фрэнсис не собиралась спорить с
отцом.
— А ты хорошо знаешь Генри Льюиса? Ты был согласен с Клио и поручил ей
угробить его кандидатуру?
Жалость и уважение к отцу пропадали, словно вода, впитываемая в пересохшую
землю.
— Тебе было когда-нибудь стыдно? — с нежданной энергией вдруг
задал ей вопрос отец. Куда подевалась его немощь? Слова прозвучали четко.
— Стыдно? — Она растерялась. — При чем тут это?
— Ты не поймешь то, что я хочу сказать, если не узнаешь, что такое
стыд. Найди определение, расшифруй этот термин, — потребовал Ричард с
настойчивостью одержимого и с внезапной вспышкой энергии.
— Чувство вины, неловкость... — Фрэнсис искала подходящие слова,
но ее фантазия иссякла, Ричард же медленно приходил в себя и накапливал силы
для продолжения беседы.
— Клио была личностью более сложной, чем она казалась тебе или твоей
сестричке. Я знаю, какое у вас сложилось о ней мнение. Я знаю, что вы не
были от нее в восторге и даже больше — ее не любили. Но вы не догадывались,
а я это знал, что у нее было множество пристрастий.
— Да уж, конечно... — начала было Фрэнсис, но отец остановил ее
одним движением бровей на мертвом, похожем на маску, лице.
— То, что я скажу, покажется тебе бредом старого больного человека.
Чтобы понять меня, тебе требуется отступить на шаг, взглянуть на нас с Клио
со стороны, отрешиться на момент хотя бы от морали, от правил, которые ты
себе вбила в голову.
Фрэнсис было обидно выслушивать такое, но она опасалась прервать приступ
откровения, посетивший отца, оборвать его исповедь и ввергнуть обратно в
молчание.
— У Клио была болезнь. Пострашнее, чем рак. Люди сочувствуют
онкологическим больным. Это правильно... Это в порядке вещей...
Ричард внезапно умолк, и его веки сомкнулись, но он продолжал говорить,
только его речь становилась все более бессвязной:
— Это проявилось после смерти Джастина. Она была уверена, что Генри
Льюис знает о ее болезни. Она стыдилась ее и стала почти невменяемой... Она
не верила, что он сохранит врачебную тайну...
О чем он говорит? С Клио все было в порядке, медэксперт после вскрытия не
докладывал о каких-либо отклонениях.
— После того как со мной случился удар, положение стало еще серьезнее.
Клио пришлось нелегко... Она была убеждена, что теперь, в свой черед, и ее
постигнет нечто ужасное. Сперва Джастин, затем я...
В своем воображении она уже потеряла нас обоих. Она сама нагромождала
страхи... Сначала это были ночные кошмары, но Клио придавала им большое
значение, как предсказаниям. А уж затем принимала любой приступ головной
боли за разрушение мозга, а боль в пояснице как симптом костного рака.
И во всем она предчувствовала трагедию. Если какой-то гость запаздывал, она
подозревала самое худшее, твердила об автокатастрофе. Это было нелепо. Я
поначалу не обращал на это внимания. Я был занят работой. Я делал деньги.
Позже, когда ей стало хуже, меня самого постигло несчастье.
Как бы иллюстрируя то, что с ним произошло, Ричард с усилием вытянул
дрожащую руку, которая через долю секунды упала ему на колени.
— Я уже не мог разубеждать Клио, а она все больше поддавалась страхам,
упорствовала в своих нелепых предчувствиях. Я попросил Маршалла Банкрофта,
своего старого друга, навестить меня. При встрече я рассказал ему всю правду
о Клио. Я был беспомощен, но мой старый друг согласился мне помочь. Он
обратился к Генри, мужу своей дочери, как к влиятельному лицу в медицинских
кругах. Генри порекомендовал знакомого и надежного в смысле
конфиденциальности психиатра. Ведь нам трудно стало доверять кому-либо, даже
врачам... вот мы и оберегали себя. Клио упорно отказывалась от встречи с
врачом. Она предпочитала, чтобы ее считали личностью, не подверженной
эмоциям... в отличие от твоей матери...
Внезапный зигзаг мысли и воспоминание Ричарда о своей первой супруге
озадачили Фрэнсис, но она решила не прерывать вопросом речь отца, раз уж та
прорвалась сквозь давно воздвигнутые плотины.
— А сама Клио говорила Маршаллу Банкрафту о своих проблемах?
— Нет. Я передал ей наш разговор с Маршаллом, и она возмутилась. Я
убеждал ее, что Маршалл друг и ему можно полностью довериться, что его рот
будет на замке. Наконец я уговорил ее посетить психиатра.
— Доктора Прескотта? — спросила Фрэнсис, вспомнив фамилию врача,
выписавшего Клио рецепт на нардил.
— Да, Прескотт... Клио стала посещать его раз в неделю, иногда чаще. Он
прописал ей лекарства. Она обрела себя, начала снова показываться на людях,
втянулась в дела компании. Она выглядела довольной... временами, и даже
более энергичной, чем прежде.
Понятно, но при чем здесь стыд?
— терялась в догадках Фрэнсис, не увязывая
начало разговора с его продолжением.
— Хотя общение с врачом явно пошло ей на пользу, Клио теперь
занервничала по другому поводу — как бы это не выплыло наружу. Вот поэтому
она не пожелала, чтобы Генри появлялся где-то рядом с нею или даже в кругу
ее знакомых. Она боялась, что Генри начнет распускать о ней сплетни.
О боже, это действительно паранойя
, — подумала Фрэнсис. Рассказ отца,
в котором каждое слово отделялось от последующего долгими, мучительными для
говорящего и для слушателя паузами, подействовал на нее угнетающе.
— А Генри был осведомлен о ее состоянии?
— Не уверен. Я с ним не беседовал ни разу, да и Маршалл тоже о нем не
упоминал. Вполне возможно, что он спросил совета у Генри, не называя имени
Клио.
— А почему, как ты считаешь, для Клио так важна была секретность?
— Ты плохо знала Клио, но в чем-то вы схожи. Она никого не подпускала к
себе слишком близко. Ее пугал тесный контакт, пугало собственное прошлое...
и будущее тоже... по разным причинам. Сохраняя дистанцию, она оберегала свое
я
. Ты такая же.
Внезапный переход разговора с Клио на нее саму удивил Фрэнсис. Нарочно ли, с
определенным намерением поступил так отец или это вышло спонтанно? Она
попыталась прочитать ответ в его глазах, но они оставались пустыми.
— Мы прожили с Клио тридцать лет. Она ни разу не задела моих чувств, ни
разу не причинила мне душевной боли. Я надеюсь, если б ее спросили, то она
то же самое сказала бы про меня. Счастливее, чем с нею, я никогда не был...
Фрэнсис не могла точно определить, сравнивает ли отец Клио с Аурелией или
просто объясняется покойной жене в любви. Но какое это сейчас имело
значение?
— И хотя врач и прописанные им средства ей помогли, в ней все равно
оставался страх потери контроля над своими эмоциями, — размеренно,
словно робот, продолжал выдавливать из себя слова Ричард. — Она
заглушала свои страхи, проявляя силу воли, к примеру, берясь за штурвал в
Пратт Кэпитал
. Она потратила много часов, вникая в суть того, что там
происходит, бросая вызов Майлзу и принимая решения самостоятельно. Вдобавок
она еще строила для меня это крыло. Она хотела, чтобы я жил в покое и
просторе, под круглосуточной опекой медсестер, чтобы продлить дни моего
пребывания на этой земле. Ей была невыносима мысль, что я мог умереть раньше
ее.
Фрэнсис видела, как в уголках отцовских глаз копятся слезы.
— И все-таки я не пойму, при чем тут стыд, зачем ты произнес это
слово? — решилась все же спросить она.
— Стыд — это слабость души, неспособность воспринимать себя таким,
каков ты есть. Клио стыдилась своего душевного недуга, считая его
несовместимым с положением в обществе, которого она достигла. Она всегда
была красивой и сильной и старалась сохранить эту силу и красоту хотя бы в
глазах окружающих, но боялась, что ее слабость откроется.
— А началось все со смерти Джастина?
— Возможно, — кивнул Ричард. — Что-то было не так еще
раньше... задолго до того рокового дня. Вспомни ее отношения с вами, тогда
еще совсем маленькими девочками. Клио от всей души хотела полюбить вас, но
ты лучше, чем кто-либо, знаешь, во что все это выливалось.
Было ли это позднее раскаяние отца за то, что он не осуждал тогда, в
прошлом, поведение Клио? Сколько вопросов по этому поводу она могла бы ему
сейчас задать.
Но не успела Фрэнсис набраться мужества, чтобы начать спрашивать, как Ричард
заявил:
— Я устал.
Против этого нечего было возразить.
— Подумай о том, что я тебе сказал, — прощаясь, попросил отец.
— Конечно. Прости, что я утомила тебя. Многое из сказанного и
недосказанного будет теперь преследовать Фрэнсис в ближайшие дни и ночи.
Над входной дверью коттеджа Блэр в Сог-Харбор горел старинный садовый
фонарь. Гостеприимный огонек манил к себе, и, измотанная встречами и
разговорами сегодняшнего дня, Фрэнсис слегка ожила.
— Ой, Фанни, заходи! Как раз поспела к ужину. Джейка не будет, но ты
увидишь кое-кого, с кем я давно хотела тебя познакомить.
Предварительно позвонив и услыхав бодрый голосок сестры, Фрэнсис уже была
готова к тому, что ее ждет сюрприз.
Блэр вышла на крыльцо и махнула рукой, приглашая сестру войти. Ее изящный
силуэт четко вырисовывался, подсвеченный со спины, и Фрэнсис подумала, что
даже это было заранее продуманная мизансцена, рассчитанная на то, чтобы
произвести на сестру впечатление.
Вслед за Блэр в освещенный круг ступил высокого роста мужчина с ниспадающими
на плечи длинными черными волосами, в бирюзовой рубашке, расстегнутой вплоть
до серебряной пряжки на мускулистом животе.
— Фанни, Фанни! Как мы рады, что ты здесь с нами, — твердила с
хорошо сыгранным восторгом Блэр. — Познакомься, это Марко. Он
феноменальный скульптор. Я тебе о нем рассказывала. Марко, это моя сестра
Фрэнсис. Все зовут ее Фанни.
Фрэнсис шагнула вперед и пожала протянутую ей сильную руку. У Марко были
длинные, гибкие и горячие пальцы. Глаза его излучали магнетизм. Ей
захотелось отвернуться, избежать его пристального взгляда.
— Рада познакомиться с вами, — произнесла она достаточно
нейтрально.
— Обоюдно. Я тоже рад.
— Блэр говорила, что вы из Аргентины.
— Правильно. Но в настоящее время я житель Бруклина и выбираю себе
место между двумя этими центрами мировой культуры.
Фрэнсис отметила, что говорит Марко чисто, без всякого акцента.
Они прошли в кухню. Блэр почему-то подталкивала Фрэнсис сзади, словно
опасалась, что сестра передумает и уйдет.
— Марко хочет выпить с тобой стакан вина. Мы уже опробовали некоторые
испанские... Пьем только красное.
На стойке кухонного бара расположилось несколько откупоренных бутылок,
непременные оливки, нарезанный твердый сыр и ломти хлеба из грубой муки.
Фрэнсис с удовольствием сжевала оливку.
Марко повернулся к женщинам спиной и стал колдовать над несколькими
кастрюлями, помешивая их содержимое деревянной ложкой. Кухня заполнилась
восхитительными ароматами — острыми и дразнящими.
— Марко готовит особое португальское кушанье, — кокетливо
улыбаясь, объяснила Блэр.
— Рыба-меч под пряным соусом, — уточнил Марко. — Надеюсь, это придется вам по вкусу.
— Уверена, что так и будет, — сказала Фрэнсис.
— Я собираюсь вытащить сестрицу на верхнюю палубу. Кликни, если что-то
понадобится. — Блэр чмокнула Марко в плечо, чуть прикрытое рубашкой.
Наполнив доверху два высоких стакана красным вином, она вновь вывела Фрэнсис
на свежий воздух, на веранду, обращенную к океану, где два удобных шезлонга
словно поджидали сестер.
— Ну и как он тебе? — прошелестел голосок Блэр. Ветер был
прохладным, непривычным для июля. Фрэнсис сжалась в комочек в шезлонге,
стараясь согреться.
— Он еще и фантастический повар. Ты в этом скоро убедишься.
Блэр явно была на подъеме. Ее белые зубки сверкали, а влажные губы
светились, словно неоновые рекламные трубки. Что привело ее в такое
возбужденное состояние? Мысль о близком богатстве или обретение настоящего
мужчины в лице Марко? Фрэнсис не завидовала сестре и не ревновала к
свалившемуся на Блэр счастью. А может быть, пыталась не ревновать.
— А что Джейк?
— Он меня мало интересует. — Ответ Блэр был лаконичен, но точен.
— У вас что-то разладилось? — поинтересовалась старшая сестра.
— Не что-то, а наша совместная жизнь на дев
...Закладка в соц.сетях
